Философия войны

Он снова отвернулся к окну. За стеклом брезжил рассвет. Серый, мутный, как размытая фотография.

Хэнк подошёл к Полу последним. Встал рядом, посмотрел на снимки.

— Всё как обычно?

— Всё как обычно.

— Тогда нормально.

Он хлопнул Пола по плечу. Не легко, как хлопают в знак одобрения, а крепко, как хлопают, когда говорят: «Я рядом». Пол знал этот жест. Знал, что значит.

— Пошли, — сказал Хэнк. — Спать будем после победы.

***

Их доставили к месту операции на старой посудине. Ржавой, некрасивой, с двигателем, который кашлял на каждом повороте. Такие катера называют рабочими лошадками. Не жалко потерять.

Пол стоял у борта, вглядываясь в темноту. Ветер трепал мокрые волосы, солёные брызги попадали на лицо, на губы. Он не вытирал.

— Корабль на месте, — сказал Маккой, не отрываясь от радара. — Десять человек на борту. Двое на палубе.

— Вооружение?

— Радар не показывает. Но будем считать, что есть всё.

Пол поднял бинокль. В рубке горел свет. На палубе двое. Один курит, второй стоит у перил. Охрана. Не расслабляются, но и опасности не ждут. Это был хороший знак и плохой одновременно. Хороший, потому что внезапность на их стороне. Плохой, потому что люди, которые не ждут опасности, иногда реагируют непредсказуемо.

— Ковальски, — тихо сказал Пол. — Твоя позиция.

Снайпер уже занял место на носу. Молча, как всегда. Винтовка легла на мешок с песком.

Пол опустил бинокль.

— Все по местам. Погружаемся.

***

Вода была тёплой, градусов двадцать пять. Пол опустил маску на лицо, проверил трубку. Всё работало. Акваланг тихо шипел за спиной, костюм сидел плотно.

Он перевалился через борт.

Темнота приняла его сразу. Плотная, солёная, без горизонта. Свет фонарей выхватывал из черноты песчаное дно, водоросли, мелких рыбок, которых интересовало всё, кроме войны. Пол держал курс по компасу. До корабля полмили. Течение попутное.

Рядом Хэнк. Пол заметил: дыхание у него было слишком частым. Не от нагрузки.

— Ты как? — спросил он в переговорное устройство.

— Нормально, — ответил Хэнк.

Голос выдал.

— Хэнк.

Пауза.

— Боюсь воды, — сказал Хэнк. — С детства. Не умел плавать. Потом научился. Но всё равно.

— Молчал раньше.

— А что говорить? Отчислят.

— Не отчислят, — сказал Пол. — Ты лучший. Просто плыви.

— Плыву.

Больше они не разговаривали. Пол думал об этом. О том, что Хэнк, здоровяк из Техаса, который никогда не жаловался, который спал перед операциями как убитый, боится воды. Каждый раз. И всё равно прыгает.

Это, наверное, и есть храбрость. Не отсутствие страха, а делать вопреки.

***

Через пятнадцать минут корабль вырос из темноты. Огромный, чёрный, с тусклыми огнями на рубке. Снизу он выглядел иначе, чем на снимке. Живым. Тяжёлым. Реальным.

Пол подал сигнал. Группа всплыла.

Он поднял перископ. Палуба тёмная. Из кают-компании доносилась музыка. Ритмичная, громкая, латиноамериканская. Это было хорошо. Музыка заглушала всё остальное.

— Гарсия.

— Вижу первого, — ответил Гарсия.

— Второй?

— Сейчас.

Они ждали. Пол считал секунды. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Второй часовой появился у борта, прошёлся, зевнул, потянулся. Человек, которому скучно. Человек, который хочет домой.

Гарсия выстрелил.

Стрела вошла в шею. Короткий, глухой звук, почти неразличимый на фоне музыки. Человек упал, не вскрикнув.

— Чисто.

