Искушение

Он знает про ипотеку. Конечно, знает, гад. Он знает всё. И мучает потому, что мне некуда уйти.

Я встаю.

— Я не подведу, Иван Дмитриевич.

— Надеюсь, — он берёт телефон, давая понять, что разговор окончен. — Завтра если опоздаете, ждать не буду, ищите новую работу.

Выхожу. Вера смотрит на меня с сочувствием.

— Он тебя берет с собой в Казань?

— Да.

— Сочувствую. Он в командировках ещё более невыносим.

— Быть невыносимее, чем здесь? Не верю.

Вечером, в своей двушке в Мурино я снимаю дорогую блузку, дорогую юбку, дорогое бельё. Смотрю на себя в зеркало. Тощая, бледная. Ничего особенного.

Я открываю шкаф. Бордовый комплект лежит на верхней полке, завёрнутый в папиросную бумагу. Провожу пальцем по кружеву — оно мягкое, почти невесомое. Бюстгальтер с полупрозрачными чашками, стринги с тонкими завязками, и подвязки. Чулки я тоже купила тогда, в ДЛТ. Чёрные, ажурные, до середины бедра. Они всё ещё лежат в коробке.

Завтра я полечу в Казань. С ним.

Я смотрю на себя в зеркало, осматриваю пристально грудь, ключицы, талию, бёдра. Обычное тело. Ничего особенного. Но он смотрел. Его взгляд задержался на вырезе на долю секунды дольше, чем нужно. Я не придумала. Не придумала же?

Беру бордовый комплект. Надеваю медленно, словно примеряю броню перед боем. Кружево скользит по коже, холодное сначала, потом нагревается от тела, от стыда, от злости, от того, что я вообще это делаю. Бюстгальтер садится идеально — чашки облегают, кружево почти ничего не скрывает. Я поворачиваюсь боком. Грудь выглядит так, будто её рисовали специально для рекламы. Трусики едва прикрывают, завязки на бёдрах затягиваю туже, чем нужно, чтобы чувствовать лёгкое натяжение.

Чулки. Чёрные, ажурные. Я натягиваю их медленно, проводя ладонями по ногам от щиколоток до бёдер. Кожа под пальцами горит. Застёгиваю подвязки — четыре зажима, каждый щёлкает, как вызов самой себе.

В зеркале — другая я. Не та, которая сидит в приёмной и заваривает чай по регламенту. Та, которая купила кружево на деньги босса, чтобы он подавился уведомлением. Та, которая завтра поедет с ним в Казань и, возможно, будет стоять перед ним в этом — если хватит смелости.

— Не хватит, — шепчу я. — Ты трусиха.

Но пальцы уже скользят по кружеву на груди. Я закрываю глаза. И вижу его. Серые глаза. Тёмные волосы. Прядь, падающую на лоб. И его руки, длинные пальцы. Я представляю, как эти руки расстёгивают завязки на моих бёдрах. Медленно. С той же ледяной методичностью, с какой он правит мои отчёты.

По телу проходит дрожь. Я не должна. Я ненавижу его. Но тело не слушается. Ладонь скользит ниже, по животу, задерживается на кружеве трусиков. Я чувствую, как влажно становится там, где кружево касается самого сокровенного. Я не трогаю себя, хотя соблазн огромен.

— Иван, — шепчу я, и тут же зажимаю рот рукой.

Нет. Не произносила. Не было.

Я резко открываю глаза. В зеркале — красное кружево, раскрасневшееся лицо. Идиотка.

Нервно снимаю с себя комплект. Завязки путаются, зажимы царапают кожу. Сбрасываю чулки, кружево летит на пол. Я стою голая перед зеркалом, тяжело дыша.

— Долгомаров, — произношу фамилию, как ругательство. — Ты не залезешь ко мне в голову. И тем более не залезешь куда-то ещё.

Я ложусь в постель, прижимаю одеяло к подбородку.

