Полная версия
Шило на мыло
Геннадий Сердитов
Шило на мыло
© Геннадий Сердитов, 2026
© Издательский дом «BookBox», 2026
Шило на мыло
Мы с Морковкиным стояли у забора и читали объявления.
«Продаётся друг человека с поводком и намордником», «Доцент… в любой ВУЗ с гарантией. Обращаться в баню, спросить Федю из котельной», «Отдаётся собачка в хорошие руки», «Продаётся грудное молоко. Звонить по телефону… Спросить Виталия Павловича».
– Кровосос ты, а не Виталий Павлович, – сплюнул я. – Чтоб у тебя молоко пропало!
– Пишут, пишут, – хмыкнул Морковкин, – а ведь никто не читает.
Он вырвал листок из блокнота и вкривь-вкось написал: «ПрАпала кАза Милка. ПрАшу вИрнуть поадрИсу…», дописал свой адрес и пристроил листок на заборе. Я хотел написать «Меняю шило на мыло», но напряг извилины и выдал такую заборную миниатюру:
«СРОЧНО! Меняю самозаточное шило из комплекта „Сапатеро-Рапид“ фирмы „Эшоп“ со сменным жалом „Бриллиант“ и ручкой системы „Манго“ на мыло, желательно фирмы „Дин-Дон“. Возможны варианты».
Домой я попал лишь к вечеру. В квартире пахло лекарством.
– Коля! – бросилась ко мне жена. – Какое шило?.. На какое мыло?!
Она зарыдала, я замер.
– Весь день… звонки, звонки… Потом пришли эти… Оставили тебе кусок хозяйственного мыла. А из твоих железок забрали шило… Я ничего не понимаю, Коля!
Зато я сразу все понял. И от растерянности не мог развязать шнурок на ботинке. Дедушкино шило… Златоустовской работы… Я им обычно распутывал шнурки… Теперь придется их намыливать.
– И твой Морковкин туда же, – всхлипывала жена, – звонит и плетет про какую-то козу… Она у него на балконе стоит.
«Нашлась все-таки Милка!» – подумал я с облегчением, сел на пол и развязал шнурок зубами.
Смех по пятницам
В «Клуб сатиры и юмора» затащил меня Калиткин.
– Идем, – говорит, – ухохочешься.
Не поверил я Калиткину, но все-таки потащился. Приходим. Сидят там чудаки с листочками и по очереди читают. Один читает, остальные смеются. И Калиткин, гляжу, хохочет, временами даже похрюкивает. А я анекдоты разгадывать не умею, поэтому сижу злой.
Например, читают историю, как один художник на берегу пишет пейзаж с уткой. А его сбоку спрашивают, чем он в настоящий момент занимается.
– Парашют штопаю, – отвечает тот. – Бананы жарю.
На мой бы характер, так этот художник уже плавал бы на своем мольберте наперегонки с той уткой! А эти сидят, улыбаются.
Дома Люся спрашивает: где был?
Хотел я ей ответить, да неожиданно брякнул:
– Парашют штопал! Бананы жарил!
Люся смотрит на меня неуверенно и говорит:
– Не бережешь ты себя, Коля. Уходи с этой работы.
В понедельник вызывает меня Копалыч, кричит:
– Где отчет? Чем вы там вообще занимаетесь?!
– Парашют штопаем, Константин Павлович. Бананы жарим.
– Ишь ты, сатирик, – оторопел он. – Ладно, подкину я тебе пару человек в помощь.
Возвращаюсь к себе – телефон надрывается, в трубке женский голос:
– Почему журналы в перевод не принесли?
– А мы тут парашюты штопаем. Бананы жарим.
Там молчание, а потом тот же голос, только намного женственнее:
– Да вы не беспокойтесь, мы сами придем.
Короче, с этими сатирой и юмором началась у меня совсем другая, содержательная жизнь. Женщины поглядывают, мужики в курилке толпой окружают. К концу дня понял: скучно я до сих пор жил! И тут звонят из цеха, мол, отложили мои детали. Я в крик:
– Чем вы там занимаетесь?!
