Философия войны

— Следующий этап, — объявил Крокофорд. — Командные упражнения. Разбиться на пары. Быстро.

Пол и Хэнк переглянулись. Без слов. Это была пара с первого дня, ведь они давно научились работать вместе так, как работают две части одного механизма. Не всегда согласно, не всегда мирно, но всегда эффективно.

Гарсия встал рядом с Рейли. Коннор кивнул. Остальные распределились сами.

Командные упражнения начались с того, что каждая пара получила задачу: протащить надувную лодку весом около восьмидесяти килограммов через полосу препятствий длиной в два километра. Полоса шла вдоль берега, включала в себя участки глубокого песка, несколько деревянных барьеров высотой по грудь, канаву с водой и финальный участок по колено в прибое.

Простая задача. Если бы это был первый час тренировки.

Сейчас, на вторые сутки без сна, после ночного марша и всего предыдущего, это была совсем другая задача.

Пол взялся за левый борт лодки, Хэнк — за правый. Посмотрели друг на друга. Синхронизировались молча, как это бывает между людьми, которые давно работают вместе. Взяли. Пошли.

Первые двести метров были терпимы. Лодка была тяжёлой и неудобной. Не в смысле физического веса, а в смысле формы: она не хотела лежать ровно, постоянно норовила накрениться в ту или иную сторону, требуя постоянных микрокорректировок. Пол следил за балансом, Хэнк — за темпом. Хорошее разделение труда.

На третьем барьере всё изменилось.

Хэнк поднял свой край лодки через барьер, движение правильное, с нужным углом, и в этот момент что-то в его правом плече издало звук, который Пол услышал даже сквозь шум прибоя. Не хруст. Что-то тише и неприятнее. Хэнк не вскрикнул. Просто остановился на долю секунды, и это была единственная внешняя реакция.

— Хэнк, — сказал Пол тихо.

— Продолжаем, — ответил тот. Голос ровный. Слишком ровный.

— Что с плечом?

— Продолжаем.

Пол не стал спорить. Перехватил лодку так, чтобы взять чуть больше веса на свою сторону, незаметно, без комментариев. Хэнк это почувствовал, покосился, но промолчал. Принял. Это тоже было частью их языка: иногда помощь выглядит как то, что ты просто делаешь, не называя это помощью.

Они прошли остаток полосы препятствий. Медленнее, чем планировали. Но прошли.

После полосы был бассейн. Точнее, не бассейн, а то, что Крокофорд называл «водной секцией»: огороженный участок прибрежной воды, где глубина доходила до двух метров, а температура была такой же, как и везде в октябрьском океане, то есть совершенно негостеприимной.

— Переправа, — объявил Крокофорд. — Каждая пара — один плывёт, другой страхует с верёвкой. Потом меняетесь. Без жилетов.

Пол и Хэнк переглянулись снова. Плечо Хэнка было проблемой. Плыть с повреждённым плечом значило рисковать усугубить травму до степени, после которой продолжение станет невозможным не по воле, а по медицинским показаниям.

— Я плыву первым, — сказал Пол.

— По жребию, — возразил Хэнк.

— Нет. Я плыву первым, — повторил Пол, и в его голосе было что-то, что не оставляло места для дискуссии. Не приказ. Просто факт, произнесённый тоном, который исключает возражения.

Хэнк помолчал секунду. Потом взял верёвку.

Пол вошёл в воду. Холод ударил знакомо. Уже не как шок, а как старый недруг, с которым давно знаком и которого не любишь, но уважаешь. Он поплыл ровно, экономно, не тратя сил на скорость. Двадцать метров туда, двадцать обратно. Тело слушалось, жаловалось, но слушалось.

Когда вышел, Хэнк уже стоял у воды, верёвка в руке.

— Твоя очередь, — сказал Пол.

— Плечо держит, — сказал Хэнк не Полу, а себе. Проверял вслух. Потом вошёл в воду.

Пол держал верёвку и смотрел, как Хэнк плывёт, следил за каждым гребком, за тем, как работает правое плечо. Оно работало. Хуже, чем левое, асимметрично, с явным напряжением, но работало. Хэнк добрался до отметки, повернул, вернулся. Вышел. Стоял, тяжело дыша, правой рукой осторожно придерживая плечо.

— Медик? — спросил Пол.

— Нет.

— Хэнк.

— Я сказал нет.

