Измена Бывший под подозрением

— Я не зову тебя разгребать.

— А зачем тогда твой Сомов выдернул меня сюда?!

— Я его не просил. — Глеб поднял на меня глаза. — Клянусь, я его не просил тебя звать. Он сам. Он считает, что ты особенная.

— Особенная, — повторила я с горечью. — Удобная я. Удобная.

Он не ответил. И это его молчание, фирменное, виноватое, было невыносимо, потому что в браке оно сводило меня с ума, и сейчас сводило снова, спустя семь месяцев, будто и не было между нами никакого развода.

___

Я отошла к окну, чтобы не смотреть на него. Постояла, привела дыхание в порядок. И вот тогда, когда злость чуть отступила, во мне заговорил тот холодный профессионал, которого я отрастила за годы при его делах.

Слишком ровно.

Я прокрутила в голове список Сомова ещё раз. Машина. Угрозы. Крик. Следы борьбы. Кровь. Пять пунктов, и каждый бьёт точно в цель, и все они так удобно лежат рядом, что хоть в обвинительное заключение переписывай без правки.

Жизнь так не складывается. Я это знала по сотням его сделок, по десяткам конфликтов, которые разруливала. В жизни всегда что-нибудь торчит, не сходится, выпадает из схемы. А тут всё сошлось. Машина приехала, и её засняли. Угрозы написались, и они сохранились. Крик раздался, и его услышали. Кровь пролилась, и она оказалась ровно на той рубашке, которую не выкинули, а заботливо оставили в корзине для стирки дома, где её непременно найдут.

Будто кто-то аккуратно разложил улики в ряд. Поправил, чтобы лежали ровнее. И отступил полюбоваться.

___

— Глеб. — Я обернулась. — Рубашка с кровью. Где её нашли?

— Дома. В корзине с грязным бельём.

— Ты живёшь один сейчас?

— После развода один.

— Кто к тебе вхож? Кто бывает в квартире без тебя?

Он задумался, и в этой паузе я увидела, что он не понимает, к чему я веду, а я и сама не до конца понимала, просто шла на ощупь.

— Домработница. Мать иногда. Савелий заезжает, у него свои ключи остались с тех пор, как мы делами вместе занимались. Сомов пару раз. А что?

— А то, что человек, который убил женщину в борьбе, не приносит окровавленную рубашку домой и не кладёт её в корзину для стирки, чтобы потом следствие нашло. Он её сжигает. Или выбрасывает за городом. Кто угодно так сделает, даже идиот. А ты не идиот, Глеб, при всех твоих грехах.

Он смотрел на меня, и в его лице медленно проступало что-то, чего там не было минуту назад. Надежда. Страшная, осторожная, как у человека, которому показалось, что в наглухо закрытой комнате потянуло сквозняком.

___

— Ты мне веришь? — спросил он.

— Я тебе не верю. — Я взяла сумку со стула. — Я тебе никогда больше не поверю, заруби это себе. Но я не верю и тому, что мне показывают. А это разные вещи.

— Вероника.

— Что?

Он встал. Подошёл, не вплотную, но ближе, чем стоило, и я уловила, что от пиджака пахнет чужими духами. Не моими. Её, наверное. Кто-то ведь должен был принести ему вещи, и принесли, видимо, не разбирая.

Я отступила на шаг.

— Не подходи.

— Я только хотел сказать… — Он остановился, и впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза, не отводя, не пряча. — Я изменил тебе. Это правда, и я с этим живу. Но я её не убивал, Ника. Что хочешь делай, верь, не верь, но я её не убивал.

Я стояла у двери, держась за ручку, и не уходила, хотя пять минут давно вышли, и три тоже, и всё на свете вышло.

— Я знаю, — сказала я и сама удивилась, что говорю это вслух. — В том-то и беда, Глеб, что я знаю.

ГЛАВА 3.

— Ты должна его спасти. Ты всегда умела разруливать, вот и разрули.

Раиса Ильинична встретила меня на пороге того дома, который тринадцать лет был моим, и не сказала ни «здравствуй», ни «спасибо, что приехала». Она сказала это, повелительно, как говорят прислуге, которая опоздала.

— Здравствуйте и вам, Раиса Ильинична.

— Не время для церемоний. Проходи.

Я прошла. По этому коридору я ходила в тапочках, которые до сих пор, наверное, стоят в кладовке. По этим стенам висели наши фотографии, теперь снятые, остались только светлые прямоугольники на обоях, как следы от снятых повязок.

