Шило на мыло

Обратно ехали с песнями. А я думаю: нет, Свечкин, не буду я с тобой меняться. Это тебе шило на мыло, а мне родной город. А царь Петр? А каланча?!

Приехали, а Свечкин меня уже дожидается.

– Извини, – говорит, – Степан, отдумал я меняться. У нас в Белозубове, оказывается, такие девчата есть! И еще хор, которого вся Италия боится. А я, – говорит, – после работы очень люблю хором попеть. Так что, извини.

Вот такая экскурсия получилась.

Совет да любовь!

Эта фарфоровая ваза досталась Кипяткову в наследство от деда Фалалея Филатовича. Правда, один амур на ней был без носа, зато как новенькое сияло позолоченное фарфоровое сердце с надписью «Совет да любовь!».

– Соображали люди, – вздохнул Кипятков, смахивая пыль с безносого амура. – Ишь ты, «совет да любовь»… А тут с получки домой как человек придешь, ну пуговицы немного оторваны – и поехало! «Тра-та-та-та», и никакого уважения.

Заверещал телефон, звонила Светка, жена приятеля.

– Слушай! Моему предлагают хорошую работу, а он мне: бу-бу-бу…

Светкин голос потонул в непонятных звуках, из которых вскоре вынырнул голос Вити:

– Я на этой работе в волейбол играю… У меня окно в парк… А она мне: ля-ля-ля…

– Ну что там у них? – высунулась из кухни Люся, жена Кипяткова.

– Нормальный ход, дерутся. Через часик поеду, мирить буду.

– Лучше бы пуговицы к пальто пришил, – фыркнула Люся.

– А ты у меня на что? – удивился Кипятков. – У нас, Кипятковых, мужиков всегда уважали, не то что у твоих папули с мамулей.

– Ах, так? – теперь удивилась жена Люся, вернулась на кухню, выключила газ и выскочила обратно со сковородником в руках.

Вечером Наполеон Кипятков с синяком под глазом и мусорным ведром в руках вышел на лестницу. На ступеньках сидели Витя со Светкой и целовались.

– Мы звонили, – встрепенулась Светка, – да ваш телевизор так орал, что вы нашего звонка не слышали.

– Какой телевизор? – не понял Кипятков. – Мы его еще месяц назад разбили…

А они уже впорхнули в светлое гнездышка лифта.

– Спасибо тебе! Извини!

Двери лифта едва не прищемили ему нос. Кипятков высыпал в мусорную трубу осколки дедушкиной вазы. Один осколок звякнул об пол. Он поднял его, это было позолоченное фарфоровое сердце с надписью «Совет да любовь!».

Кипятков потер его рукавом и, оглянувшись, спрятал в карман.

На память.

На копне сена

Краснощёкин с тоской смотрел в потрепанную тетрадь и стучал по клавишам:

«Диета сицилийская. Понедельник. Утром – кофе без сахара. Днем – долька лимона без сахара…»

Эту тетрадь его жене Люсе дала на один день Анжелика Верблюнская.

«…Вторник. Утром – три маслины без косточек, днем – один грецкий орех без скорлупы, вечером – одна креветка без панциря…»

Краснощёкин представил себе крутые обводы Анжелики Верблюнской, улыбнулся и мысленно пожал руки авторам этих диет. И вдруг остановился. А его-то жене Люсе это зачем? Он сядет обедать, а она пристроится напротив с долькой лимона в зубах?

Краснощёкин содрогнулся. Потом внимательно перелистал тетрадь – все триста двадцать три диеты не сулили ему ничего хорошего. Он быстро убрал с экрана текст и принялся набирать новый, сочиняя на ходу:

«Диета пастушья. Понедельник. Утром – овсяная каша на козьем молоке, лепешки с творогом, кумыс (можно заменить йогуртом). Днем – похлебка пастушья мясная, хлеб с отрубями…»