Пол не настаивал. Знал, что в этом «нет» нет упрямства ради упрямства. Хэнк понимал своё тело лучше, чем кто-либо. Если он говорил «нет» — значит, знал, что тянет.

К полудню вторых суток программа включала в себя ещё три смены — силовые упражнения в воде, ориентирование на местности с картой и компасом в условиях ограниченной видимости, и то, что инструкторы называли «стрессовым интервью» — это когда тебя ставят перед группой офицеров, которые задают вопросы быстро, перебивая, намеренно создавая давление, пока ты стоишь мокрый, замёрзший и не спавший больше сорока часов, и проверяют не то, что ты отвечаешь, а то, как держишь себя в момент, когда всё внутри кричит об усталости.

Пол прошёл интервью последним из четырнадцати.

Три офицера сидели за столом. Одного из них он видел впервые, двое других были знакомы по предыдущим неделям подготовки. Все трое смотрели на него с одинаковым выражением. Профессиональным. Именно это и было самым сложным: не злость, не давление, а просто равнодушие людей, которые видели здесь много и давно перестали делать скоропалительные выводы.

— Винстон, — сказал первый офицер. — Почему вы здесь?

Простой вопрос. Самый сложный вопрос.

— Я хочу служить, — ответил Пол.

— Этого недостаточно. Конкретнее.

— Мой отец служил. Капитан Джеймс Винстон. Он прошёл этот же отбор тридцать лет назад. Он погиб при исполнении, когда мне было двенадцать. Я здесь не для того, чтобы повторить его путь. Я здесь для того, чтобы продолжить то, что он начал.

Офицеры переглянулись.

— Это эмоциональная мотивация, — сказал второй. — Эмоциональная мотивация нестабильна. Что будет, когда эмоции закончатся?

— Они не закончились за сорок два часа, — сказал Пол спокойно. — Думаю, продержатся ещё немного.

Третий офицер почти улыбнулся.

— Свободен, — сказал первый.

Пол вышел.

Вечером второго дня ушёл ещё один. Не от усталости — от решения. Парень по имени Стивенс, тихий и аккуратный, из Орегона, просто подошёл к Крокофорду после ужина и сказал, что уходит. Без объяснений, без извинений. Крокофорд кивнул. Стивенс собрал вещи и ушёл.

Тринадцать.

Пол смотрел ему вслед и думал, не с осуждением, не с превосходством. Просто думал о том, что у каждого человека есть своя точка, в которой внутренний разговор заканчивается и начинается действие. И что никто снаружи не может знать, где эта точка находится у другого человека. Никто, кроме него самого.

Ночь опускалась на берег. Впереди была ещё третья ночь и четвёртая, и пятая. Адская неделя была в самом разгаре, и конец её не был виден отсюда — ни физически, ни в каком-либо другом смысле.

Пол лёг на койку, закрыл глаза и подумал об отце.

Потом перестал думать и просто лежал. Пока темнота снова не взяла его к себе.

Пятый день начался с тишины.

Не той тишины, которая бывает ранним утром, когда мир ещё не проснулся и всё вокруг мягкое и спокойное. Это была другая тишина. Плотная, напряжённая, как воздух перед грозой. Тринадцать человек стояли на берегу в предрассветной темноте, и никто не разговаривал. Слова в этой точке стали просто лишним весом, который никто не хотел нести.

Пол стоял между Хэнком и Гарсией. Хэнк держал правое плечо чуть ниже левого. Компенсировал боль, которую за двое суток так и не признал вслух. Гарсия смотрел на воду. Рейли стоял в двух шагах сзади, и левая нога его больше не вызывала вопросов. Либо ушиб прошёл, либо он настолько научился его игнорировать, что разницы не было никакой.

Крокофорд вышел из темноты, как всегда, без предупреждения, без звука шагов, будто материализовался из воздуха. Остановился перед строем. Долго смотрел на них. Слева направо, медленно, каждому в глаза на секунду-две. Пол выдержал этот взгляд спокойно. Страх давно перестал быть чем-то, что нужно скрывать или побеждать. Он просто был. Тихий, фоновый, как шум прибоя. Часть пейзажа.

— Сегодня последний день, — сказал Крокофорд.

Никто не отреагировал внешне. Но Пол почувствовал, как что-то в строю едва заметно изменилось — не расслабление, нет. Скорее перефокусировка. Как будто тринадцать пар глаз одновременно навели резкость на одну точку.