— Я приехала за документами, — сказала я. — Не за разговором.

— Документы подождут. Сядь.

___

Она усадила меня в гостиной и села напротив, прямая, собранная, с телефоном на коленях, потому что даже сейчас, в беде, она была современной женщиной, которая ждёт сообщений от подруг и отвечает на них между делом. Я тринадцать лет завидовала ей этой собранности. Что бы ни творилось, Раиса Ильинична всё делала аккуратно. Аккуратно говорила, аккуратно одевалась, аккуратно ненавидела.

— Послушай меня. — Она сложила руки. — Я не люблю тебя, ты это знаешь. Ты была удобной женой, не более. Но сейчас мне всё равно, люблю я тебя или нет. Мой сын в беде, и ты единственная, у кого хватит ума его вытащить.

— Удобной женой, — повторила я. Слово царапнуло, как и всё сегодня. — Спасибо. Тринадцать лет в одном слове.

— Я говорю что есть.

— А вы помните, кто привёл в эту семью ту женщину? Кто молчал, пока ваш сын разрушал брак? Вы знали. Вы знали раньше меня и молчали, потому что вам было всё равно, лишь бы у Глеба всё было гладко.

Она не отвела глаз.

— Я мать. Я на стороне сына всегда. Это ты должна была удержать мужа, а не удержала.

___

Меня будто ударили под дых. Не потому что обидно — к её манере я привыкла за годы. А потому что эта женщина умела находить ту самую мысль, которую я и сама себе по ночам шептала, и швырять её мне в лицо в самый неподходящий момент.

Должна была удержать.

Я и держала. Я держала этот дом, его связи, его репутацию, я прикрывала его слабые места на переговорах, я была ему щитом и тылом. А он всё равно ушёл к той, которая ничего не держала, только смотрела на него восхищёнными глазами и ничего не требовала. До поры.

— Знаете что, Раиса Ильинична. — Я встала. — Раньше я разруливала, потому что была женой. Жене положено. А теперь я кто? Объясните. Кто я этой семье?

— Ты всё равно Ларина. — Она тоже поднялась, и мы стояли друг против друга, две женщины, связанные одним мужчиной, которого ни одна из нас не сумела сделать счастливым. — Хочешь ты этого или нет, ты носишь нашу фамилию, и в новостях ты Ларина, и тонуть мы будем все вместе. Так что лучше плыви.

___

Я ушла от неё в кабинет Глеба, чтобы не сказать лишнего и чтобы найти то, за чем приехала.

Кабинет был его весь, до последней мелочи. Я знала здесь каждую полку. Документы по перемещениям, отчёты водителя, путевые листы — всё, что могло подтвердить, где он был в нужные дни, лежало в нижнем ящике, и я опустилась на колени, чтобы его выдвинуть.

Ящик заело. Я дёрнула сильнее, и он выехал весь, вывалив на пол ворох бумаг, а из-под них выскользнул конверт.

Простой почтовый конверт, без марок. На нём её почерк — я не видела раньше её почерка, но поняла сразу, женский, с нажимом, с завитушками. И одно слово: «Глебу».

Я знала, что не должна. Это была чужая переписка, личное, и вообще, может быть, улика. Но руки уже вскрывали конверт, потому что есть вещи, которые сильнее правил.

___

Внутри лежал один сложенный вдвое лист.

Я развернула его и прочитала. Сначала быстро, глотая строки, потом ещё раз, медленно, потому что с первого раза слова не сложились в смысл, отказались складываться.

Она писала, что устала прятаться. Что больше не намерена быть тенью, любовницей, женщиной для удобства. Что она беременна, и теперь всё изменится, хочет он этого или нет. Что у её ребёнка будет фамилия и будет отец, и пусть он наконец решит, кто он, мужчина или трус.

Беременна.

Я сидела на полу его кабинета, среди вывалившихся бумаг, держала чужое письмо и не могла встать.

___

Вот, значит, как. Она ждала от него ребёнка. Та, к которой он ушёл, носила под сердцем то, чего у нас с ним не случилось за все годы, сколько мы ни лечились, ни надеялись, ни плакали по очереди в разных комнатах, чтобы не мучить друг друга.

И первым, что поднялось во мне, была не жалость к пропавшей женщине. Не страх за Глеба. Поднялась чёрная, стыдная, жгучая ревность, такая, что я зажала рот ладонью, чтобы не застонать вслух.