А мне эдак с издевочкой:
– Бананы штопаем. Парашют жарим.
Понял я, круг замкнулся, закончился мой праздник. Звоню Калиткину:
– Давай сегодня опять к сатирикам!
– Сегодня не получится, – отвечает. – Они там только по пятницам собираются.
А я думаю, отчего же только по пятницам? Живем-то мы каждый день. Значит, и сатира с юмором должны быть каждый день!
Иначе иссякнем.
В гамаках
Вершина лета, отпуск, юг.
Паша Пичурин и Миша Булкин, плотно поужинав, разлеглись в гамаках.
– Хорошо-то как, Миша, – пропел Пичурин, почесывая живот.
– Угу, – отозвался Булкин и отпил из плоской фляги.
– Я, Мишечка, раньше парусом занимался. Бывало, вымокнешь как старая медуза. Да еще на крутой волне страху натерпишься.
– Парус – это для отпетых, – сказал Булкин. – А я по молодости велосипед крутил. Потом Надя сказала: или я, или велосипед.
– Надька лучше, – рассудил Пичурин. Булкин улыбнулся.
– Она в больнице работала. А я с этим велосипедом в гипсе лежал.
– Тоже опасный спорт, – вздохнул Пичурин.
– А городки? – Булкин еще раз глотнул из фляги. – Чуть зазевался – и по ногам палкой!
– По ногам или по зубам, – согласился Пичурин. – Мой сосед даже в шахматном клубе схлопотал доской по лысине.
– Доской?! – восхитился Булкин.
– Шахматной доской. Вернее, шахматным столиком… Зато он играть лучше стал. Но без каски играть теперь не садится.
– Поумнел, значит. – Булкин протянул Пичурину флягу. – На, глотни.
– Хватит лакать, – зевнул тот. – Оставь на утро.
– У нас там еще полканистры, – успокоил его Булкин, но флягу с водой убрал.
Потом выскреб из бороды сосульку и швырнул ее вниз. И пока она летела к далекому леднику, друзья разложили на животах под свитерами сырые носки на просушку и заснули крепким сном счастливых людей.
Потому что был юг, отпуск и вершина.
Дон Марселло, старый козел
Завертаев работал на телевидении. Работа у него была такая – приставать на улице к прохожим. Это называлось «опрос». Бывало, объявит ему утром шеф тему, скажем, какой-нибудь «Кофе „Коко-Реко“», а к вечеру у Завертаева уже все сляпано-склепано. Мельтешат на мониторе лица, рожи и рожицы. И все нахваливают этот самый «Коко-Реко». И пьют его, кто из чашечек с золочеными ручками, кто из бумажных стаканчиков, а кто из консервных банок – и щеголеватый депутат, и красные как помидоры грузчики пивзавода; и длинноногая блондинка с кобылой в парке, и упитанный мальчик верхом на этой кобыле с блондинкой, и сама сивая кобыла Маня.
Да что там кобыла! Завертаев своим языком мог раскрутить-расколоть на откровения даже гранитный шар на набережной. И выведать, чем тот устраняет свои запоры, как борется с перхотью и какими прокладками спасается от прочих напастей.
И вот как-то раз, когда город, кряхтя и кашляя, перебирался из зимних сумерек в весенние насморки, Завертаеву объявили: «Любовь и любимые».
– Любимые что? – не понял тот. – «Средства от» или «Позы для»?
– Не паясничай, – сказал шеф. – Просто любимые. С большой буквы. Сделай так, чтобы материал восьмого марта булькал в эфире: любовь, любовь, любовь…
И Завертаев сделал. Забрызганные, затюканные прохожие перед камерой вдруг заулыбались, запели куплеты, заговорили стихами. Старушка в ботах вспомнила какого-то счетовода Федорова, очкарик со скрипкой подмышкой и совковой лопатой на плече – свою учительницу пения. А юная врач-стоматолог из белого Бентли послала воздушный поцелуй одному веселому деревенскому печнику…
Восьмого марта материал дали в эфир, и все прошло «на ура». А вскоре Завертаев, оформляя в бухгалтерии какие-то бумаги, понял, что и сам неожиданно влюбился. В младшего бухгалтера Шурочку. Теперь и он готов был мяукать мартовским котом, каркать апрельской вороной и квакать майской лягушкой.