Капает кран. Кап-кап-кап. Капа мне сочувствует.

Я закрываю глаза. И вижу его: серые глаза, тёмные волосы, мягкие губы.

Непробиваемый.

— Ненавижу тебя, Иван Долгомаров, — шепчу я. — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Если повторять это достаточно часто, можно и поверить.

Глава 2. Хищник в офисе

Она выходит.

Чёрт.

Я смотрю на дверь, которая закрывается за её тощей задницей, обтянутой юбкой-карандашом — моей юбкой, твою мать. На мои деньги куплена. Как и блузка. Как и туфли. Как и, я уверен, бельё, которое она нацепила под этот шёлк.

Бельё.

Я видел край кружева. Когда она наклонилась, чтобы положить папку на стол. Чёрное кружево. Миллисекунда. Но я засёк. Я всегда засекаю. Чёртово кружево Agent Provocateur, которое она купила на мою карту. Триста семьдесят семь тысяч. Я помню как читал отчет, когда завибрировал телефон. Помню уведомление на экране. «Agent Provocateur, списано 377 100 руб.». Я тогда чуть не подавился кофе.

Она специально. Дрянь. Решила меня спровоцировать. Ну, провоцируй. Посмотрим, кто кого.

Я сжимаю ручку так, что она трещит. Чай уже остыл. Я не пью. Я смотрю на пустой стул, где она сидела. На самом краю уселась. Спина прямая. Взгляд дерзкий. Я таких, как она, за годы переломал сотню. Но эта не ломается. Только злее становится. Только дерзит чаще.

«Почему вы не уволили меня в первый месяц?»

Потому что ты меня заводишь, Филатова. Потому что когда ты входишь в кабинет, у меня в штанах становится тесно. Потому что я хочу стащить с тебя эту блузку, которую ты купила на мои деньги, и посмотреть, что там под ней. И ты это знаешь. Ты, мать твою, знаешь, и поэтому носишь вырез ровно по стандарту. И все равно я вижу кружево.

Я встаю. Иду к окну. Питер серый, как моё настроение. Жизнь внизу кипит, а я здесь, наверху, сжимаю кулаки и пытаюсь не думать о том, как она поправляет выбившуюся прядь за ухо. Как облизывает губы, когда нервничает. Как пахнет — чем-то цветочным, дешёвым. Бесит!

Ладно. Работа. У нас работа, Долгомаров.

Я возвращаюсь к столу, открываю ноутбук. Бронирование отеля в Казани. Президентский люкс в «Мираж». Две спальни. Большая гостиная. Рабочая зона. Я намеренно выбираю две спальни — чтобы не нарушать табу. Я никогда не спал с сотрудниками. Нельзя. Слишком много рисков. Хлопоты, которых мне не нужно. У меня бизнес на три миллиарда, мне не нужны иски о домогательствах от дерзкой девицы с ипотекой.

Но палец замирает над кнопкой «Забронировать».

Я смотрю на фото люкса на сайте. Кровать огромная, королевского размера, белое постельное бельё. Диван — чёрная кожа. Рабочий стол из стекла. Я представляю её на этом столе. Сидит, ноги скрестила — та самая поза, которая меня бесит и заводит одновременно. Юбка задралась. Чёрное кружево на виду. Я раздвигаю её ноги и вхожу грубо, без прелюдий.

В брюках становится тесно.

— Твою мать, — рычу я и откидываюсь в кресле.

Я не мальчик. Мне под сорок. У меня были женщины. Красивые, опытные, без претензий. Они не лезли в душу и не заставляли моё сердце биться чаще. Эта — не красивая. Тощая, бледная. Синяки под глазами от недосыпа. Я проверил, не замужем, но есть ипотека.

Она не мой тип. Мой тип это длинноногие блондинки с грудью четвёртого размера и нулём мозгов, чтобы не спорить. А эта спорит. Огрызается. Смотрит в глаза и не отводит взгляд.