Ребёнок. Он мог стать отцом. С ней мог, а со мной не смог.

А потом — стыд за эту ревность, тяжёлый, удушающий. Женщина пропала. Может быть, мертва. Может быть, мёртв и тот, кого она носила. А я тут, на полу, исхожу ревностью к беременной сопернице, как последняя дура, как та самая брошенная жена из дешёвых историй, которой я поклялась не быть.

Капля упала на письмо и расплылась, размывая её завитушки. Я и не заметила, когда начала плакать. Вытерла щёку тыльной стороной ладони и отвернулась к стене, хотя в кабинете никого не было и прятать слёзы было не от кого.

___

— Ты нашла, что искала?

Раиса Ильинична стояла в дверях. Я не слышала, как она подошла, и быстро сунула письмо обратно в конверт, но по её лицу поняла, что она видела и письмо, и мои слёзы, и всё поняла.

— Вы знали? — Я поднялась, держа конверт. — Про ребёнка вы знали?

Она молчала дольше, чем молчат, когда не знают. Она молчала так, как молчат, когда знают и решают, признаться или нет.

— Знала, — сказала наконец. — Глеб говорил. Я ему сказала, что не верю ни одному её слову. Эта особа на всё была способна ради того, чтобы влезть в семью.

— На всё, — повторила я. — В том числе соврать про ребёнка?

— В том числе.

И в её спокойном, твёрдом «в том числе» было что-то, за что я ухватилась, как утопающий хватается за соломинку, не разбирая, выдержит она или нет.

___

Я держала конверт и читала про себя последнюю строчку, которую запомнила наизусть с первого раза, потому что такие строчки запоминаются сразу и навсегда.

«Если ты не женишься на мне, я уничтожу вас обоих».

Вас обоих.

Не тебя. Вас. Двоих. Я перечитывала это слово и думала, что женщина, которая пишет «вас обоих» мужчине, ушедшему от жены, имеет в виду кого-то ещё. Кого-то второго, кто тоже должен бояться. И этим вторым была не я.

Я сложила конверт и убрала в сумку, к документам, за которыми приехала. Знала, что не должна забирать улику. Забрала.

ГЛАВА 4.

— Стойте у двери и ничего не трогайте. И, если можно, не дышите мне в затылок, я и так знаю, что вы мне не доверяете.

Артём Громов даже не обернулся, когда я вошла в квартиру Миланы Светловой. Он стоял посреди гостиной, чуть наклонившись, и смотрел на опрокинутый стул так, будто стул был ему что-то должен.

— С чего вы взяли, что я вам не доверяю?

— С того, как вы вошли. Вы вошли в комнату следователя, а не в комнату подруги. По вам всё видно.

Это было точно, неприятно точно, и я разозлилась — на его наблюдательность и на то, что он прав.

— Я вошла в квартиру женщины, из-за которой развалилась моя жизнь, — сказала я. — Простите, если без улыбки.

— Вот за это уже можно зацепиться. За честность. — Он наконец повернулся ко мне. — Громов. Меня нанял Сомов. И прежде чем вы спросите: да, формально я работаю на вашего бывшего мужа. Но работаю я на факты. А факты в этой комнате врут.

___

Он был не такой, как я ожидала. Я представляла себе отставного следователя кем-то вроде усталого циника с тяжёлым взглядом. А этот был спокойный, внимательный, с той особой неподвижностью, какая бывает у людей, привыкших долго смотреть и мало говорить. Седина у висков, и в волосах ещё много тёмного. Очки он то надевал, то снимал, разглядывая что-нибудь вблизи.

— Что значит «факты врут»?

— Подойдите. Только смотрите, куда ступаете.

Я подошла. Он указал на стул, на разбитую вазу, на сдвинутый ковёр.

— Вот сцена борьбы. Красивая. Опрокинуто всё, что должно быть опрокинуто в драке. Стул, ваза, перевёрнут столик. А теперь смотрите внимательно. Ваза стояла здесь, на тумбе. Упала вот сюда. Видите осколки?

— Вижу.

— Они лежат кучно. Аккуратной горкой. Ваза, которую сбили в драке, разлетается, осколки разносит по всей комнате, под мебель, в углы. А эти будто кто-то смёл в одно место и оставил. Их не сбили. Их положили.

___

Я смотрела на осколки и не могла не видеть того, что он показывал. Один раз увидев, развидеть было уже нельзя.

