Репатриация

Когда закончился демонтаж наиболее мощных станков, семья Армандо уехала, и остался только Бертран, такой же подросток, как и я, который ходил по холму и продавал хлеб.

– Не хочешь зайти ко мне в гости? – однажды спросила я.

– Сколько мы с тобой не разговаривали? – вместо ответа спросил он, не глядя на меня, семенившую за ним.

– У меня есть велосипед.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал? Я работаю, Аннабелла, я не провожу время, играя в теннис у бассейна.

– В теннис у бассейна больше не играют. Вот уже три месяца, как теннисный клуб закрыт.

– Ага, и поэтому ты надо мной издеваешься.

– Кому ты тут собираешься что-то продать? Здесь никого нет, и я не издеваюсь, а приглашаю тебя.

– Я имею право сюда приходить только с товаром на продажу.

– Но садовника больше нет. Никто не может помешать тебе войти.

– Что ты хочешь?

– Чтобы ты пришел ко мне в гости.

– Нет.

– Да, приходи завтра.

– Я сказал «нет».

– Если не придешь, я скажу отцу, что ты приставал ко мне.

Бертран, за которым я все это время бежала, оглядел меня с ног до головы, посмотрел на мои волосы:

– Считаешь, что тебя могут клеить?

– Но меня пытаются клеить, а ты как думаешь?

– Думаю, что нет. Старики не в счет.

– Завтра.

– Что завтра?

– Приходи завтра.

– Ты невыносима. Ладно, может, и приду.

И назавтра он был здесь, в красивой белой рубашке поло, привезенной из Либервиля во времена, когда завод еще работал и сотрудники туда ездили; не осмелившись войти в сандалиях, он их снял, прошел по коридорам, не задевая стен и без того грязных; и он, Бертран, был здесь, стоял скрестив руки на груди, и я потянула его за собой,

– У тебя такой же дом?

– Нет, меньше.

– А вас еще много в рабочем городке?

– Там никого больше не осталось, если не считать учителя и двух-трех семей, которые пока не нашли работу в других городах.

повлекла за собой по длинному коридору, забежала в спальню, заперла дверь, скинула всю одежду, приблизилась к нему, умоляя поцеловать, но только грудь, совсем немного, ведь я знала, что он хорошо это делает.

– Кто тебе это сказал?

– Микаэла. Так ты не хочешь?

– Нет.

– Да ты боишься женщин, что ли?

Уехала семья Микаэлы, следом – Развана, не приходил больше и Бертран, сбежавший от моего нагого тела, которое я подставила его мужским рукам.

– Аннабелла, тебе и двенадцати еще нет.

– И что с того? Чего ты боишься? Говорю же тебе, я это уже делала.

Но Бертран сбежал.

Передо мной снова был пустой дом, взбирающаяся на деревья трава, мой отец, курсирующий туда-сюда перед журнальным столиком, мой отец, которого раздражало малейшее шарканье обуви,

– Анна, поднимай ноги!

мой отец,

его рубашка, некогда белая,

а теперь порыжевшая от воды из крана, ведь ее больше не фильтровали, от воды вперемешку с грязью.

Больше не было вечеринок, приемов – и мой отец сходил с ума: один среди пустых домов, один у требующего ремонта внедорожника без колес, один за столом перед включенным телевизором, который теперь ловил один-единственный телеканал.

В приступах ярости, какие провоцировало пальмовое вино и общение с продавцами змей, отец терял голову и таскал меня и всяких деревенских девчонок за руку по коридору.

И это вспыхнуло вновь.

Однажды вечером, когда мы чинно, как полагается, ужинали и отец передавал хлеб, Бетти спросила:

– Когда мы поедем за покупками во Франсвиль? У тебя же остались какие-нибудь деньги?

У Бетти, которая старше меня на три года, было хрупкое тело и осипший от попоек с утра до вечера в его компании голос; тельце совсем маленькое – такое крошечное, что при желании я могла бы выволочь его во двор. Еще не женщина, но уже не ребенок, она была достаточно худенькой – важное качество, позволявшее ему везде таскать ее с собой, как собачонку.