Второй выстрел через десять секунд.

— Чисто.

Пол смотрел на тела и думал одну секунду. Ровно одну, не больше. Потом переключился.

— Гарпун.

Гарпун вошёл в борт с глухим стуком. Резиновые прокладки погасили звук. Трос натянулся, зубья держали.

— Я первый, — сказал Пол.

Он ухватился за трос и начал подъём. Руки работали равномерно, вес распределялся правильно. Борт приближался медленно. Каждый метр отдельно. Под ним чёрная вода. Над ним палуба с мёртвыми часовыми и живыми людьми, которые ещё ни о чём не догадывались.

Он перевалился через ограждение. Лёг на доски. Прислушался.

Музыка. Голоса из кают-компании. Где-то смех.

— Чисто, — сказал он в рацию.

Дверь поддалась бесшумно. Гарсия смазал петли ещё на этапе планирования. Такие мелочи решают всё. Скрип двери мог выдать их раньше, чем любой выстрел.

В рубке горел красный свет. Ночное освещение. У штурвала один. Двое других сидели за картами. На столе пустые бутылки, окурки, рация.

— Всем не двигаться! — крикнул Пол по-испански. — Руки за голову!

Тот, что у штурвала, дёрнулся. Рука потянулась к поясу. Резко, отчаянно. Человек не сдавался. Он выбрал.

Хэнк выстрелил первым. Три пули. Мужчина упал без звука. Только глухой удар тела о палубу.

Остальные двое замерли. Один поднял руки сразу. Второй зажмурился, как будто темнота за закрытыми веками могла его спасти.

Пол подошёл к убитому. Посмотрел на него. Секунду, не больше. Татуировка на запястье: якорь с черепом. Морская пехота, бывший. Человек, который знал, что делал. Который выбрал.

— Вяжите их, — сказал Пол.

— Стивенс, твоя очередь.

Стивенс уже сидел у пульта, выдирал провода. Системы корабля были старыми. Он знал такие наизусть.

— Стивенс.

— Работаю.

— Гарсия, Родригес — в машинное.

Коридор был узким, тёмным, пропригес стрелял точно, как всегда, как будто это была не настоящая стрельба, а учебный тир. Он вытер лицо рукавом.

— У тебя кровь, — заметил Гарсия.

— Не моя.

— Всё равно вытри.

— Уже вытер.

Родригес посмотрел на Гарсию. Улыбка с его лица не исчезла, но стала другой. Тише. Как будто он и сам понимал: здесь улыбаться не нужно. Просто не умел иначе.

— Двигатели отключены, — сказал он в рацию. — Повторяю, двигатели отключены.

Дверь была приоткрыта. Пол заглянул внутрь. Четверо за столом, карты, пиво, смех. Никто ничего не ждал.

— Гарсия. Светошумовая.

Граната полетела внутрь. Пол захлопнул дверь. Четыре секунды. Белая вспышка даже сквозь сталь. Треск. Тишина.

Они ворвались.

Четверо сидели, зажмурившись, закрывая лица руками. Кто-то плакал, кто-то ругался. Никакого сопротивления. Только дезориентация и страх.

— На пол! Руки за голову!

Хэнк и Гарсия связали всех. Быстро, профессионально, без лишних слов.

— Десять человек, — сказал Маккой в рацию. — В рубке трое, в машинном трое, в кают-компании четверо. Все взяты.

Пол вышел на палубу. Огни берега мерцали вдалеке. Море успокоилось. Корабль тихо покачивался на волнах.

Они сделали это.

Пол подошёл к одному из связанных — тому, что сидел прямее остальных. Снял капюшон.

Молодой, лет тридцати. Короткая стрижка, татуировка на шее. Якорь с черепом. Та же, что у убитого в рубке.

— Служил?

Мужчина молчал.

— Морская пехота?

Пауза.

— Три года, — ответил он наконец.

— И пошёл в торговцы оружием.