Тут его и вызвал шеф.
– Я влюбился! – выпалил с порога Завертаев.
– Понимаю, – сказал шеф и протянул ключи от квартиры. – К семи вечера чтоб вернул.
– Как ты можешь?! – оторопел Завертаев. – Я по-настоящему влюбился. Ну как ты можешь?..
– Прости, дружище, я-то думал, что и ты еще можешь – пожал плечами шеф. Но ключи убрал.
Вечером Завертаев решил честно рассказать обо всем жене. Жена Вера напряженно смотрела в телевизор, грызя семечки и сплевывая шелуху в хрустальный стакан. На экране какой-то дон Марселло гонялся с ножом за какой-то Изабеллой. Правда, гонялся как-то вяло, без огонька.
– Вера, я влюбился, – сообщил в спину жене Завертаев.
– Козел! – выдохнула та. – Даже нормально зарезать не может эту сучку.
Завертаев зашел со стороны телевизора и повторил:
– Вера, я влюбился.
– Пожалуйста, встань немного в сторону, – попросила жена. И сплюнула шелуху в хрустальный стакан. Завертаев поплелся на кухню, попил чаю, позвонил сыну:
– Андрюша, поздравь меня, я, кажется, влюбился.
– Поздравляю, – сказал сын, что-то дожевывая. И пропел: «Хорошо – быть молодым. За любовь к себе сражаться…». – Кстати, забери завтра Алешку из садика.
Наутро Завертаев решительно пошел в бухгалтерию, вызвал Шурочку и сказал ей, краснея:
– Я вас люблю. – И неожиданно для себя бухнул – Поедемте на Канарские острова!
– С обеда что ли? – спросила Шурочка, зябко кутаясь в мохнатый шарф. – Вообще-то у меня вечером курсы.
После работы он бродил с внуком по скверу. Алешка рассуждал:
– Я тоже на Новый Год влюбился. В Снегурочку. А потом она на лестнице целовалась с пьяным Дедом Морозом. Я теперь в жизни никого не полюблю.
– Да, – вздохнул Завертаев. – Жаль, когда мечта уходит.
А воробьи вокруг чирикали так громко, и стая собачек пробежала мимо так озабоченно, что он понял: весна. Пора снимать теплое белье. А то сопреешь.
Спасибо, ребята!
Финал. Проигрываем 4:5 и всего двадцать секунд до сирены. Вбрасывание. Хоп! Я подхватываю шайбу на крюк и врываюсь в их зону! Шайбу влево! Вправо! Вратарь мечется… Бросок! Гол!!! Ура-а-а!
Я бегу, подняв руки, вдоль ревущих трибун! Но разве далеко убежишь? Здоровяк Миша Пудов с ходу припечатывает меня к борту и лупит по каске! Следом врезаются Дремлюга и Саня Буйлов. И тоже по каске… наотмашь… от радости… Звенит в ушах… Пытаюсь вздохнуть, но тут же вздрагиваю – это чей-то дружеский кулак достает до моей шеи…
Все наши уже здесь, вся скамейка – Батыр Молдобаев, Квадратов, Чугунов… Поздравляют… Сегодня уже в третий раз… И всё по голове… Спасибо, ребята… В команде у нас двадцать два крепыша… Спасибо… Трещит каска… Спасибо… Я больше люблю быть ассистентом… дирижером атак… Спасибо… И ты, брат?!
Счет 5:5 и семь секунд до сирены. Вбрасывание.
Хоп! Шайбу влево! Вправо! И… подальше, подальше от их ворот! Ну ее, эту славу!
