Полная версия
Репатриация
Эв Герра
Репатриация
В оформлении обложки использована картина Анри Руссо «Мечта» (Le Rêve, 1910)
© Éditions Grasset & Fasquelle, 2024
© В. А. Фридман, перевод, 2026
© Клим Гречка, оформление обложки, 2026
© Издательство Ивана Лимбаха, 2026
* * *
Все есть реальность и метафора.
Кристина КампоНесчастный! О, не узнавай, кто ты!
Софокл. Царь Эдип[1]Я сорвал этот вереск лиловый,
Осень кончилась, значит – в путь.
На земле нам не встретиться снова…
Запах времени, вереск лиловый,
Но я жду тебя. Не забудь.
Аполлинер. Прощание[2]Посвящается моему отцу Люку Герра
1
Он умер в тот день, когда в панорамное окна лился яркий свет из сада. Стоял солнечный день – и вот мои руки бесконтрольно перелистывают страницы словарей, покидают одну комнату, оказываются в другой, в зале на втором этаже, где проводят выпускные школьные экзамены, и в секторе гуманитарных наук. Мои руки проплывают над лестницей, над рядами стульев, несут один, два, три, четыре тома, я толкаю спиной двери, они хлопают, потом с похожим звуком падают на стол книги в твердых переплетах. Он умер, когда сломался карандаш, который не справился с магией слов, – я это помню.
Я прочла электронное письмо и покинула зал, спустилась по лестнице и направилась к выходу,
– Мадемуазель?
открыла распашные двери, двери в холодную синеву,
– Желаете ее взять?
в город сумок, рюкзаков,
– Желаете взять эту книгу?
которые бегут, втискиваются в трамвай.
Я оставила книгу и прошла по заваленной окурками лестнице из трех ступеней, по «зебре», по улице от Библиотеки Дени Дидро до входа в телефонный переговорный пункт,
– Можно отсюда позвонить, можно позвонить?
– Да, да, третья кабина.
протерла телефонную трубку, набрала номер,
«Анна,
повесила трубку,
и теперь следила за собственными ногами, они лавировали между автомобилями, одна машина затормозила,
твой отец умер».
– Красный свет, черт, красный же! Не видишь, что идешь на красный?
затормозила в двадцати сантиметрах от меня, я смотрела под ноги на асфальт.
– Вот больная!
Апрель сменялся маем на широком проспекте с библиотекой и с трамваем, идущим к университету. Апрель сменялся маем, когда я, почти повесив трубку, услышала, как мои тетя и дядя настойчиво просили меня зарядить телефон и поскорее перезвонить. Апрель сменялся маем в переполненном вагоне метро, на линии Б, и у банкомата, рядом с которым я достала свою карточку.
ЛИМИТ снятия наличных – 20 евро
Я вытянула банкноту в десять евро. Наблюдавшему за мной бродяге сделала знак, мол, все будет хорошо, и ухватилась за дверную ручку бара на площади Жан-Масе. Находясь снаружи, клиентов в нем было не разглядеть – угадывались только силуэты, а еще очертания серого кассового аппарата. Я подала банкноту, взяла чек, попросила разрешения немного зарядить аккумулятор мобильника.
– Эта?
– Нет, в глубине зала, эта не работает.
Подключив телефон к розетке возле столов, пропахнувших пивом, вином и горькой настойкой, я смотрела на улицу и на свои руки, на клочок бумаги, на город через затемненные стекла; я смотрела на свои дрожащие руки,
12 сообщений
шагая вдоль трамвайных путей, по улочке рядом с набережной, на которой стоит университет, вдоль других трамвайных путей – маршрута Т2; вот и Рона с покачивающимися на ней баржами, с лионской публикой и вечерними гуляньями, на газонах толпятся студенты с банками пива в руках и сигаретами в зубах. Я прошла по зеленому мосту
по набережной Гайтон
мимо магазинов с чистыми стеклами
прошла через Сону
по красному мосту
мимо церкви Сен-Жорж
оказалась на брусчатке площади Сен-Жан: вход в собор, тяжелая деревянная дверь, выкрашенная в красный цвет, ряды стульев, склонившаяся над младенцем Иисусом Мадонна, перед ней – алтарь, свечи на нем затухают, стоит хлопнуть дверью.
– Я убила своего отца, – сказала я собиравшему огарки старику, который силился напрячь слух.
– Простите?
– Думаю, я убила своего отца.