— Дальше. — Он перешёл к стулу. — Стул опрокинут спинкой к окну. А вот следы на ковре, две вмятины от ножек. Они ведут не туда, куда упал стул. Стул сначала аккуратно подвинули, а потом отдельно положили набок. В драке так не бывает. В драке вещи падают там, где их толкнули.

— Вы хотите сказать, что борьбы не было.

— Я хочу сказать, что борьбу здесь нарисовали. Как декорацию в театре. Кто-то пришёл в пустую или почти пустую квартиру и обставил сцену. Не торопясь, с чувством. Для зрителя. Зритель — это следствие.

Я медленно обошла комнату, теперь уже глядя её глазами, глазами человека, который ищет фальшь, и фальшь была повсюду, стоило начать её видеть.

— Зачем кому-то это делать? — спросила я, хотя ответ уже шевелился во мне, страшный.

— Чтобы посадить вашего бывшего мужа. Кому-то очень нужно, чтобы Глеб Ларин сел.

___

Я отошла к стене, чтобы перевести дух, и наткнулась взглядом на полку.

Там стояли подарки. Я узнала их сразу, все до единого, потому что половину из них когда-то выбирала сама. Шкатулка, которую Глеб однажды привёз мне из поездки, точно такая же. Часы той же марки, что он дарил мне на годовщину. Он покупал ей то же самое, что покупал мне. Не утруждался даже придумать что-то новое. Просто шёл по проторенной дорожке, по той же, по которой тринадцать лет ходил ко мне.

Я стояла и глотала это молча. Не плакала, нет. Слёзы кончились ещё в его кабинете, над письмом. Осталась только сухая, выжженная злость, которую я держала в кулаке, чтобы не разнести эту полку к чёрту.

— Вам нехорошо? — Громов смотрел на меня.

— Мне прекрасно. — Я отвернулась от полки. — Показывайте дальше.

Он не стал лезть с сочувствием, и за это я была ему благодарна больше, чем за что-либо за весь этот день.

___

— Здесь, — сказал он, открывая шкаф. — Вот это интереснее всего.

В шкафу, под стопкой одежды, лежала папка. Громов вытащил её затянутыми в перчатку пальцами и раскрыл на столе.

Бумаги. Я наклонилась и в первую же секунду поняла, что это не любовные письма и не личное.

— Это документы компании, — сказала я. — Закрытые. Внутренние.

— Вы уверены?

— Я тринадцать лет читала такие документы. Это финансовая отчётность по проекту. И не текущему. Старому. Видите дату? Это проект давнишний, его давно закрыли. — Я листала, и внутри у меня всё подбиралось, как перед прыжком. — Откуда у неё это? Она руководила продвижением. Рекламой. У неё в принципе не могло быть доступа к таким бумагам. Это уровень совета директоров.

— Значит, кто-то ей их дал.

— Или она их украла. Но красть такое наугад нельзя. Нужно точно знать, что ищешь, и точно знать, где лежит. Эти бумаги ей кто-то принёс. Готовыми.

___

Громов смотрел на меня с новым выражением, и я поняла, что прохожу какую-то его проверку.

— Вы быстро соображаете, — сказал он. — Сомов не преувеличил.

— Сомов вообще много обо мне говорит для человека, с которым я не знакома.

— Он говорит, что вы единственная видите в этом деле человека, а не схему. Я начинаю понимать, о чём он. — Громов закрыл папку. — Эти документы — ключ. Не к убийству. К мотиву. Кто-то втянул эту женщину в игру с бумагами старого проекта. Дал ей в руки то, чем можно шантажировать. А когда она стала опасна, убрал её и подвёл всё под Глеба.

— И этот кто-то имеет доступ и к её квартире, и к закрытым документам компании, и к машине Глеба.

— Узкий круг, правда?

Я молчала. Круг был узкий. Слишком узкий. И я уже знала, что в этом круге есть человек со своими ключами от квартиры Глеба, оставшимися с тех пор, когда они вели дела вместе.

___

— Я пойду. — Я взяла сумку. — С меня на сегодня хватит фактов.

— Постойте. — Громов наклонился к тумбочке у дивана, что-то заметив. — Вы это узнаёте?

Он держал на ладони, затянутой в перчатку, серьгу.

Маленькую, золотую, с зелёным камнем. Я смотрела на неё, и пол подо мной поехал, хотя я стояла прочно.