Собачонка моего отца заговорила, когда он хотел покоя. Это существо заговорило, отчего отец шибанул кулаком по столу:

– Не знаю, ничего я не знаю, прекрати. Прекрати задавать мне дурацкие вопросы. Ты тупая, что ли? Ты видела, чтобы кто-нибудь от предприятия приходил сюда и приносил деньги? Видела, чтобы кто-нибудь приходил сюда и выдавал мне деньги? Видела, чтобы у меня были деньги?

И вспыхнуло яростное безумие моего отца,

которое мне уже было знакомо и которое продлилось

полгода нашего пребывания в Мунане.

Однажды я возвращалась из школы, где теперь нас училось лишь трое – дочь преподавателя, Бертран да я, – и, поднимаясь на холм в кузове пикапа, услышала повторяющиеся звуки.

Школа находилась в заброшенной местности, куда больше не ходили автобусы. У бывшего контрольного пункта я дождалась попутки, машины демонтирующих заводское оборудование работников, забралась в нее, и вскоре раздались те самые звуки.

Это были выстрелы. Приблизившись к ним, водитель высадил меня из машины, и дальше я отправилась пешком, окольным путем, чтобы обойти место стрельбы, и тут я увидела перед собой

пьяного отца: он палил по обвившей дерево змее и говорил с ней,

– Выплюни его! Сейчас же, немедленно!

будто это человек, способный его понять; мой отец с красными глазами приказывал змее сию секунду выплюнуть нашего пса Бобби, которого она только что проглотила,

– Иначе я сам достану его из твоего брюха!

мой отец кричал на бедолагу-змею, неспособную его услышать, и в бешенстве носился, отталкивая свою подругу Бетти. Мне было грустно потерять собаку, но страшно вновь увидеть это выражение лица.

Отец раскроил питона вдоль и поперек, не один раз разрядив в него ружье, и все орал на рептилию, то садясь на табурет, то вскакивая с пальмовым вином в руке, и когда Бетти решила положить этому конец, я подумала, что теперь настанет ее очередь уворачиваться от пуль.

– Что тебе? Скажи, чего ты хочешь? Чего добиваешься?

– Прекрати. Я хочу, чтобы ты остановился. Пожалуйста, Джованни, прекрати сейчас же! – И она заплакала, упав на колени. – А еще я хочу, чтобы ты перестал пить. Ты пьешь с утра.

Бетти высказала моему отцу все: почему он не может удержать ни одну женщину, почему одинок, упомянула его алкоголизм, – чем довела его до белого каления. Отец ударил Бетти прикладом, и по ее лицу потекла кровь.

Я не шевелилась, думая, что они угомонятся, что эта пьяная ругань сейчас прекратится, что меня это не касается и не надо ввязываться. Только я решила обойти их стороной, как отец взял табурет и обрушил его на спину Бетти. Тут я закричала, умоляя его остановиться.

Кто был мой отец, которого я теперь потеряла, и почему так часто желала ему смерти? Не имею об этом никакого представления, хотя, может, наоборот, я слишком хорошо знаю все его облики.

5

В июле 2008 года, поступив в университет, я переехала в Старый Лион[8], мгновенно очаровавший меня архитектурой: я была уверена, что проведу в нем свои лучшие годы, задержусь здесь, рядом с ночными клубами. Отец собирался отвезти меня на каникулы и теперь ждал внизу, с сигаретой в зубах, готовый отправиться в дорогу.

Он больше не был прежним. Мой отец, такой презентабельный, почти любезный, погладил меня по голове, взял сумку, закрыл за мной дверцу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Пер. с др.-греч. С. Шервинского. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Пер. с фр. Э. Линецкой.

3

Базилика Нотр-Дам де Фурвьер, расположенная на возвышающемся над Лионом холме Фурвьер.

4

Карта оператора связи, имеющая определенный лимит денежных средств, который можно использовать для звонков, sms и выхода в интернет.

5

Дуала – крупнейший город Камеруна, его экономический центр.

6

Сапеле – вид гигантских деревьев, произрастающих в Западной, Центральной и Восточной Африке, может достигать 60 м в высоту и 2 м в ширину, относится к ценным породам. Из красной древесины сапеле изготавливают мебель, музыкальные инструменты, элементы дорогой отделки интерьеров яхт.

7

Документ, который выдается при заключении брака во Франции, далее в него вносится информация, касающаяся членов семьи: о рождении, смерти, разводе, изменении имени или фамилии и т. д.

8

Старинный квартал в западной части Лиона, сохранившийся со Средневековья.