– Простите, не слышу я, не слышу. Сейчас здесь никого нет, чтобы вам помочь. Приходите в другой раз пораньше.
Он порылся в карманах.
– Не слышу, мадемуазель, мне жаль, очень жаль, но я не слышу. Я забыл слуховой аппарат. Вы в порядке? Придите завтра. Завтра в одиннадцать часов тут кто-нибудь будет. Или… если можете, поднимитесь в Фурвьер[3]. Воспользуйтесь фуникулером, тут совсем рядом.
Старик потер себе пальцами лоб, будто пытаясь что-то придумать, потом взял меня под руку и повел к большим дверям, вон из церкви.
– Там, по левую сторону от площади, видите? Вы видите? Там внизу метро и рядом фуникулер.
Он наклонился и внимательно взглянул в мои затуманенные глаза, теперь держа меня за локоть обеими руками.
– Точно все в порядке, детка? В Фурвьере кто-нибудь есть, я уверен. Отправляйтесь туда сейчас. Если прямо сейчас, то кого-нибудь да найдете.
Мимо церкви проезжал велосипед. На ватных ногах я спустилась по ступеням на брусчатку площади Сен-Жан, неслушающимися руками взяла телефон и ввела номер предоплаченной карточки мобильной связи[4].
– До тебя не дозвониться. Вот уже два дня, Анна. Понимаешь? До тебя не дозвониться.
И слова сменились другими, которые я не услышала, как только что не слышала, не замечала ничего вокруг: ни золотую, подернутую дымкой фи-гуру Пресвятой Девы на Нотр-Дам де Фурвьер, ни кольцевую развязку рядом с садом, ни разрытую землю, ни вой сирены, который
– Твой отец умер…
пробирает до костей,
– И мы не сможем…
этот вой сирены…
– Алло? Не слышу, мне ничего не слышно. Алло? Что не сможем?
– Тело! Вероятно, мы не сможем репатриировать тело твоего отца.
Вокруг площади Сен-Жан неспешно бродили многочисленные туристы. Вечерело, сгущались сумерки. У входов в бары толпился народ, рассаживался, откидываясь на спинки стульев; в моем рухнувшем на сиденье теле
– Я сплю, мне это снится.
все кричит, а я не нахожу слов, в голове не укладывается, что на другом конце света умер мой отец и, возможно, я никогда его не увижу.
Я убила своего отца.
Мне улыбается какая-то прохожая. В телефонной трубке голос дяди, и орет он так же, как мой отец:
– Всё очень серьезно, Анна. Ты должна приехать. Должна приехать сюда. Должна приехать немедленно.
– Но как он умер? И почему, почему нельзя забрать тело, и почему, почему мне не говорят, от чего умер мой папа?
– Найди попутчиков с автомобилем или отправляйся поездом, но приезжай. И поскорее.
Я нажала кнопку «завершить вызов».
Как мне поехать, и главное – когда? А ведь сейчас каждая минута, каждая секунда на счету. Обратиться за помощью к родственникам? Но к кому? К тете с дядей, которые удивятся, что у меня и пятидесяти евро нет? Невозможно. Да и как рассказать о своей нынешней жизни?
Я покинула площадь Сен-Жан, или она сама меня прогнала. Она вытолкала со своей брусчатки мое тело с будто содранной заживо кожей, вытолкала его на проспект Адольф-Макс. Пока я соображала, куда идти и как пробраться сквозь поток съезжающих с моста машин и велосипедов, зазвонил телефон.
– Анна, Аннабелла…
Это был Стив, друг по французскому лицею в Дуале[5]. Здесь, на проспекте, его голос смешивался со всеми прочими и, казалось, принадлежал незнакомцу, его голос, как и вой удаляющейся сирены, звучал словно где-то не здесь.
Стив мне что-то говорил, и я отвечала очень-очень быстро, будто боялась случайно попросить необходимые мне деньги, не меньше пятидесяти евро, боялась рассказать, что мне нужно выбрать поезд, добраться через Бордо или Ангулем до Руайана. А там меня встретят, за мной приедут тетя с дядей.
Я предпочла прервать разговор.
В восемь часов стемнело, и Сона стала мрачной. Наступившая ночь сделала все свинцовым: воду в русле реки и фасады домов, воду в русле реки и уличный гул, где больше не различались звуки машин, ночь обернулась водой: еще чуть-чуть – и все утечет, во всяком случае, будет упущен завтрашний день, если я не найду решение прямо сейчас или через мгновение, что спасет потерянные минуты, – то самое мгновение, которое сейчас ускользает из моих рук.