— Деньги нужны были. У меня семья.

Пол смотрел на него долго. На мгновение ему стало почти жаль. Не этого конкретного человека, а того выбора, который привёл его сюда. Три года в морской пехоте, потом это. Где именно он свернул не туда?

— У всех семьи, — сказал Пол.

Он натянул капюшон обратно и отошёл.

Эта фраза осталась с ним. Она была правдой и именно поэтому звучала как приговор.

***

— Есть контакт, — сказал Маккой. — Самолёт на подходе. Двадцать минут.

— Все по местам.

Пол переодел своих людей в форму убитых членов экипажа. Часть плана. Встретить самолёт, взять пилота, закрыть сеть.

— Татуировки, — вдруг сказал агент, переодетый в форму члена экипажа.

Пол обернулся.

— Что?

— У всех членов экипажа татуировка. Якорь с черепом. На запястье. Я видел у всех, кого мы взяли.

Пол посмотрел на своих людей. Потом на их запястья. Чистые.

Он выругался — тихо, коротко.

— Перчатки. Всем надеть перчатки. Сейчас.

— Заметят? — спросил Хэнк.

— Не заметят.

Гул двигателей появился раньше, чем огни.

Сначала низкий, едва различимый гул где-то за горизонтом. Потом он начал расти, наполняться, и наконец Пол увидел огни: красный, зелёный, белый. Самолёт заходил со стороны берега, низко, почти над самой водой, казалось, он сейчас заденет волны.

Ковальски лёг за винтовку.

— Не стрелять, — сказал Пол. — Ждём.

Самолёт приводнился в полумиле от корабля. Всплеск, облако брызг. Вот он уже катится по воде, замедляясь. Небольшой, двухмоторный, борт без опознавательных знаков. Именно такой, каким он и должен был быть.

— Маккой. Связь с берегом?

— Тихо. Нас не слышат.

— Ковальски. Вижу троих в самолёте.

— Вижу, — ответил снайпер. — Третий на задних сиденьях. Не двигается.

— Груз?

— Не могу сказать. Темно.

Пол опустил бинокль. К борту подошла резиновая лодка. Двое на вёслах, третий на носу. Когда лодка поравнялась с кораблём, тот, что сидел на носу, крикнул по-английски:

— Груз готов?

— Готов, — ответил агент из темноты. — Поднимайтесь.

Голос был правильным. Акцент правильным. Перчатки на руках — не видно в темноте.

Трое поднялись на борт.

Пол смотрел на них из тени рубки. Лёгкие костюмы, не военные. Хорошая обувь. Два тяжёлых кейса в руках, судя по тому, как они их держали. Не пилоты. Скорее, курьеры. Люди, которые перевозят деньги и стараются при этом выглядеть как бизнесмены.

— Деньги? — спросил агент.

— В кейсах. Как договаривались. — Тот, что был старшим, лет сорока пяти, с аккуратной бородой и усталыми глазами, осмотрел палубу. — Тихо у вас сегодня.

— Ночь, — ответил агент. — Все внизу.

— Оружие в трюме?

— Там. Спускайтесь.

Они спустились.

Пол считал секунды. Десять. Двадцать. Тридцать.

На сороковой секунде снизу донёсся крик. Потом три выстрела. Быстро, один за другим.

— Чёрт, — сказал Пол.

Он уже бежал.

***

Трюм встретил темнотой и запахом пыли.

Пол нырнул вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. За ним Хэнк и Гарсия. Фонарь на ходу, луч скользит по стенам.

Живой агент лежал у дальней стены, прижимал руку к плечу. Рядом второй, скрючившийся на полу, не двигается. Один из прибывших стоял над ними, пистолет в руке. Ещё двое метнулись к выходу.

— Стоять! — крикнул Пол.

Человек с пистолетом обернулся и выстрелил. Без паузы, без колебаний. Просто обернулся и выстрелил. Пуля прошла над левым плечом Пола, вонзилась с треском в переборку.