Я ненавижу её. И хочу. Как ненормальный.

Ладно. Люкс с двумя спальнями. Это правильно. Это профессионально. Мы будем работать, и только работать. Казань. Открытие флагманского магазина. Новая планировка пространства — я сам её разрабатывал, каждый сантиметр. Новая коллекция кашемира, эксклюзив для этого региона. Встречи с партнёрами, проверка объектов, контроль отделки. Всё продумано, всё просчитано. Я должен всё проконтролировать. И она должна быть рядом — не через стенку в другом номере, а в доступе. Чтобы в любую секунду я мог потребовать отчёт, выпить чай, послать на хер.

Доступ. Я усмехаюсь. Хорошее слово.

Я нажимаю «Забронировать». Подтверждение приходит через секунду. Я смотрю на номер брони: RM-204. Две спальни. И в моей голове уже картинки: она в соседней комнате, спит. Я слышу её дыхание через стенку. Представляю, как она лежит на боку, поджав колени к груди, как ребёнок. В чём она спит? В той же дешёвой футболке, которую носила до того, как я одел её? Или уже в шёлке? Купила ли она сорочку на мои деньги? Чёрт.

— Долгомаров, соберись, — говорю я своему отражению в тёмном окне. — Ты владелец многомиллиардной корпорации. Ты не подросток со скачущими гормонами.

Но член реагирует на её имя. Я опускаю взгляд, усмехаюсь. «Филатова». Если бы она знала, что это слово делает со мной, она бы бежала в ужасе. Или, зная её, наоборот, открыла бы вырез глубже, чтобы помучить меня.

Я представляю, как стаскиваю с неё эту блузку. Прямо здесь, на столе. Срываю пуговицы — все четыре, которые она так педантично застегнула. Шёлк трещит под пальцами. Второй слой — чёрное кружево, которое я оплатил. Бюстгальтер Agent Provocateur. Я специально залез на сайт посмотреть, что за белье. Там нет скромных и невинных вещей. Это белье для соблазнения. Полупрозрачное, шелковое, кружевное. Представляю, как снимаю с нее это белье. Соски твёрдые от холода или от страха. Я беру её за затылок, заставляю смотреть в глаза, пока провожу большим пальцем по одному, потом по второму. Она дрожит. Молчит. Только губы сжаты. Я целую её грубо, с нажимом. Она кусает меня в ответ. До крови. Было бы отлично.

Юбку поднимаю, не расстёгивая. Трусики маленькие, кружевные. Я засовываю руку под них. Влажно. Горячо. Она готова. Но я не вхожу. Я дразню. Потому что хочу слышать, как она просит. Эта гордая, дерзкая девка, которая меня не боится — пусть она меня умоляет.

— Давай, Филатова, — шепчу я, сжимая её бедро. — Скажи «пожалуйста».

А она смотрит и не говорит. Только закусывает губу. И тогда я вхожу резко — на всю длину, одним движением. Она вскрикивает и вцепляется мне в плечи. А я смотрю в её расширенные зрачки.

— Твою мать, — вслух говорю я, и голос звучит хрипло.

Я сбрасываю галстук, расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки. Воздуха не хватает. В кабинете душно, хотя кондиционер работает на полную. Её запах остался — цветочный, сладкий. Я вдыхаю и закрываю глаза. Когда открою — её образа уже нет, и это правильно. Но я всё равно смотрю на дверь, в которую она вышла.

— Филатова, — повторяю я тихо, как заклинание.

И ухмыляюсь. Потому что завтра мы будем в Казани. В одном люксе.

Сотрудники — табу. Я сам установил это правило. Потому что спать с теми, кто от тебя зависит, это конфликт интересов. Это потеря контроля. А я не теряю контроль. Никогда.

Но это было до Филатовой.