— Не думайте, что это делает сегодня легче, — добавил Крокофорд. — Последний день самый сложный. Всегда. Потому что именно здесь ваш мозг начинает торговаться. Он говорит: ты уже почти дошёл, значит, можно чуть сбавить. Это ложь. Запомните это.

Он сделал паузу.

— В воду.

Утро пятого дня было жестоким с первых минут. Как будто программа, которую они проходили, знала, что время заканчивается, и решила выжать из оставшихся часов максимум. Холодная вода, бревна, бег по дюнам. Всё это было уже знакомым, но не делало это легче. Скорее наоборот: когда ты знаешь, что тебя ждёт, мозг начинает готовиться заранее, и усталость приходит раньше, чем начинается само испытание.

Пол работал методично. Он давно вышел за пределы того, что называл своим первым уровнем выносливости — того уровня, на котором тело жалуется и требует остановиться. Потом вышел за пределы второго уровня — где тело работает на износ. Сейчас он находился в третьем, для которого у него не было названия. Там, где не было ни жалоб, ни тишины, ни мыслей о конце — просто движение. Один шаг. Ещё один. Вдох. Выдох. Это всё.

На втором часу утренней программы упал Гарсия.

Пол услышал это раньше, чем увидел. Звук тела, падающего на твёрдый мокрый песок, имеет свой особый тембр. Он обернулся. Гарсия лежал на спине, руки раскинуты, глаза открыты. Смотрел в небо.

Пол подошёл быстро, опустился рядом.

— Мигель.

— Живой, — сказал Гарсия. Голос слабее обычного, но ровный. — Нога подвернулась. Секунду.

— Не торопись.

— Я в порядке.

— Я вижу. Не торопись.

Гарсия лежал ещё несколько секунд. Смотрел в серое утреннее небо с выражением человека, который рассматривает что-то интересное. Потом, не говоря ни слова, начал подниматься. Пол помог, не много, не демонстративно, просто подал руку в нужный момент. Гарсия встал. Потоптался на месте, проверяя ногу. Кивнул.

— Идём.

Они пошли.

Крокофорд наблюдал за этим со стороны. Ничего не сказал.

Полдень пятого дня принёс то, чего никто не ожидал — не потому что это было неожиданным по содержанию, а потому что после пяти суток усталости способность ожидать что-либо практически атрофировалась.

Крокофорд собрал всех на площадке у главного здания базы. Тринадцать человек стояли в неровном строю. Мокрые, грязные, с синяками и ссадинами, с запавшими глазами и той особой прямотой осанки, которая появляется у людей не от гордости, а от того, что они просто разучились горбиться. Слишком много времени провели в состоянии, когда каждый сантиметр правильной механики имел значение.

Рядом с Крокофордом стоял человек, которого Пол видел раньше только на фотографиях. Командор Харрис — один из старших офицеров программы. Невысокий, плотный, с лицом, на котором пятьдесят лет оставили свои подписи аккуратно и без лишних слов.

Харрис оглядел строй. Долго. Без торопливости.

— Я видел много финалов, — сказал он наконец. Голос был негромким, но каким-то образом заполнял всё пространство вокруг. — Многих людей, которые доходили до этой точки. И многих, которые не доходили. Между теми и другими нет той разницы, которую вы, вероятно, себе представляете. Нет разницы в физической силе. Нет разницы в интеллекте. Разница только в одном. В том, что происходит внутри, в момент, когда всё внешнее перестаёт работать.

Он сделал паузу. Пол слушал не как лекцию, не как речь. Как что-то, что этот человек говорил не для протокола, а потому что знал это изнутри и считал нужным передать.

— То, что вы сделали за эти пять дней — это не достижение. Это проверка. Вы узнали что-то о себе, чего не знали раньше. Это знание останется с вами, вне зависимости от того, что будет дальше.

Он замолчал. Посмотрел на Крокофорда.

Крокофорд кивнул.

— Программа завершена, — сказал он. — Все, кто стоит передо мной — прошли.

Тишина после этих слов была странной. Пол ждал чего-то, какой-то реакции внутри себя, которая должна была соответствовать моменту. Облегчения. Радости. Гордости. Чего угодно. Но внутри было тихо, не пусто, а именно тихо. Как после долгого шума, когда он наконец прекращается и остаётся просто пространство.

Рейли рядом выдохнул. Длинно, медленно, как человек, который держал воздух внутри несколько дней и только сейчас получил разрешение дышать нормально. Гарсия стоял неподвижно, с закрытыми глазами. Секунду, не больше. Потом открыл их. Хэнк повернулся к Полу и посмотрел на него тем взглядом, которым говорят: мы дошли.

