Алиса, включи катастрофу

— Нервничаете, — поправил он, не спрашивая, а утверждая. — Это хорошо.

— Почему это хорошо?

Двери лифта закрылись. Они медленно поплыли вверх.

— Потому что я тоже нервничаю, — сказал он тихо, и в его голосе на мгновение мелькнуло что-то искреннее, лишенное обычной насмешки. — Со мной такого давно не было. Вы, Анна, опасная женщина.

Она фыркнула, не сдержавшись.

— Я? Опасная? Я сегодня чуть не сломала себе шею, упав с барного стула. Я — ходячая катастрофа.

— Вот именно, — он повернулся к ней, и в тесноте кабины его плечо коснулось ее плеча. Даже через ткань платья и его пиджака она почувствовала электрический разряд. — Вы — катастрофа. Но катастрофа, от которой я не могу отвести взгляд. И это, поверьте, для меня гораздо опаснее, чем любые ваши падения.

Двери лифта открылись на верхнем этаже, впуская в кабину звуки живой музыки и аромат жареного мяса. Олег вышел первым, но тут же обернулся и протянул ей руку.

— Идемте, Аня. Обещаю, сегодня я буду ловить вас при каждом удобном случае.

Она вложила свою ладонь в его — горячую, сухую, с длинными пальцами — и поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно. И это было только начало ужина.

Где-то на периферии сознания промелькнула мысль: «Хорошо бы сегодня обойтись без клубничин».

Глава 3. Стейк, вилка и искусство соблазнения через удушье

Ресторан «Парус» располагался на крыше отеля и представлял собой стеклянный купол, будто подвешенный над морем. Сквозь прозрачные стены и потолок было видно, как закатное солнце медленно тонет в воде, окрашивая горизонт в оттенки расплавленного золота. Над головой уже зажигались первые звезды. Где-то в углу играл пианист — что-то тягучее, меланхоличное, от чего сердце сжималось в сладкой тоске.

Анна шла за Олегом, все еще держась за его руку, и чувствовала себя Золушкой, которую по ошибке пустили на королевский бал. Только вместо хрустальных туфелек у нее были босоножки, в которых она рисковала переломать обе лодыжки до конца вечера. И фея-крестная явно опаздывала.

Их столик стоял у самого края, там, где стеклянная стена уходила вниз, создавая иллюзию, что ты паришь над пропастью. Белая скатерть, мерцающие свечи в матовых подсвечниках, серебряные приборы, разложенные в таком количестве, словно ожидалась делегация из восьми человек. Анна насчитала четыре вилки. Четыре! Зачем одному человеку четыре вилки? Она и с одной-то управлялась не всегда.

Олег отодвинул для нее стул — движение плавное, отточенное, словно он всю жизнь только и делал, что ухаживал за неловкими девушками в цветочных пижамах. Она села, стараясь не задеть скатерть и не опрокинуть свечу. Получилось. Маленькая победа.

— Ты боишься высоты? — спросил он, усаживаясь напротив.

— Нет, — ответила Анна, бросая взгляд за стеклянную стену. Море внизу казалось бесконечным. — Я боюсь только себя. В смысле, того, что я могу натворить в радиусе метра от дорогих вещей.

Олег усмехнулся и взял в руки меню. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — скользнули по кожаному переплету. Анна поймала себя на том, что смотрит на его руки. На то, как двигаются сухожилия под загорелой кожей, как поблескивают едва заметные шрамы на костяшках. Руки хирурга. Или пианиста. Или… кого-то, кто привык работать руками.

— Что будешь? — его голос вырвал ее из транса.

Она уткнулась в меню. Французские названия прыгали перед глазами. «Магре де канар», «конфи де кантар», «тартар де беф»… Она поняла только слово «стейк». Стейк — это безопасно. Мясо. Жареное.

— Стейк, — выпалила она. — Средней прожарки. И… э-э-э… воду.

— Воду? — в его голосе прозвучала насмешка. — На свидании со мной пьют вино, Аня.

— Это свидание? — пискнула она, и тут же прокляла свой язык.

Он отложил меню и посмотрел на нее тем самым взглядом — из-под чуть опущенных век, тяжелым, гипнотическим.

— А ты как думаешь?

В горле пересохло. Анна потянулась к бокалу с водой, который уже стоял на столе, сделала глоток — и поперхнулась. Вода пошла не в то горло. Она закашлялась, прикрывая рот салфеткой, чувствуя, как щеки заливает краска.

Олег не шевельнулся. Просто смотрел, как она задыхается, с выражением лица, в котором смешивались веселье, нежность и что-то еще — что-то хищное, довольное, словно он наслаждался ее смущением.