Я смотрю на ноутбук, на фото люкса. Кровать, диван, стол. И внутри всё горит.

— Ладно, — говорю я и закрываю крышку. — Разберёмся.

Звоню Вере в приёмную. Она берёт трубку с шестого гудка.

— Вера, зайдите.

Она входит через минуту. Вера — баба лет пятидесяти пяти, с усталыми глазами и лишним весом, который она прячет под офисными блузами. Она умная — не лезет, не сплетничает, делает свою работу. Из всех сотрудников я терплю её дольше всех. Три года. Это личный рекорд.

— Иван Дмитриевич, — говорит она, вставая у двери.

— Командировка в Казань. Со мной едет Филатова. Отель я уже забронировал. Купите билеты на самолет на завтра. И проверьте, чтобы у неё была карта корпоративная — она может понадобиться для расходов.

— Хорошо, — кивает Вера. — Что-то ещё?

— Всё. Идите.

Она выходит. Я остаюсь один. Тишина. Только часы тикают. И в голове — она.

Я думаю о том, какая она в деле. Как звонит подрядчикам и юристам, как выбивает разрешения, как правит документы быстрее их всех. Она — адская машина эффективности. Если бы не дерзость, я бы сделал её своим заместителем. Но дерзость — это то, что меня в ней заводит. Без неё она была бы просто серой мышкой. А так — тигрица. Маленькая, тощая тигрица.

Я снова открываю ноутбук. Пишу ей сообщение в мессенджере:

«Филатова. План переговоров на завтра переделайте. Пункт 12 развернуть. Пункт 15 убрать. К восьми вечера жду на почте».

Через три секунду приходит ответ:

«План был согласован вчера. Вы сами подписали. Что не так?»

Дерзкая.

«Пункт 12 развернуть, пункт 15 убрать. Вы не умеете читать?»

«Читаю. Не согласна с правками. Пункт 12 — наша ключевая позиция, развёрнутая формулировка позволит их юристам затормозить подписание. Пункт 15 — страховка на случай форс-мажора. Убирать нельзя».

«Пункт 15 — паранойя. Убирайте».

«Форс-мажор — не паранойя. Это бизнес. Помните историю с итальянцами? Без страховки мы бы потеряли полмиллиона».

Я замираю. Она напомнила мне о моей ошибке. Я забыл про страховку тогда, и она меня спасла. Вытащила этот пункт прямо перед итоговым подписанием, и сделка состоялась. Я тогда не поблагодарил. Сказал «Вы, кажется, не совсем бесполезны». А она промолчала. Но запомнила. И сейчас ткнула меня носом.

«Ладно».

«План на почте».

Я закрываю чат. Смотрю на экран. Типа мы просто обсуждаем план. Профессионально. Но я знаю, что она сейчас сидит за стеклянной перегородкой и улыбается. Радуется, что выиграла этот раунд.

Пусть радуется. В Казани посмотрим, кто кого.

Я встаю, иду к бару в углу кабинета. Наливаю виски — двойную порцию. Пью большими глотками, не чувствуя вкуса. Горло обжигает. Хорошо.

— Филатова, — снова шепчу я. Имя, как ругательство.

Я смотрю на фото люкса на ноутбуке. Две спальни. Рабочий стол. Я буду сидеть за ним, а она — напротив. Готовить отчёты, звонить, писать. Я буду смотреть на её руки. На запястья тонкие, с голубыми венами. На шею — там бьётся пульс, когда она злится. На вырез.

— Завтра, — говорю я. — Завтра посмотрим, какая ты в полевых условиях.

Допиваю виски. Ставлю стакан на барную стойку. Иду к двери, чтобы выйти в приёмную — просто пройти мимо, проверить, не задерживается ли она. Причина: контроль. Настоящая причина — увидеть, как она поправляет выбившуюся прядь за ухо. Тупой жест. Заводит.