Пол кивнул.

Этого было достаточно.

Потом был душ. Первый нормальный душ за пять дней, и горячая вода казалась почти неприличной роскошью. Потом еда. Настоящая, много, медленно. Потом они просто сидели. Тринадцать человек за длинным столом в столовой базы, и никто никуда не торопился, и разговор шёл сам по себе, негромко, без усилий, как вода, которая нашла свой путь.

Рейли рассказывал что-то смешное про свою бабушку в Бостоне, которая каждое воскресенье звонила ему и спрашивала, не бросил ли он уже эту глупость и не думает ли вернуться домой открыть пекарню. Гарсия смеялся. Не вежливо, а по-настоящему, запрокинув голову. Хэнк держал кружку с кофе обеими руками, грея ладони, и слушал с видом человека, которому сейчас просто хорошо. Без причины, без повода, просто хорошо, и этого достаточно.

Пол сидел и смотрел на них. Думал о том, что за последние пять дней эти люди стали ему ближе, чем многие из тех, кого он знал годами, ведь они видели друг друга в том состоянии, в котором человек не может притворяться. Когда всё лишнее уходит и остаётся только то, что есть на самом деле.

Это было ценно. По-настоящему ценно. Не как медаль, не как строчка в резюме. Как знание, которое теперь всегда будет с ним.

Вечером Пол вышел на берег один.

Солнце садилось. Первый раз за пять дней он видел его нормально, не через сетку усталости и не краем глаза. Оно было обычным, некрасивым, осенним. Просто оранжевый диск, который опускался в серую воду без лишней театральности. Пол смотрел на него и думал об отце.

Думал о том, что отец стоял здесь, смотрел на этот океан. Может быть, на закате. Может быть, нет. Может быть, думал о чём-то важном. Может быть, просто стоял и дышал, как сейчас стоял и дышал его сын.

Пол не был сентиментальным человеком. Он не верил в знаки и не искал связей там, где их нет. Но сейчас, стоя на этом берегу после пяти дней, которые вытряхнули из него всё случайное и оставили только суть. Он почувствовал что-то простое и конкретное: он был здесь. Он дошёл. И этот факт был таким же реальным, как песок под ногами и холодный ветер с океана.

Этого было достаточно.

Больше ничего не требовалось.

Он постоял ещё несколько минут, глядя на то, как солнце касается горизонта. Потом повернулся и пошёл обратно. К свету столовых окон, к голосам людей за столом, к новой главе, которая начиналась завтра утром. К тому, что было впереди.

Океан остался за спиной. Шумный, равнодушный, вечный. Он не праздновал и не провожал. Просто продолжал делать то, что делал всегда. Накатывал на берег и отступал, накатывал и отступал, не зная усталости и не нуждаясь в финишной черте.

Пол шёл вперёд.

ГЛАВА 2. ОХОТА НА КОРАБЛЬ С ОРУЖИЕМ

Кабинет Ленстона пах кофе и мастикой для обуви.

Пол не любил этот запах. Он всегда напоминал ему о кабинетах, где решаются судьбы, но не войны. Где люди в хороших костюмах двигают фишки по карте, не зная, что фишки дышат, боятся и иногда не возвращаются.

Ленстон сидел за столом, разложив перед собой спутниковые снимки. Ему было под пятьдесят, но выглядел он на сорок. Поджарый, жилистый, с коротким ёжиком седых волос и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-то ещё.

— Винстон, — сказал он вместо приветствия. — Закрой дверь.

Пол закрыл. В кабинете стало тихо. Так тихо, что слышно было, как гудит старый кондиционер под потолком. Этот звук раздражал. Монотонный, настойчивый, как мысль, от которой не избавиться.

Ленстон подвинул к нему спутниковые снимки. На них был корабль средних размеров, похожий на рыболовецкое судно, но с антеннами и радарами, которых не бывает у мирных рыбаков. Корабль стоял на якоре в десяти милях от берега. Вокруг пустое море.

— Нелегальные торговцы оружием, — сказал Ленстон. — Южноамериканский канал. Корабль курсирует на границе международных вод, поэтому местные власти не могут его официально захватить.

— Агент внутри сети?

— Да. Очень ценный. Если местные начнут операцию — его спалят. Поэтому работать будем мы.

— Численность экипажа?