Пол нырнул за ящик.

Хэнк ответил короткой, точной очередью. Человек с пистолетом упал и застонал, зажимая раненое плечо.

Второй из прибывших бросился к лестнице. Гарсия вырос перед ним из темноты, беззвучно, как всегда, и мужчина остановился так резко, что едва не упал.

— На колени, — сказал Гарсия тихо.

Мужчина опустился на колени.

Третий поднял руки.

— Не стреляйте. Я сдаюсь. Не стреляйте.

— На пол. Лицом вниз.

Пол подошёл к агенту. Тот сидел у стены, бледный, с зажатым плечом. Дышал часто, но ровно.

— Что случилось?

— Они поняли сразу, как спустились. — Агент поморщился, переменил положение руки. — У одного из наших не было татуировки. Перчатки он снял. Жарко было.

Пол посмотрел на Хэнка. Он отвёл взгляд.

— Врача, — сказал Пол в рацию. — Маккой, вызывай подкрепление и врача.

— Уже набираю, — ответил Маккой.

Пол подошёл к стрелявшему. Он лежал на боку, держался за плечо. Моложе, чем казалось сверху. Лет двадцать пять. Глаза открыты, смотрит в потолок.

— Не умрёшь, — сказал Пол. — Плечо. Врач приедет.

— Мне всё равно, — ответил тот по-английски.

— Врёшь.

Тот не ответил. Смотрел в потолок.

Пол выпрямился. Что-то в этом равнодушном и усталом взгляде осталось с ним. Человек, которому двадцать пять лет, которому всё равно, умрёт он или нет. Это было страшнее сопротивления.

Старший из прибывших сидел на ящике, руки связаны за спиной. Капюшона на нём не было. Пол смотрел на него, и тот взглянул в ответ — спокойно, без страха, с выражением человека, который уже всё просчитал и принял.

— Кто заказчик?

— Я не знаю.

— Неправда.

— Мне платят через третьих лиц. Я никогда не встречался с заказчиком лично. Это правда, можете не верить.

— Где деньги?

— В кейсах. Код: пять, ноль, восемь.

Пол не торопился к кейсам. Смотрел на него.

— Ты работаешь на них давно?

— Достаточно.

— Сколько людей погибло от этого оружия?

Мужчина промолчал. Не из упрямства — Пол видел: он думал над ответом. По-настоящему думал.

— Я не считал, — сказал он наконец.

— А стоило бы.

— Может быть, — он поднял взгляд. — А вы считали, Винстон?

Пол не ответил. Подошёл к кейсам, набрал код. Крышка щёлкнула. Внутри пачки долларов, новые, хрустящие. Много. Очень много.

— Сколько здесь? — спросил Хэнк.

— Пять миллионов, — ответил мужчина с ящика. — Стандартная сумма за партию такого размера.

Пол закрыл кейс.

— Стивенс, — сказал он. — Твоя очередь.

Стивенс работал молча. Это само по себе было нетипично. Обычно он бормотал что-то под нос, ругался на чужой код, комментировал криптографию с видом преподавателя, которому попался плохой студент.

Сейчас тихо. Только стук клавиш.

— Что там? — спросил Пол.

— Новое шифрование, — ответил Стивенс, не отрываясь от экрана. — Я такого не видел. Интересно.

— Интересно? Это хорошо или плохо?

— Зависит от того, кто его писал. Если умный человек — плохо... Но не умнее меня.

Пол отошёл. Стивенс не любил, когда смотрят через плечо.

Через двадцать две минуты Стивенс поднял руку.

— Есть.

Пол подошёл к ноутбуку. Экран светился списком: имена, счета, контакты, координаты. Африка. Ближний Восток. Юго-Восточная Азия. Европа. Имён было больше, чем Пол ожидал. Намного больше.