Выхожу. Она сидит за своим столом, смотрит в монитор. Не видит меня — я вышел тихо, бесшумно. Волосы собраны в пучок, выбившаяся прядь падает на глаз. Она поправляет её за ухо. Я замираю, смотрю. Губы шевелятся — читает что-то вслух. Работает.

Я возвращаюсь в кабинет. Закрываю дверь. Сажусь в кресло. Пытаюсь работать — смотрю отчёты по Казани, сметы, планы. Не читается. Слишком много её.

— Чёрт, — говорю я и откидываюсь на спину.

Мне нужно выключить голову. Но я не могу. Всё, на что я способен — сидеть и представлять, как завтра мы будем в самолёте. Сиденья рядом. Моё плечо почти касается её. Запах цветочный, дешёвый. И кружево под блузкой. Чёрное.

Я опускаю взгляд на брюки в область паха.

— Отлично, Долгомаров, — усмехаюсь я. — Ты просто образец профессионализма.

Вечером, когда офис пустеет, я остаюсь один. Вера ушла в шесть. Она ушла полчаса назад. Я видел, как она застегивала пальто в приёмной. Как поправила воротник. Как вошла в лифт — спина прямая, голова поднята высоко.

Я смотрел на дверь лифта минуту после того, как он закрылся.

Потом вернулся к себе. Выключил свет в кабинете. Стоял у окна, смотрел на Большую Морскую.

И думал: «Завтра Казань. Одна спальня на двоих».

Я знал, что забронировал две. Но сегодня вечером мне хотелось думать, что одну.

Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от неё:

«Электронные версии документов по Казани на почте. Проверьте, пожалуйста».

Я открываю. Читаю. Всё идеально.

«Принято», — пишу я.

И через минуту добавляю:

«Завтра не опаздывать».

«Не опоздаю. Спокойной ночи».

Я смотрю на экран. Она пожелала мне спокойной ночи. Никто не желает мне спокойной ночи. Я — монстр, которому не нужны пожелания.

Но от этих двух слов в груди теплеет.

— Чёрт, — говорю я снова. И выключаю телефон.

Еду домой — в пустую квартиру на Крестовском острове. Стекло, бетон, вид на залив. Холодно. Я включаю свет, наливаю воды в стакан. Стою на кухне, пью стакан за стаканом, не чувствую вкуса.

Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Засыпаю с мыслью о кружеве. Она купила четыре комплекта. Я подсчитал, что можно взять на 377 тысяч. Какое именно она взяла? Черное? Красное? Розовое с черным? Какие трусы были на ней сегодня? Чёрные. Я почти уверен.

— Завтра, — шепчу я в темноту. — Завтра посмотрим, как ты снимешь свою броню.

Я закрываю глаза и вижу её. На столе в моём кабинете. На белой простыне в казанском люксе. На барной стойке, на полу, на ковре. Везде. Мне хочется её так, что зубы сводит.

— Спокойной ночи, Филатова, — говорю я пустой комнате.

И засыпаю с хищной улыбкой на губах.

Глава 3. Грехопадение в президентском люксе

Мы заезжаем в отель в четыре часа дня.

Питер остался за спиной — серый, промозглый, с набережными, которые я люблю, но сейчас мне не до любви. В самолёте я работала. В такси я работала. В лифте я работаю. Телефон не умолкает ни на секунду: юристы прислали правки к договору с новгородской фабрикой, финансисты требуют подтверждение по субаренде, отдел маркетинга снова не подвел итоги тендера на рекламу. Я отвечаю на сообщения, не поднимая головы. Даже не смотрю, куда иду.

Долгомаров шагает впереди. Я следую за ним, как на поводке. Широкие плечи, идеальная осанка, чёрное пальто, которое стоит как моя ипотека. Он не оборачивается. Не проверяет, иду ли я. Он знает. Потому что я всегда иду за ним. Потому что я его гребаная тень.