Здоровяк Миша Пудов с ходу лупит меня по каске! Следом врезаются остальные… За что?.. Какой гол?! От конька защитника?.. Его и бейте… тьфу, поздравляйте!.. Я не хотел!
Спасибо, ребята… Спасибо… Спаси…
Страшная клятва
«Я, Мухрыстиков Павел Иванович, клянусь, что никогда в жизни, находясь в трезвом уме и полном здравии, больше не сяду добровольно в кресло к мастеру Раисе Горшковой в салоне красоты „Одуванчик-Бьюти“, если даже сгорят все парикмахерские в городе, и мне придется заплетать свои волосы в косы.
Если же я нарушу эту свою страшную клятву, то пусть от меня отвернутся все пассажиры в автобусе, пусть все прохожие на улице станут шарахаться от меня, а молодые мамы – пугать мною своих детей. Пусть на почте по паспорту мне не выдадут денежный перевод. Пусть в пивном баре меня не признает Мишка Ермолаев. Пусть во дворе мимо меня пройдут, не узнав, сын Егор и любимая овчарка Найда. Пусть соседка Травиатта Митрофановна побоится подниматься со мной в лифте. Пусть жена Таня не пустит меня на порог собственной квартиры!»
Мухрыстиков слизнул со щеки горькую слезу и в отчаянии нажал кнопку звонка.
Жена Таня кинулась ему на шею.
– Где ты так долго был, Паша?! – и вдруг отшатнулась. – От тебя духами пахнет!!
– Я, Таня, это… Я в парикмахерской был… Стригся…
Таня внимательно посмотрела на него.
– И правда! Какой ты у меня теперь красивый и молодой! – и снова прильнула к мужу.
Вова Клюквин
– У меня пистолет, – заявил Егор. – Я пойду первым.
– И я пойду первой, – сказала Аня. – У меня собака. Мы с ней будем нюхать следы.
И достала из кармана зеленую собачку с клетчатыми ушами.
– А я? – спросил Антон.
– Пойдешь за нами, – сказал Егор. – Будешь собирать улики.
– Улитки? – переспросил Антон.
– Не улитки, а улики. Это такие окурки с отпечатками пальцев.
Ирина Евгеньевна построила ребят парами и повела на прогулку.
– Ура! Я нашел улики! – обрадовался Антон и полез в песочницу собирать окурки.
– И я нашла! – Аня вытащила из-под скамейки пустую бутылку.
На скамейке были вырезаны какие-то буквы. Позвали Гришу. Умный Гриша прочел:
– «Ни за-бу-ду дец-кий сад. Вова».
На другой скамейке спал человек.
– Это еще кто? – спросила Ирина Евгеньевна.
Человек проснулся и сел.
– Это же я, Вова Клюквин, – сказал он, расправляя бороду, – Ирина Евгеньевна, возьмите меня обратно в детский сад.
– Ты всегда был таким послушным, – вздохнула воспитательница.
– Я снова буду слушаться, – пообещал Клюквин. – Вы только возьмите.
– Возьмите! – хором попросили дети.
– Возьмем, возьмем. – Из-за куста вышел полицейский старшина Зубов. – Гражданин Клюквин, пройдемте в машину.
– Мне нельзя, – сказал Клюквин. – Я из этого детского сада. Вот моя воспитательница, а вот моя лопатка.
И потянул из рук Антона лопатку. С лопатки посыпались окурки.
– Сигареты «Стим-Дрим», – определил старшина Зубов. – Фирмы «Петродым». Такая пачка пропала сегодня из супермаркета «Суздальский». Это улика.
– А вот еще улика, – сказала Аня и протянула полицейскому бутылку.
Тот понюхал горлышко и сказал:
– Водка «Богатырская» новгородского производства. Эта бутылка тоже числится в розыске. Вы разоблачены, Клюквин, отпираться бесполезно.
– Я больше не буду, – сказал Клюквин. – Отпустите меня.
– Отпустите, – хором попросили дети.
– Мы научим его строиться парами, – сказал Егор.
– И есть кашу, – добавила Аня.