— Это вся сеть? — тихо спросил Хэнк.

— Большая её часть, — ответил Стивенс. — Копирую в трёх экземплярах.

Пол смотрел на список и думал об одном: сколько из этих имён уже получили оружие. Сколько уже нажали на спуск.

— Копируй, — сказал он.

***

Подкрепление пришло через час. Быстроходные катера, врач, следственная группа. Корабль взяли под охрану. Пленных увели. Раненого агента унесли на носилках.

Пол нашёл его на верхней палубе. Уже перевязанного, с капельницей в руке. Врач сделал своё дело и ушёл.

— Больно? — спросил Пол.

— Терпимо.

— Хорошая работа.

Агент усмехнулся — коротко, без веселья.

— Три года в этой сети. Три года изображать человека, которым я не являюсь. — Он посмотрел на свою перевязанную руку. — Иногда думаю: а каким человеком я являюсь?

Пол сел рядом. Не ответил, потому что ответа не было. Или потому что он его знал, но говорить вслух не хотел.

— Вы никогда не сомневаетесь, Винстон? — спросил агент.

— В чём?

— В том, что делаете. В том, зачем это всё.

— Сомневаюсь.

— И что делаете с этими сомнениями?

— Работаю, — сказал Пол. — Это единственное, что помогает.

Агент смотрел на огни берега. Они мерцали вдалеке. Жёлтые, тусклые, дрожащие. Там спали люди. Там были дома, кухни, дети, которые завтра пойдут в школу. Они не знали об этом корабле. Не знали об этом списке имён. Не знали, что кто-то всю ночь плыл в темноте, чтобы они могли продолжать не знать.

— Я воюю за деньги, Винстон, — сказал агент тихо. — А вы?

Пол молчал долго.

— Ещё не разобрался, — ответил он наконец.

Агент кивнул. Как будто это был самый честный ответ, который он слышал за долгое время.

Ленстон ждал его в кабинете. Пол не успел переодеться. Мокрая форма, лицо в соли, под глазами круги. Ленстон смотрел на него и, кажется, ничего этого не видел.

— Хорошая работа, — сказал он. — Данные уже у аналитиков. Сеть вскрыта.

— Что дальше?

— Дальше политика. Передаём данные в ООН, они голосуют, страны-члены принимают решения. Никто никуда не спешит.

— А пока они голосуют, — сказал Пол, — оружие продолжает поступать к тем же людям. По другим каналам.

— Возможно.

— Не возможно. Точно.

Ленстон посмотрел на него без раздражения — с усталым пониманием человека, который сам когда-то думал так же.

— Ты циник, Винстон.

— Нет. Реалист. Это разные вещи.

Ленстон взял со стола ручку, повертел в пальцах.

— Ты устал. Иди отдыхай.

Пол встал. У двери остановился.

— Агент выживет?

— Должен. Его уже везут в госпиталь.

— Хорошо.

Пол вышел. Ленстон смотрел ему вслед и думал: слишком много думает. Для солдата — слишком много.

Потом подумал: а может, именно поэтому возвращается.

В казарме было тихо. Кто-то уже спал. Кто-то лежал с открытыми глазами — не спал, но и не вставал. Пол прошёл к своей койке, скинул мокрую форму, бросил в угол.

Фотография отца стояла на тумбочке.

Пол сел на краю койки. Долго смотрел на неё. Не в поисках ответа, просто так. Как смотришь на человека, которому хочешь что-то сказать, но не знаешь что именно.

— Я сделал это, отец, — прошептал он наконец. — Я сделал то, зачем меня послали.

Фотография молчала. Как всегда.

— Но я не знаю, стало ли от этого лучше.

Он лёг. Перед глазами стояли лица. Тот, в рубке — с пузырьками крови на губах. Молодой парень с пистолетом в трюме, который смотрел в потолок и говорил «мне всё равно». Пленный с татуировкой якоря: у меня семья.