Коридоры отеля «Мираж» пахнут дорогим освежителем и цветами. Ковры такие толстые, что каблуки утопают в них. Люстры хрустальные, как в Эрмитаже. Я глянула только раз, у стойки отеля, отдавая документы. Я сейчас не поднимаю глаз, читаю документ от юристов. Кажется, они не внесли все правки. Серьёзно? Куча взрослых мужиков с юридическим высшим, а проверить не могут двадцать пунктов? Я пролистываю страницу за страницей, и у меня закипает кровь.

Пункт 7.3 — они оставили старую формулировку, хотя я красным выделила: «изменить на «не позднее 15 рабочих дней». Пункт 12.1 — забыли про штрафные санкции. Пункт 14 — опечатка в сумме, вместо 1,2 миллиона стоит 12 миллионов. Идиоты. Полные идиоты. Если бы Долгомаров это увидел, он бы уволил весь отдел к чертям собачьим. Но тогда бы мне за них всех пришлось работать. А я и так уже работаю за троих. За пятерых. За всю эту армию бездарей, которые получают в два раза больше меня и при этом не могут расставить запятые.

Я делаю пометки в телефоне, пальцы летают по экрану. Надо будет вечером сесть и переписать этот договор самой. Потому что если я этого не сделаю, завтра Долгомаров найдёт каждую ошибку и будет смотреть на меня своим ледяным взглядом, а я буду стоять и краснеть, хотя эти ошибки — не мои. Но ему плевать. Для него вся компания — это я. Потому что я — последняя инстанция. Я — фильтр, через который проходит всё. И если говно просочилось, значит, я плохо отфильтровала.

Мы подходим к лифту. Долгомаров нажимает кнопку вызова. Я стою в полуметре за его спиной, читаю договор дальше. Лифт приезжает, двери открываются. Он заходит, я за ним, не поднимая глаз. В лифте зеркальные стены, но я смотрю в телефон. Он смотрит в свой. Мы — два робота, запрограммированных на эффективность. Говорим только цифрами и пунктами. Ни одного лишнего слова.

— Филатова.

— Мгм? — не поднимаю головы.

— Вы проверили отчёт по продажам за четвёртый квартал?

— Да, Иван Дмитриевич. Всё сходится.

— А по третьему?

— Третий я переслала вам вчера в двадцать два ноль-ноль.

— Я не получил.

Я, наконец, поднимаю голову и смотрю на него в зеркало. Он смотрит на меня. Серые глаза спокойные и холодные. В лифте тесно. Его плечо почти касается моего. Я чувствую запах его парфюма — табак, кожа. И ненавижу, как сильно мне нравится этот запах.

— Сейчас перешлю ещё раз, — говорю я и снова утыкаюсь в телефон.

Лифт останавливается на пятнадцатом этаже. Двери открываются. Он выходит, я за ним. Коридор длинный, бесконечный, с позолоченными бра на стенах и номерами на дверях. Долгомаров идёт уверенно, не глядя по сторонам. Я читаю договор и едва не врезаюсь в него, когда он останавливается перед дверью с номером 204.

Он достаёт ключ-карту из кармана пальто. Прикладывает. Замок щёлкает. Дверь открывается.

Долгомаров заходит внутрь.

Я поднимаю голову.

Люкс. Президентский. Просторная гостиная, окна от пола до потолка, панорамный вид на город. Мебель из чёрного дерева, диван из дорогой кожи, ковры ручной работы. Стол — огромный, стеклянный, на шесть персон. В углу — бар с подсветкой. На стенах — картины в массивных рамах. Всё пахнет деньгами и властью.

Долгомаров ставит свой чемодан у входа. Я стою на пороге с телефоном в одной руке и чемоданом в другой.

Он поворачивается ко мне. Брови приподняты.

— Чего вы ждете, Филатова?

— А где я буду жить? — вырывается у меня. Голос звучит выше, чем обычно.

Он смотрит на меня, как на дуру.