— Десять человек. Все прошли специальную подготовку в частных военных компаниях. Вооружены, опасны.

— Задача?

— По информации нашего агента, из США должен прилететь самолёт. Он приводнится рядом с кораблём, чтобы забрать деньги за поставку. Мы должны взять корабль до его прилёта. Захватить груз, экипаж и главное — системы шифрованной связи. Без них мы не сможем вскрыть всю сеть.

— Когда?

— Через три дня.

— Маловато, — сказал Пол.

Ленстон усмехнулся. Не весело, устало, как человек, который давно перестал объяснять очевидное.

— Это не ты решаешь, Винстон. Готовь людей.

Пол взял снимки, сложил аккуратно. Посмотрел на корабль ещё раз. Маленький серый прямоугольник среди серого моря. Издалека ничего особенного. Просто посудина.

Но посудины не убивают людей. Люди на них убивают.

— Всё, сэр?

— Всё, — сказал Ленстон. — Иди.

Пол не спал.

Сидел на койке, перебирал автомат, проверял каждый механизм. Не то чтобы он не доверял оружейникам — просто это был его ритуал. Когда собираешь оружие сам, знаешь: оно не подведёт. Руки делали своё дело: разбирали, проверяли, собирали, а голова была далеко.

В казарме стояла та особая ночная тишина, которая бывает только перед операцией. Кто-то спал. Кто-то ворочался. Кто-то шептал молитву — негромко, в подушку, будто стыдился. Пол не молился. Он думал об отце.

Ричард Винстон, полковник ВВС США, погиб, когда Полу было двенадцать. Инфаркт прямо на совещании в Пентагоне. Не в бою, не над Вьетнамом, не в горящем самолёте, а за столом, с бумагами в руках, среди людей в костюмах. Это казалось Полу несправедливым. Отец был солдатом. Он заслуживал другой смерти.

На тумбочке у кровати стояла его фотография. В форме, с нашивками, с орденом на груди. Пол смотрел на неё и думал: что бы ты сказал, отец? Одобрил бы? Или покачал головой и сказал: «Ты опять берёшь на себя слишком много»?

— Если сказал «да» — делай, — прошептал Пол. — Что бы ни случилось.

Отец повторял эти слова каждый раз, когда Пол сомневался. Сейчас они звучали в его голове не как заклинание, а как факт. Просто факт, с которым нечего делать, кроме как принять.

— Эй, Винстон.

Пол обернулся. Хэнк лежал на спине, закинув руки за голову. Смотрел в потолок.

— Ты чего не спишь?

— Думаю.

— Много думать вредно. Завтра операция.

— Я знаю.

Хэнк приподнялся, посмотрел на Пола долгим взглядом.

— Боишься?

— Нет.

— Врёшь, — сказал Хэнк просто, без осуждения.

Пол промолчал. Хэнк усмехнулся, бросил ему через койку пачку жевательной резинки.

— На. Жевать помогает.

Пол поймал, вытащил пластинку, сунул в рот. Помолчали.

— Спать, — сказал Хэнк. — Завтра тяжёлый день.

Он откинулся на подушку, и через минуту уже ровно дышал. Пол смотрел на него и думал: вот человек, который умеет выключаться. Как будто в голове у него есть рубильник. Щёлк — и темно. Щёлк — и снова день.

Пол так не умел.

Он положил автомат, лёг, закрыл глаза. Долго лежал в темноте, слушая дыхание казармы. Потом, незаметно для себя, уснул.

Он проснулся за час до подъёма. Лежал, глядя в потолок, и вспоминал.

Отец сидел на крыльце их старого дома в Огайо, чистил ружьё. Полу тогда было лет десять. Он подошёл, сел рядом. Долго молчал, потом спросил:

— Пап, а ты убивал кого-нибудь?

Отец посмотрел на него долгим взглядом. Не удивился. Не рассердился. Просто смотрел так, как смотрят на вопрос, к которому готовились давно.

— Это не то, чем можно гордиться, сын. И не то, чем можно делиться.

— Но ты же был солдатом.

— Был. И надеюсь, что никогда не стану убивать без необходимости.

Пол встал, подошёл к тумбочке. Взял арбалет. Проверил тетиву, спусковой механизм, прицельную планку. Рядом лежал эластичный трос, свёрнутый в аккуратную бухту. На конце гарпун. Массивный, с острыми зубьями, с резиновыми прокладками на металле. Противошумное покрытие. Самая важная вещь в этом деле.