– Я дам ему мою лопатку, – пообещал Антон. – Пусть он посидит в нашем садике.
Старшина Зубов откашлялся и сказал:
– Это хорошо, что вы такие добрые ребята. Но Клюквин уже вырос и ему не дело сидеть в вашем садике. Его посадят в другой. Там он тоже будет ходить парами и есть кашу. И насчет лопатки не беспокойтесь, ему дадут хорошую большую лопату.
– Ура! – обрадовались дети. – Дядя Клюквин, тебе дадут настоящую большую лопату!
Клюквин махнул рукой и вслед за старшиной Зубовым поплелся к патрульной машине.
– Теперь будем играть в дядю Клюквина, – объявил Егор и разлегся на скамейке.
Испытатель одежды
Человек редкой профессии – испытатель мужской одежды. Ранняя седина, шрам на щеке.
– Как вы стали испытателем?
– С детства обожаю риск. Перепробовал кучу профессий, которые дарят адреналин. Был верхолазом, взрывником, бухгалтером. Потом дружок предложил это дело. Согласился и не жалею. Должен же кто-то рискнуть и надеть на себя новую модель. Вот мы и надеваем. И выходим на большую дорогу.
– Что вы при этом испытываете?
– Мы испытываем большую ответственность. Кроме того, в пивных барах и дискотеках испытываем рукава и воротники, в транспорте в часы пик испытываем пуговицы и подкладку. Если надо, прыгаем в огонь и воду, пролезаем сквозь медные трубы.
– Это, наверное, трудно – рисковать каждый день?
– Самое трудное в нашем деле не риск, а повседневная работа. Например, многодневные испытания на промокание, промерзание, обрызгивание грязью и на это, простите, на голубиный помет.
– Вам никогда не хотелось сменить профессию?
– Предлагали тут… В каскадеры… Но спокойная жизнь не по мне.
– Припомните какой-нибудь интересный случай.
– Иду я раз на задание, помню еще, пуговицы на пальто были автоматом поставлены, а одна, контрольная, пришита тетей Пашей. Вдруг с девятого этажа что-то бах! – и на тети Пашиной пуговице повисает авоська с рыбой. Остальные пуговицы, конечно же, ветром сдуло. Гляжу, а за авоську еще и девушка держится. Вот с такими глазищами!
Слово за слово, познакомились. Теперь мы с Катей все пуговицы отдаем пришивать только тете Паше.
– Как жена относится к вашему ремеслу?
– Переживает, конечно. Особенно, когда я по программе должен идти в рюмочную. Или в ресторан. Например, испытывать вечерний костюм. Ну, а про ночные испытания и говорить нечего… Жёны, они и есть жёны. Нам работа, романтика, а им – вечные ожидания.
– Знакомо ли вам чувство страха?
– А куда же без него, знакомо… Как-то довелось мне помогать соседней бригаде. Вот где, действительно, нужны нервы из колючей проволоки!
– Что же это за работа такая?
– Испытания женской одежды.
Лицо его становится суровым. Заметней проступает шрам на щеке.
Я невольно любуюсь им.
Сингапурские трусы
Оммаж Н. Жильцову
Вышел Коля на крыльцо. Трусы на Коле сингапурские. Во всей деревне ни у кого таких нет. Ни в Москве нет, ни в Питере, ни в Елополе… Даже в Сингапуре и то, поди, теперь нет. А у него есть!
Стоит Коля на крыльце, а вокруг – ни души.
«Что же, – думает, – так и стоять мне на крыльце в сингапурских трусах? На крыльце можно и в наших постоять, в семейных…»
Вскочил на велосипед и погнал за околицу. В поле бабы работают. Манька Мамонова разогнула спину:
– Никак Колька Жильцов катит?!. Лихой парень!
Бабы работу побросали, на Колю пялятся.
«Что, сингапурских трусов не видели? – радуется Коля, проносясь мимо. – Темнота деревенская!»
Доехав до опушки леса, спохватился:
– Мать честная, а трусы-то где же?!