Я пролистала список контактов. Набрать кого-нибудь из школьных друзей? Нет. Бывшего любовника, не важно, кого именно, первого попавшегося, который помнил бы меня, а я его? Нет. Перезвонить Стиву? Нет. Перезвонить моему дяде Антони?
Стоило мне сунуть обратно в карман телефон, как он завибрировал.
Пришло сообщение от Габриэля, который вот уже два часа меня дожидался. Я о нем забыла.
Этим утром я улыбнулась и обняла его, сомкнув руки у него за спиной; я тянулась к его губам, которые были слишком высоко и старались не встретиться с моими, – Габриэль не хотел даже смотреть на меня, не то что целовать. Он говорил серьезным тоном,
– Аннабелла, я хочу с тобой кое-что обсудить.
пока я посмеивалась,
– Хорошо, любовь моя, мы поговорим, о чем хочешь, но сначала…
– Надо поговорить.
– …поцелуй меня. Ну что ты дуешься? Поцелуй же меня… Сегодня вечером я уйду из библиотеки ровно в шесть, специально чтобы поговорить с тобой.
– Ты всегда задерживаешься.
– Сегодня не задержусь.
я вглядывалась в его губы, которые не собирались меня целовать, а он смотрел на меня так, словно я опять лгу, словно я перестала быть той Аннабеллой, какую он любил.
Габриэль ждал меня, не зная, что у меня умер отец. Ждал в другой стороне от площади Сен-Жан.
Я сделала круг, пройдя по проспекту Адольф-Макс, набережной Фюльширон и улице Дуайенне, лишь бы не идти к себе – туда, где меня ждал он, Габриэль, с копной вьющихся волос, одевающийся как подросток, всегда в расстегнутой рубашке, накинутой поверх футболки, в одних и тех же джинсах с понедельника по пятницу, – туда, где меня ждал с непроницаемым лицом принявший решение Габриэль.
Возвращаться домой мне не хотелось. Вернуться означало раз и навсегда принять, что мой отец умер и что вместе с сегодняшним днем, который погаснет, когда я натяну на себя одеяло, закончится и жизнь отца.
Габриэль ждал меня на другой стороне улицы и больше мне не улыбался. Я подошла к нему, протягивая руки.
– Я только из библиотеки. Пройдемся немного?
Ожидавший меня у дома Габриэль знал, что мой отец мертв, но для Габриэля он умер не сейчас, а гораздо раньше: я ему сказала, что похоронила отца четыре года назад, – два года лжи и любви. Габриэль отталкивает мои руки.
Я кладу их ему на бедра, но он их сбрасывает – и тьма ложится на мое лицо, тьма, которая вскоре накроет меня всю.
– У тебя есть мобильный телефон: если опаздываешь, можно отправить сообщение. Это совсем не трудно. Ты над всеми издеваешься. Точно, я сейчас это понял. Тебе нет дела до других. Ты думаешь только о себе. Анна, нам надо прекратить встречаться. Прямо здесь и сейчас. У меня больше нет сил, я больше не могу.
– Мне нет дела до тебя, потому что я опоздала? Ты бросаешь меня, потому что я опоздала?
Я пытаюсь удержать его обеими руками:
– Подожди, присядем на пару минут. Подожди, давай поговорим. Пожалуйста, умоляю тебя, подожди две минуты.
– Я бросаю тебя, потому что не понимаю, кто ты на самом деле.
– И могу я узнать, в чем ты меня упрекаешь?
– В чем я тебя упрекаю? Серьезно? Ты хочешь знать, в чем я тебя упрекаю? Разве мы об этом не говорили? О твоей забывчивости, незрелости? Ты серьезно хочешь, чтобы я повторил тебе это в сотый раз? Кстати, у тебя в почтовом ящике лежало напоминание о необходимости заплатить за электроэнергию. Надо забирать почту. Ты планировала мне об этом сказать или собиралась ждать до тех пор, пока не запахнет жареным настолько, что я сам приду и все оплачу? Я пытался тебе помочь, но думаю, это выше моих возможностей. У меня больше нет сил.
– У тебя больше нет сил.
– Да, больше нет сил.
– У тебя больше нет сил на меня.
– Именно так, и это печально, ведь я сейчас ухожу от женщины, которую люблю.