Они были плохими людьми. Каждый из них сделал выбор. Осознанный, взрослый. Никто их не заставлял. И всё равно что-то в этом не давало покоя. Не вина — не то слово. Что-то другое. Что-то, для чего у Пола не было названия.

***

Хэнк не спал. Сидел на своей койке, смотрел в пол.

— Ты о нём думаешь? — спросил Пол.

— О ком?

— О том, что стрелял в трюме.

Хэнк помолчал.

— Я видел его глаза, Пол. Когда он упал. Он не злился. Не боялся. Просто пусто.

— Я знаю.

— Откуда человек приходит к такому? Двадцать пять лет и пусто.

— Не знаю, — сказал Пол. — Наверное, по-разному.

— А мы... Мы не придём к такому?

Долгая пауза.

— Не придём, — сказал Пол. — Потому что спрашиваем.

Хэнк поднял взгляд. Посмотрел на него. Долго, серьёзно, без обычной своей усмешки.

— Это ты философ, Винстон, — сказал он наконец. — Не я.

— Сам же спрашиваешь.

— Это разные вещи.

— Нет, — сказал Пол. — Это одно и то же.

Хэнк лёг, закрыл глаза. Пол смотрел на потолок.

За что он воюет? За страну? За идею? За тех, кто спит сейчас в домах на берегу и не знает об этом корабле?

Может быть. Но это звучало слишком красиво. Слишком правильно. Так не бывает. Такой ясности.

Он воевал за Хэнка, который боится воды и всё равно прыгает. За Стивенса, который торгуется за минуты и успевает на три минуты раньше. За Гарсию, который растворяется в тени и никогда не ошибается. За Родригеса с его неуместной улыбкой, которая на самом деле не неуместная. За всех семерых в предрассветном ангаре.

Это было меньше, чем родина. И больше, чем родина.

На обратном пути в казарму Пол зашёл в канцелярию. Взял лист бумаги, сел.

Долго смотрел на чистый лист.

Потом написал:

«Мама. Я жив, здоров. Работа идёт. Скоро напишу больше. Береги себя. Пол».

Он не написал о корабле. Не написал о трюме и о человеке с пустыми глазами. Не написал о татуировке якоря и о пленном, у которого была семья. Не написал о том, что агент три года изображал того, кем не являлся, и теперь не знает, кем является на самом деле.

Мать не нужно было знать всего этого. Ей нужно было знать только одно слово из этого письма.

Жив.

Он запечатал конверт. Отдал дежурному.

***

В казарме было шумно. По меркам этих людей, которые вообще-то шумели редко. Родригес рассказывал что-то с яркой жестикуляцией. Стивенс смеялся по-настоящему, не вежливо. Даже Ковальски сидел с ними, хотя ничего не говорил, просто сидел.

Хэнк разливал пиво по кружкам.

— Вовремя, — сказал он, увидев Пола. — Иди сюда.

Пол взял кружку. Посмотрел на своих людей, усталых, в мятой форме, с тёмными кругами под глазами, и подумал: вот оно. Вот это и есть ответ. Не красивый, не правильный, просто настоящий.

— За успех! — поднял кружку Хэнк.

— За успех! — повторили остальные.

Пол поднял свою.

— За тех, кто вернулся, — сказал он. — И за тех, кто когда-нибудь не вернётся.

Все замолчали. Секунда настоящей, не неловкой тишины. Потом Хэнк крякнул:

— Философ, чёрт возьми.

Все засмеялись.

Пол отпил. Поставил кружку. Сидел и слушал, как Родригес продолжает свою историю. Что-то про взрывчатку и морского котика, и это явно была байка, но все делали вид, что верят, и это тоже было важно.

Снаружи светало. Серое небо становилось синим, потом почти белым. Ещё час и взойдёт солнце.

Ещё один день.

***

Ночью, когда все уснули, Пол лежал и думал о сыне.