Крепко выругался и погнал велосипед обратно.
Ключи срочно!
Я сошел с электрички на станции Малозубово и сразу же увидел эту вывеску. Крупные буквы кукарекали на всю площадь:
«ЗАТОЧКА ИНСТРУМЕНТА. ВСТАВКА МОЛНИЙ. КЛЮЧИ СРОЧНО».
Под бумажником у меня засвербело: «А вдруг?»
Я достал заветный хитрый ключик и сунулся в окошко:
– Такой можете сделать?
Я заранее знал, что не могут. Как не могли в Марселе, в Монреале, в Мельбурне и даже в Мышьегорске. Большая рука, украшенная якорями и афоризмами, приняла ключ. Красивый бас спросил:
– Сколько штук будем делать?
Я собирался сказать «три», но от неожиданности выкрикнул фальцетом:
– Шесть!
– Учти, голубь, ручная работа.
– Все равно шесть! – горячился я, все еще не веря в удачу.
Там что-то зажужжало, я крикнул:
– Когда будет готово?
– Сейчас.
– Мне сейчас не надо, я завтра зайду.
Жужжать перестало, высунулась рука, погрозила мне пальцем.
– Такие деньги берем за присутствие заказчика. Так что стой спокойно на якоре и присутствуй.
Воробьи в луже терзали арбузную корку. Бледнолицые торговки клюквой и солеными огурцами перекидывались шутками с чернявыми продавцами арбузов и дынь. Тут из-за угла вывернул мой автобус. Я кинулся к окошку:
– Я завтра зайду!
– Уже готово, голубь, где ты порхаешь?
Я суетливо сунул в окошко деньги, схватил теплые блестящие ключи и бросился к автобусу. Окошко рявкнуло:
– А сдача?!
И я вернулся.
В автобусе раскрыл газету, да читать не могу, все соображаю, где же я опростоволосился?
Достал ключи, сложил стопкой, наложил сверху свой родной – совпадают, не придерешься.
«Все равно, – думаю, – где-то схалтурил. Наверное, заусенцы не снял».
Снова сложил газету, достал ключи. Никаких заусенцев. На всякий случай попробовал на зуб – крепкие. На вкус – железные.
Целый день хожу, сообразить не могу, где же меня надули. В первой же мастерской показал ключ мастеру. Услышал привычное:
– Извините, таких не делаем.
Через неделю приезжаю домой и сразу с ключами к хитрому замку. Щелкает, как новенький. Правда, старый ключ, как и раньше, немного заедает. Мистика какая-то!
Так я до сих пор и не знаю, в чем же меня провели. Но докопаюсь обязательно.
Ослиные уши
На соседней полке закряхтел, заохал сосед, и доцент филологического факультета Ухтомского государственного университета Электрон Порфирьевич Быкадоров проснулся.
– Что, старым костям и на печи ухабы? – спросил он соседа. – Не горюй, дед, смерть придет, и на печи найдет!
И довольный полез вниз.
Старушка, дедова жена, ела что-то розовое из баночки.
– Беззубому каша – мамаша, а кисель – брат родной, – подмигнул ей Быкадоров.
Старушка опешила. И Нина Евгеньевна, жена Быкадорова, рот отворила, чтобы откусить банан, да так и замерла. Больше в купе поговорить было не с кем, и Быкадоров выглянул за дверь. У окна щека к щеке стояли Витя и Машенька.
Быкадоров бросил им:
– Любовь без ссоры, что суп без соли.
Молодые вздрогнули, а Быкадоров добавил:
– Лучше один раз подраться, чем весь век ссориться.
– Мы с Витей никогда не будем ссориться! – встрепенулась Машенька.
– Милые бранятся – только тешатся, – по-отечески успокоил ее Электрон Порфирьевич. – А муж, коли любит – и побьет, и приголубит.
– Я буду во всем соглашаться с Машей! – тонким голосом выкрикнул Витя.
– Ах ты, Сахар Медович! – возмутился Быкадоров. – А в народе говорят: квас молодой – и тот играет.