– Ты уходишь от меня несмотря на то, что любишь.
– Мне надо идти.
– Да, уходи.
Как мне было ему сказать?
что мой отец умер, теперь по-настоящему, и что в тот момент, когда я положила ему на бедра руки, которые он оттолкнул, это была правда, в кои-то веки раз, впрочем, могла ли смерть моего отца изменить его решение,
ведь он уходит от меня,
потому что я лгу,
потому что всегда опаздываю,
потому что мне нет дела до других.
Он ушел в сторону проспекта Адольф-Макс, а я осталась стоять, свесив руки вдоль тела.
Я поднялась по лестнице и закрыла выходящие во двор окна – обычно их не трогали, если только не собирался дождь или не выдавалась холодной ночь, – закрыла тяжелые окна с ржавыми ручками, одно за другим, на всех лестничных площадках.
Маленький оранжевый дом, в котором я жила, стоял напротив ночного клуба «Тата Мона», работающего до утра.
Я часто в нем танцевала.
Это было раньше, до важного года с аттестационными экзаменами, которые мы ждали с начала обучения в университете, ждали всегда, – в этом году нужно было браться за ум: ходить в библиотеку, не пропускать занятия, вести размеренную жизнь, развешивая дома по стенам и даже над кроватью стикеры с заметками.
Я поднялась по лестнице, понимая, что упустила все – внутреннее спокойствие, но в первую очередь любовь, – толкнула дверь своей квартиры-студии, взяла глубокую тарелку, оставленную утром на столе, моя жизнь кончилась – и эту тарелку больше никогда ничем не наполню я прежняя, которая без умолку, несколько надменно сдувая в сторону мешающую прядь волос, говорила о планах на будущее, находясь в полной уверенности, что Габриэль будет любить меня всегда
и что мы заведем детей,
когда я стану преподавателем.
Я швырнула тарелку с остатками скисшего молока в раковину и уловила из коридора звук
шагов,
а ведь я не слышала ничего ни когда брела по улице, ни потом, поднимаясь по лестнице и открывая дверь.
Девушка на лестничной площадке вздрогнула и улыбнулась, но улыбнулась обеспокоенно, почти с тревогой – она увидела мои пылающие щеки и красные глаза, которые я больше не прятала.
– У меня умер отец.
Эта фраза вырвалась сама, зачем-то я сказала ее совершенно незнакомой девушке,
– У меня умер отец.
может, из-за ее непонимающего взгляда: я скло-нила голову ей на плечо, хотя никогда раньше ее не встречала, никогда не разговаривала с ней, она обычная соседка – из тех, кого иногда заприметишь по дороге к метро или увидишь на пробежке, неизменно в наушниках, – а теперь я обнимаю ее за шею.
– У меня умер отец. Это странно, но я думаю, что и сама хочу умереть.
– Может, вам надо присесть?
Чтобы открыть дверь, ей пришлось поднять мою голову, но руки, которыми я продолжала цепляться за нее, она не оттолкнула, возможно, не осмелилась.
– Присядете? Сделать вам чаю? Или хотите воды, хотите чего-нибудь? Хотите чаю?
Смущенно повторяя эти слова, она пыталась поймать мой взгляд, который я не отрывала от пола.
– Сядьте, пожалуйста, садитесь сюда.
Она поставила сумку на кухне рядом со столом, куда подвела мое тело,
– Посидите минутку.
которое обрушилось на стул.
– Мне, наверное, надо идти спать.
– Что вы, останьтесь, останьтесь ненадолго. Останьтесь на этот вечер.
– Не могу. Мне нужно на поезд, я должна ехать, должна обзвонить друзей, попросить их, должна занять денег, должна купить билет – мне столько всего надо сделать…
– Сколько вы хотите занять? Куда вам надо ехать?
Она присела на корточки, чтобы посмотреть мне в лицо и поймать мой взгляд.
– Мне нужно ехать, простите, я не хочу надоедать вам своими проблемами, я должна ехать.
– Вы не надоедаете мне, вы никому не надоедаете. Какой нужен поезд, куда вам ехать? Я могу помочь? Сидите-сидите! Меня зовут Орели.
Я посмотрела на протянутую мне руку.
– Анна.
Стены ее квартиры-студии были белее моих, яркие, после ремонта, увешанные фотографиями с каникул, из путешествий в кругу друзей, с возлюбленным, семьей. У меня дома не найти ни одного снимка Габриэля или отца: на посеревших обшарпанных стенах много фотографий – и на всех них я одна.