Не о реальном. Реального не было. О том, которого, может быть, когда-нибудь. Которого он назовёт Ричардом, в честь отца.

Я расскажу ему об этой работе, — думал Пол. Не о крови и не о трюме. О том, что честь — это не слово на плакате. Это когда прыгаешь в воду, даже если боишься. Это когда торгуешься за три минуты, но успеваешь раньше. Это когда стоишь в ангаре в пять утра и знаешь: рядом люди, которые не уйдут.

Он не знал, родится ли этот сын. Не знал, вернётся ли сам.

Но сейчас, в эту минуту, он был просто Полом Винстоном. Солдатом, который сделал работу. И который завтра, если нужно, сделает её снова.

Фотография отца стояла на тумбочке. Полковник Ричард Винстон смотрел в объектив. Спокойно, прямо, с лёгкой складкой между бровями, которая говорила не о злости, а о сосредоточенности. О том, что он думает.

Пол закрыл глаза.

За окном всходило солнце.

ГЛАВА 3. ПРЕДАТЕЛЬСТВО В ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АЗИИ

Кабинет пах мелом и равнодушием.

Пол заметил это сразу, как переступил порог. В кабинете Ленстона пахло кофе, мастикой для обуви и потом. Потом людей, которые сами выезжали на операции, которые знали, как визжит сталь при попадании пули. Здесь ничего такого. Здесь пахло чистящим средством для столов, сухим воздухом кондиционера и теми невидимыми дезинфекторами, которыми обрабатывают помещения, где никто никогда не потеет.

Полированные стены отражали потолочные лампы. На подоконнике орхидея в горшке. Дорогая, ухоженная, с искусственной опорой для стебля. На стене портрет президента в тяжёлой рамке. На полу ковролин бежевого цвета, на котором не оставалось следов.

Пол не любил такие кабинеты. В них решали судьбы людей, которые никогда не сядут в этот полированный стул.

Полковник Моррисон сидел за столом, разложив перед собой папки с цветными вкладками. Ему было под шестьдесят, но выглядел на все семьдесят. Мешки под глазами, седая щетина, пальцы с пожелтевшими от никотина ногтями. Человек, который давно не держал оружия, но подписывал приказы.

— Майор Винстон. Садитесь.

Пол сел. Кресло оказалось слишком мягким. Он выпрямил спину, положил руки на колени.

Моррисон перелистнул страницу. Тянул время или собирался с мыслями. Пол не мешал.

— Задача следующая. — Он подвинул к Полу папку. — Юго-Восточная Азия. Оппозиционный лидер готов к диалогу, но нуждается в финансировании. Ваша задача — организовать передачу десяти миллионов долларов его представителям. Наличные разбиты на три части. Три передаточных звена. Каждое независимо. Каждое не знает об остальных.

— Сроки? — спросил Пол, открывая папку.

— Восемнадцать дней. Максимум.

Спутниковые снимки, досье на контакты, схемы маршрутов. Пол листал медленно, запоминал, не читал.

— Кто в группе?

— Вы старший. Четверо оперативников и лейтенант Андерсон.

Моррисон произнёс фамилию так, будто она должна была что-то значить.

— Его отец — сенатор от Техаса, председатель комитета по вооружённым силам. Сам лейтенант закончил Вест-Пойнт с отличием. Первое место в потоке по тактическому планированию. Это его первая реальная операция. Он будет учиться у вас.

Пол закрыл папку.

— У меня не школа, сэр. Мои ученики иногда не возвращаются.

— Приказы не обсуждаются.

Дверь открылась, и вошёл молодой человек. Лет двадцати пяти, подтянутый, в идеально отутюженной форме. Ботинки начищены до зеркального блеска. Короткая стрижка, чисто выбрит. Остановился у порога, щёлкнул каблуками, вскинул руку к виску.

— Лейтенант Андерсон по вашему приказанию, сэр.

Моррисон кивнул.