— Со мной.

Чего? Он с дуба рухнул?! Нет. Не буду. Ни за что. Я делаю шаг назад, в коридор, и чемодан упирается мне в ногу.

— Не буду, — говорю вслух. — Я с вами не буду жить. Это… не профессионально.

Он усмехается. Коротко, быстро. Глаза остаются холодными.

— Ага, — говорит он. — А ещё непрофессионально покупать белье на мои деньги.

Я замираю. Конечно, я знала, что он видел уведомление о списании. Но он никогда не упоминал. И вот он сейчас напомнил мне об этом, чтобы сбить с толку. Чёрт. Чёрт, чёрт! Чёрт.

Я чувствую, как мои щёки заливаются краской. Сегодня на мне белая блузка из нашей новой коллекции — строгая, с воротником-стойкой, застёгнута под горло. Никакого выреза. Никакого соблазна. Я специально надела самую невинную вещь в своём гардеробе, потому что после вчерашнего монолога в зеркале мне было стыдно.

— Это была не рабочая, — говорю я тихо. — Это была… личная покупка.

— На мои деньги, — парирует он. — Так что считайте, что я имею право знать, что на вас сейчас.

Он делает шаг ко мне. Потом ещё один. Хватает меня за запястье — не больно, но твёрдо. Его пальцы горячие, как будто он только что держал чашку с кофе.

— Заходите, — говорит он и тянет меня внутрь.

Я влетаю в люкс, спотыкаюсь о порог, но он удерживает меня за руку. Потом отпускает, подхватывает мой чемодан, заносит его внутрь и ставит рядом со своим. Дверь за нами закрывается автоматически — слишком тихо, слишком окончательно.

— Тут две раздельные спальни, — говорит он, кивая в сторону двух дверей в противоположных концах гостиной. — Мне могут понадобиться отчёты ночью, и я не хочу идти по коридору и стучать в соседнюю дверь. Ясно?

Я перевожу дыхание. Две спальни. Отдельные. Я не буду спать с ним в одной комнате. В одной кровати. Я не буду...

— Ясно, — выдавливаю я. — Две спальни. Ладно.

Он уже потерял ко мне интерес, снимает пальто, вешает его в шкаф у входа.

— У нас встреча на объекте через сорок минут. Водитель ждёт внизу.

Мой макияж в порядке. А вот мои нервы — нет. Я киваю, беру чемодан и ухожу в свою спальню — ту, что слева. Закрываю за собой дверь. Потом приоткрываю ровно настолько, чтобы услышать, если он позовёт. Потому что если я не услышу, он придёт сам. А я не хочу, чтобы он входил.

Спальня огромная. Кровать королевского размера с белоснежным постельным бельём, пуховыми подушками и покрывалом, которое хочется потрогать. На тумбочке — бутылка минеральной воды и маленькая шоколадка. Я смотрю на эту кровать и представляю, как завалюсь на нее вечером.

Я быстро оглядываю себя в зеркале. Поправляю прическу, подкрашиваю губы. Взгляд падает на блузку, скользит вниз по юбке. Это моя маленькая тайна. Я надела бордовый комплект. И чулки. Где-то в глубине души, в самой тёмной её части, я хочу, чтобы он знал, что под строгим офисным костюмом я ношу ажурные чулки. И пусть он сдохнет от желания. Хотя есть вероятность, что раньше я сдохну от стыда. Одно из двух.

Выхожу из спальни. Он уже в пальто, ждёт у двери, смотрит на часы. Открывает дверь, давая понять, что мы выходим.

Мы едем на объект. Бизнес-центр в центре Казани, помещение под будущий флагманский магазин Arctic Monarch. В машине висит тишина. Рабочая, напряжённая, заполненная звонками и сообщениями. Я сижу на заднем сиденье, он рядом. Водитель — молчаливый татарин в чёрной кепке смотрит на дорогу и молчит.