Она открыла шкафчики, порылась в грудах тарелок, – ее кухонный гарнитур цветовой гаммой перекликался с маленькой гостиной в серо-черных тонах, – достала чашки, чай, сахар, тарелку,
– Куда вам надо ехать?
на нее она положила пирог, в чашки со свисающими из них ниточками от пакетиков травяного чая налила кипяток; надо же – пирог,
– В Руайан.
– Хотите кусочек?
будто еда помешает рухнуть всему, отменит смерть отца.
– Не знаю, не знаю почему, я не должна была… Я представляла себе это, так часто желала, много, очень много раз, я хотела всем сердцем, желала, чтобы мой отец умер.
2
Уехать от него я мечтала с детства. Решение об этом я приняла в восьмилетнем возрасте, апрельским днем 1998 года.
Стоял сухой сезон. Мы тогда жили в Конго-Браззавиле, в лесной чащобе, куда не проникал свет.
Когда меня спрашивали, в деревне ли я живу, я отвечала, что в лесу. Вокруг нашего дома, где я родилась, был сплошной лес, сапелевый[6] лес у реки, на берегах которой полно змей. Их я не боюсь, я одна из них.
Говорят, река Конго – это огромный питон, превратившийся в водный поток. Об этом мне рассказал местный пигмей Дьедье. Он уверял, что здешних змей бояться не надо: они нападают, только когда защищаются или добывают себе пищу, а я уже слишком большая для этих маленьких созданий, ползающих по земле.
Дьедье подошел, когда я стояла перед домом и вычерчивала палкой на земле маршрут, по которому мне предстоит идти.
В нашу следующую поездку за покупками в Моссенджо я собиралась взять рюкзак, в который заранее положу еду, одежду и паспорт – я стащила его из комода в отцовской комнате. Отец как ни в чем не бывало сядет за руль, я – в пассажирское кресло, и мы поедем в город, остановимся в отеле, и когда он хорошенько напьется у барной стойки и подцепит очередную шлюшку, я возьму рюкзак и под покровом ночи убегу – все продумано.
Убегу и сначала буду несколько дней прятаться, пока меня не перестанут искать, потом сяду в автобус, в поезд до города Пуэнт-Нуар, где живет моя тетя Марта, первое время буду работать в баре и продавать арахис у дороги.
Все было продумано: я притворюсь, будто захотела спать и иду ложиться в постель, а когда отца свалит сон, улизну, с рюкзаком за спиной выскочу потихоньку из бара, по берегу доберусь до моста, выйду на грунтовую дорогу, ведущую в городские трущобы, куда белые не ходят, у меня с собой будет рюкзак, паспорт в кармане, несколько су, накопленных на автобус, и я стану прятаться.
На первые несколько дней мне хватит еды, припасенной в рюкзаке, от дождя я буду защищаться плащом, от комаров – объемной кофтой, и когда полицейские станут всех спрашивать,
– Куда пошла дочь этого белого человека?
им ответят,
– Не знаем, никто ее не видел.
и это будет правда, ведь мой побег пройдет идеально.
Подготовка шла целый месяц: я подкараулила, когда домработница выйдет в коридор, оставив открытой дверь в комнату отца, которая вечно заперта, шмыгнула туда, запустила руки в комод, стараясь почти ничего не трогать, а все, что вытаскивала посмотреть: сберегательную и чековую книжки, семейную книгу[7], наши паспорта, – складывала обратно строго на место: касающиеся меня документы возьму в последний момент, за несколько дней до побега, а теперь надо все разложить по размерам и цветам, как было у него, – я предусмотрела всё.
В течение месяца я таскала из кухни печенье, майонез, шоколад, паштет – все, что можно было незаметно припрятывать раз в неделю, – и моя вера в успех собственных планов укреплялась.
Я прокралась в комнату отца за два дня до осуществления задуманного. Пока Розалина, наша домработница, разбирала белье, я засунула украденный документ в гору чистых полотенец, лежащих на столе, на самом виду, – подумала, что никто никогда не станет в них рыться.
У меня были наготове гора чистых полотенец на столе, не вызывающая никаких подозрений, и рюкзак, спрятанный во дворе, чтобы забрать в последний момент, в котором лежала провизия минимум на неделю, кофты и три пары брюк.