– А сами вы давно женаты? – спросила Машенька.
– Пятнадцать лет, как белый свет! – зачем-то срифмовал Быкадоров.
– Двенадцать с половиной, – робко поправила его Нина Евгеньевна.
– А двадцать пять не хочешь?! – Быкадоров больно хватил себя по колену. – Да женатый год за два холостых идет! За вредность!
Тут молодые извинились и исчезли.
– Два сапога – пара. И оба на левую ногу, – пробурчал им вслед Быкадоров.
– Ну и ладушки, – пропела Нина Евгеньевна.
– Ладушки у бабушки… – начал было Быкадоров, но жена вдруг заткнула ему рот бананом и выпалила:
– Не маши руками – отлетят с рукавами! У злой Натальи все люди канальи…
– Спасибо, – сказал Быкадоров, прожевав банан. – Это же из моей диссертации. Как говорится, хороша птица пеньем, а человек ученьем.
– А еще говорят, – подала голос старушка, – переученный хуже недоученного.
– Стоп! – Быкадоров схватился за карандаш. – У меня в диссертации такого нет.
– Пиши еще, – свесил голову дед. – Золотые серьги да в ослиные уши.
– Ух, хорошо! – восхитился Быкадоров. – Обязательно вставлю в диссертацию!
Нина Евгеньевна тяжко вздохнула и сказала:
– Не надо в диссертацию, Электрон. Вставь себе в уши.
Вот такая экскурсия
Меня зовут Степан. А со Свечкиным мы познакомились в санатории. Мы с ним сразу сошлись характерами и поэтому каждый день сидим и празднуем. Свечкин меня всё про наш Елополь расспрашивает: правда ли, что у нас девчата певучие, и есть ли спрос на холостых водителей.
Я тоже помечтать люблю. Например, как будто я через сто лет живу. А соседка моя, Зоя Сергеевна Кошкодоева, наоборот, в каменном веке. Или – она на Северном полюсе свои рыбные котлеты жарит, а я загораю в Африке на горе Килиманджаро.
Короче, я Свечкину встречное интервью устраиваю: как у них в Белозубове относятся к токарям в смысле зарплаты?
Понемногу договорились, если надумаем меняться жильем, то посуду перевозить не будем, чтобы зря не бить. Да и мебель тоже.
Тут по санаторию объявили про автобусные экскурсии в разные занимательные места. Вот мы и наладились: я в Белозубов, а Свечкин, наоборот, к нам в Елополь. Чтобы своими глазами поглядеть, как там и что.
С утречка по автобусам расселись. А многих еще нет. Гляжу, Свечкин бежит.
– Степа, – говорит, – выходи, что скажу.
Потолковали мы с ним чуток за автобусами, закусили и опять по коням. А некоторых все нет. Тогда я отправился к Свечкину с ответным визитом вежливости. Потом обратно он. А потом уже чую, выхлопные трубы заработали, автобусы двинулись, только мы со Свечкиным отдельно от них на газоне сидим. И никуда не едем. Я, конечно, стоп-сигнал подал и запихал к ним Свечкина.
А сам как сел, так и заснул. Проснулся и обмер! Я же по своему Елополю еду!
– Граждане экскурсия! – кричу. – Нас же не в ту степь завезли!
– В ту, в ту, – отвечают. – Успокойтесь.
Успокоился я, а сам гляжу, до чего же этот Белозубов на мой родной Елополь похож!
И тут вижу, выходит из рыбного магазина мадам – моя соседка Кошкодоиха! У меня от волнения сразу складки по коже побежали. Это мне не тот автобус подали! Они нас со Свечкиным перепутали!
Затужурился я, но плетусь за всеми по каким-то дворам и амбарам, боюсь от автобуса отстать. И помаленьку узнаю, что у нас в Елополе сам царь Петр кое-что заложил. И Екатерина кое-где ночевала. А наша пожарная каланча – самая знаменитая в России! Вся экскурсия ахает, делает снимки на память, и я приосанился.