Я знала эту серьгу. Это была моя серьга. Из пары, которую Глеб подарил мне давно, ещё до всего, в хорошие годы. Я потеряла одну из них задолго до развода, перерыла тогда всю квартиру и машину, расстроилась, потому что любила эти серьги. Не нашла. Решила, что закатилась куда-нибудь и пропала навсегда.

И вот она лежала на чужой ладони в квартире пропавшей любовницы моего мужа.

___

— Это ваша, — сказал Громов. Не спросил. Прочитал по моему лицу.

— Моя. — Голос вышел чужой, я его не узнала. — Я потеряла её много лет назад. Ещё когда мы с Глебом были вместе. Дома потеряла, в нашей квартире.

— А оказалась она здесь.

— Оказалась здесь.

Мы оба молчали, и в этом молчании я слышала, как с тихим щелчком встаёт на место ещё одна деталь чужого, тщательно собранного механизма.

Кто-то взял мою старую серьгу, пропавшую годы назад из квартиры, в которую был вхож, и положил её сюда. В квартиру Миланы. Специально. Чтобы рядом с её исчезновением оказалась и я. Чтобы и меня было удобно втянуть.

Громов опустил серьгу в пакет. А я стояла и понимала, что моя жизнь, которую я семь месяцев заново собирала по кусочкам, только что снова перестала быть моей.

ГЛАВА 5.

— Объясните мне, Вероника Андреевна, как ваша серьга оказалась в квартире Светловой.

Одинцова положила на стол прозрачный пакет, и в нём лежала моя серьга, маленькая, золотая, с зелёным камнем, и я смотрела на неё и понимала, что петля, которую вчера я ещё чувствовала на шее Глеба, сегодня затягивается на моей.

— Я не знаю.

— Плохой ответ.

— Зато честный. Я потеряла эту серьгу несколько лет назад. В своей квартире. В той, где жила с мужем. Как она попала к Светловой, я понятия не имею. Я никогда не была у неё дома до вчерашнего дня, когда пришла туда с вашего же ведома, с консультантом защиты.

— Удобно. — Одинцова чуть подалась вперёд. — Серьга теряется, а потом находится у женщины, которая разрушила ваш брак. Многие на вашем месте захотели бы этой женщине зла.

— Многие. Но не я.

___

Она допрашивала меня уже не как бывшую жену. Как фигурантку. Это чувствовалось в каждом вопросе, в том, как она перестала смягчать формулировки.

— Вы встречались с Миланой Светловой? Лично? Хоть раз?

— Нет.

— Звонили ей? Писали?

— Нет. Зачем мне? Я узнала о ней, когда всё уже случилось. Глеб не представлял мне своих женщин.

— Угрожали?

— Кому, ей? — Я смотрела на Одинцову и пыталась понять, верит она сама в то, что спрашивает, или просто отрабатывает версию. — Мария… простите, не знаю отчества. Вы взрослый человек. Подумайте сами. Если бы я хотела навредить этой женщине и подбросила бы ей свою серьгу, я бы что, оставила свою собственную? С моими отпечатками, с моей историей? Я что, по-вашему, совсем дура?

— Иногда люди в состоянии аффекта делают глупости.

— Я семь месяцев живу в состоянии аффекта. И ни одной глупости пока не сделала. Кроме той, что пришла сюда добровольно отвечать на ваши вопросы.

___

Она отпустила меня через час. «Пока» — то же самое «пока», которым меня отпускали в прошлый раз. И с этим «пока» я вышла на улицу и поняла, что больше не свидетель. Я теперь тоже в деле, наравне с Глебом, и кто-то очень постарался, чтобы так вышло.

Меня трясло. Не от страха даже, а от ясности. Вчера это была его беда. Сегодня — наша. Кто-то один большой рукой загребал нас обоих в одну кучу, и в этом был расчёт, холодный, точный, и я никак не могла поймать, в чём именно расчёт, чувствовала только его края.

Я села в машину, поехала домой и всю дорогу смотрела в зеркало заднего вида чаще, чем на дорогу.

Привычка. После таких разговоров начинаешь оглядываться.

___

Возле моего дома стояла машина.

Тёмная, ничем не примечательная, средний класс, каких на любой парковке десяток. Я бы и не заметила её, если бы не одно: она стояла на том месте, где обычно никто не паркуется, потому что оттуда видно и подъезд, и мою машину, и окна.