Дьедье говорил, а я толком не слушала. Он рассказывал истории о сухопутных змеях, от которых надо держаться подальше, например, от таких, как огромные питоны, ведь они заглатывали собак и детей, иногда ломали жертве позвоночник, а потом бросали, сообразив, что не смогут такое сожрать.
– Если когда-нибудь заметишь питона, советую тебе сразу драпать.
В тот день отец вернулся с работы спокойным, уставшим. Он оставил у входа испачканные в машинном масле и дизельном топливе ботинки, чем всех удивил, прошел в гостиную и развалился на диване. Повар Макани, домработница Розалина и садовник Ги по очереди приносили ему то кофе, то сигареты, то бутылку воды, ставили перед ним пепельницу, бутылку виски, за что едва удостаивались благодарности, и вдруг он сказал,
– Позовите ко мне Анну.
я предстала перед ним, точно перед судом,
– Аннабелла, тебе чего-то не хватает здесь?
– Нет, мне всего хватает.
тогда он обернулся, будто выискивая свидетелей, и тот же вопрос, на который я, похоже, ответила недостаточно полно, задал остальным,
– Ей чего-то не хватает здесь, как по-вашему?
и те хором ответили,
– Ей всего хватает, хозяин.
когда его ладонь хлестанула по моей щеке.
– Отдай мне паспорт.
И это вспыхнуло вот так между нами,
– Ты не имеешь права так делать, папа, не имеешь права!
между нами, а еще между мной и Розалиной, которая потащила меня за руку, крича те же слова, что совсем недавно произнес он,
«Ты не выйдешь отсюда, мадемуазель Аннабелла, пока тебе не позволит папа; подумай хорошенько о своем поступке»
захлопнула дверь моей комнаты, как только что захлопнул дверь гостиной отец.
3
На сайте попутчиков Орели нашла свободное место в машине с выездом через день. После свалившейся на меня новости о смерти отца я улеглась спать на диване, прежде составив список документов – семейная книга, паспорт, свидетельство о рождении, – вещей и того, что надо не забыть сделать,
• написать в деканат
• продолжить готовиться к экзаменам?
• Августин, Сенека, Платон
• ноутбук, телефон, зарядки к ним
• 3 пары брюк, 4 футболки, трусы, носки
и теперь ждала машину в условленном месте у вокзала, ждала со своими попутчиками и их рюкзаками, сначала я держала сумку на плече, потом спустила на землю.
Тут появилась пассажирка в джинсовой куртке и облегающих брюках, стала задавать кучу вопросов. Мне стоило, мне очень хотелось ей сказать, чтобы она заткнулась ко всем чертям, оставила меня в покое, но я сквозь натянутую улыбку и слезы отвечала на ее задор, столь же невыносимый, как кураж летних уличных трубачей в пестрых рубашках, которые прыгали в фонтан прямо в одежде. Они, дуя в свои трубы и саксофоны, преграждали всем путь на подходе к площади Корделье, наводненной пивными пузанами, и напоминали о праздниках, где среди тьмы народа чувствуешь себя одиноким. Она говорила, а я отвечала – безучастно, словно пробираясь сквозь эту толпу:
– Меня зовут Аннабелла. Да, я еду в Руайан. Да, живу в Лионе. Да, в квартале Сен-Жан. Классный город, да. Куда-куда ты ходила? Да, я знаю клуб «Тата Мона».
Машина подъехала, сумки уложили в багажник, свою я взяла в салон, поставила себе под ноги. Водитель включил радио и предложил всем перезнакомиться. Кроме нас, была еще одна девушка и молчаливый парень. Болтушка жила в Барселоне, куда переехала какое-то время назад:
– Квартирка клевая и недорогая к тому же.
Она добавила, что работает рядом с морем и каждое утро пьет кофе, любуясь восходом солнца.
– А ты, Анна, чем занимаешься?
– Я была студенткой.
Я сказала «была», словно моя жизнь заканчивалась у меня под ногами, у этой сумки, с которой я не расставалась с утра, и слова «была студенткой» означали «я умерла». Прислонив голову к дверце машины, я смотрела, как за окном бежали поля, несся асфальт. Барселонка не умолкала, более того, постоянно что-то выкрикивала, суетилась, и другие пассажиры вместе с ней, из-за чего в салоне автомобиля будто гулял ветер, даром что окна были закрыты, и так вплоть до придорожной зоны отдыха, которая вызволила меня из всего этого.