— Я постараюсь, отец, — прошептал он. — Постараюсь не убивать без необходимости.

Но он знал: завтра, возможно, придётся.

Ангар на окраине базы встретил их запахом керосина и машинного масла.

Пол любил этот запах. Он пах работой, риском, чем-то настоящим, а не тем, что в кабинетах с кофе и мастикой для обуви. Здесь не было ковров и портретов на стенах. Здесь были ящики, лампы, карты на деревянных столах и семь человек, которым не нужно было ничего объяснять дважды.

Пол разложил спутниковые снимки. Лампы освещали карту жёлтым, больничным светом.

— Корабль стоит в десяти милях от берега. Граница международных вод. Местные власти его не трогают — работаем мы. Десять человек экипажа. Все обученные, все вооружённые. Задача: взять судно тихо, до прилёта самолёта. Захватить системы связи. Живыми — всех, кого можно.

Он обвёл взглядом команду.

— Вопросы?

Гарсия стоял в стороне от других, прислонившись к стене. Чёрные волосы, чёрные глаза, чёрная форма. Он растворялся в полумраке ангара так, будто его там не было. Пол знал: если Гарсия не хочет, чтобы его заметили — его не заметят.

— Гарсия. Первым идёшь ты.

Гарсия поднял глаза. Медленно, как человек, который не привык, чтобы его окликали.

— Часовых на палубе двое. По данным разведки.

— Уберу обоих.

— Из арбалета?

— Ножом. — Гарсия достал нож. Узкий, чёрный, с матовым лезвием, которое не бликовало даже при ярком свете. — Арбалет для гарпуна. Для людей нож.

— Почему?

Он помолчал.

— Стрела может звякнуть. Нож — нет.

Пол кивнул. Они работали вместе пять лет. Восемь операций, двенадцать часовых и ни одного лишнего звука. Ни одного свидетеля.

Гарсия убрал нож и снова отступил в тень, как будто разговора не было.

Стивенс сидел на ящике, скрестив ноги, и перебирал провода. Худой, сутулый, с вечно взлохмаченными волосами и очками, которые сползали на нос. В ангаре, среди здоровенных мужиков с автоматами, он выглядел как студент, которого занесло не на ту вечеринку.

— Стивенс. Как будет тихо — подключаешься к их электронике. Шифры, контакты, счета. Всё, что найдёшь.

— Сколько времени?

— Двадцать пять минут.

Стивенс поправил очки.

— Тридцать. Мне нужно взломать шифрование. Это не кнопку нажать.

— Двадцать пять.

— Двадцать семь.

— Двадцать пять, — повторил Пол. — Потом уходим. С тобой или без тебя.

Стивенс вздохнул с видом человека, которого окружают дикари.

— Двадцать пять. Но если не успею, то не вините.

— Успеешь, — сказал Пол. — Ты всегда успеваешь.

Стивенс не ответил. Только снова уткнулся в провода. Пол отвернулся. Он знал: Стивенс сделает за двадцать три.

Родригес улыбался. Как всегда. Даже сейчас, в пять утра, перед операцией, перед тем как лезть на вооружённый корабль в темноте, он улыбался. Это было слегка жутковато и одновременно успокаивало.

— Родригес, ты с Гарсией. Машинное отделение твоё.

— Что там делать? — спросил Родригес. — Взорвать?

— Отключить. Двигатели должны стоять.

— А если не отключатся?

— Тогда взорвать.

Улыбка стала шире.

— А если и взорвать не получится?

— Тогда мы все утонем.

— Весёлая операция, — сказал Родригес. — Люблю такие.

Он подмигнул и отошёл к своему рюкзаку. Пол проводил его взглядом. Цирк, а не спецназ. Но если нужно что-то взорвать, то Родригес взорвёт. А если не взорвать — тоже справится. И при этом будет улыбаться.

Ковальски стоял у окна, сложив руки на груди. Высокий, худой, с острыми скулами и пустыми глазами снайпера. Три года вместе, но Пол ни разу не видел его улыбки.

— Ковальски. Остаёшься на катере. Прикрываешь сверху. Если кто-то заметит — снимаешь.

— Понял.

— Двое на палубе. Но если появятся ещё — твоё решение.

— Понял.

Пол посмотрел на него.

— Ты здесь?

— Здесь, — ответил Ковальски. — Двое на палубе. Сниму обоих, если увидят. Если не увидят — буду смотреть.