Я загнала машину на своё место, вышла, нарочно повозилась с сумкой, наклонилась, поправила обувь. Краем глаза следила.

В тёмной машине сидел человек. Один. Он не вышел, не уехал, не говорил по телефону. Он просто сидел и смотрел.

Я пошла к подъезду медленно. И когда я тронулась, тронулась и тёмная машина — не за мной, в сторону, но именно тогда, когда тронулась я. Будто человек убедился, что я дома, и снялся с поста.

Слежка. За мной следили.

___

В подъезде я привалилась к стене у лифта и стояла так, пока сердце не перестало частить.

За мной следят. За мной, Вероникой Лариной, тридцати семи лет, которая всю жизнь была чьим-то тылом, чьей-то опорой, удобной женой, надёжной спиной, а теперь сама стала мишенью в чужой игре, правил которой не знает.

Я достала телефон, чтобы вызвать лифт, и в этот момент он зазвонил.

Глеб.

— Не сейчас, — сказала я вместо приветствия. — У меня был тяжёлый день.

— Ника, послушай. Сомов сказал, что тебя вызывали. Что нашли твою серьгу. Это переходит все границы, тебя нельзя в это втягивать, я что-нибудь придумаю, я не позволю…

— Ты не позволишь? — Я засмеялась, и смех вышел недобрый. — Ты уже всё позволил, Глеб. Ты позволил этому случиться, когда привёл её в нашу жизнь.

___

Лифт пришёл, открылся, я не вошла. Стояла в подъезде, прижав телефон к уху, и из меня полилось то, что копилось два дня и тринадцать лет.

— Где ты был со своей защитой, когда таскался к ней? Где был великий защитник Глеб Ларин, который сейчас всё придумает, когда я узнавала о тебе из новостей? Когда я в одиночку держала лицо перед всеми, кто знал и шептался за спиной? Тебя не было. Ты был занят. У тебя была другая жизнь, новая, молодая. А теперь у тебя проблемы, и ты вспомнил, что есть Вероника, которая разрулит и которую заодно можно прикрыть собой, чтобы выглядеть мужчиной!

— Это другое, — сказал он тихо.

— Для тебя всё всегда другое! У тебя на всё есть «это другое»!

Я задохнулась от собственного крика и замолчала. В трубке было тихо. Он не оправдывался. Опять не оправдывался.

___

— Я еду к тебе, — сказал Глеб.

— Не смей.

— Я уже еду.

Он приехал через двадцать минут, и я встретила его внизу, на парковке, потому что не хотела пускать в квартиру, в своё новое, отвоёванное пространство, где не было его.

Он вышел из машины и пошёл ко мне, и я увидела, что он не спал и эти сутки, что лицо у него серое, что он держится на одной воле, как и его адвокат.

— Уезжай, Глеб. Тебе нельзя ко мне. За мной следят, ты понимаешь? Если нас увидят вместе, будет только хуже нам обоим.

— Тем более я не оставлю тебя одну.

— Я была одна семь месяцев! — Я почти кричала. — Я научилась! Уезжай!

___

Он схватил меня за руку. Не грубо, но крепко, удерживая, и я рванулась, и не вырвалась с первого раза, и от этого взбесилась окончательно.

— Отпусти!

— Ника, послушай меня одну секунду…

— Отпусти, я сказала!

Я вырвала руку и ударила ладонью по капоту его машины, плашмя, со всей злости, так что ладонь обожгло и зазвенело в ушах. Он отступил.

— Уезжай, — повторила я уже тише, потому что на крик не осталось сил. — Просто уезжай. Я не могу тебя сейчас видеть. Не могу, понимаешь?

Он постоял ещё секунду. Потом сел в машину и уехал.

И когда красные огни скрылись за поворотом, я поняла, что почему-то жду, что он вернётся. И от того, что он не вернулся, мне стало больно так, будто он бросил меня заново, второй раз, прямо сейчас, на этой парковке.

___

Я поднялась к себе, заперла дверь на все замки и на цепочку, чего раньше никогда не делала.

Телефон пиликнул. Сообщение. Я открыла, думая, что Глеб.

Номер был незнакомый. Текст короткий.

«Не лезь, бывшая. Будешь лезть — следующей пропадёшь ты».

Я стояла посреди прихожей, в запертой на цепочку квартире, держала телефон с этими словами и понимала, что теперь точно не отступлю. Не потому что смелая. Потому что тот, кто пишет такое, боится. А раз боится, значит, есть чего.

Г