Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9

Он шагнул в пропасть. Не упал — ушёл. Как в воду, как в туман, как в память, которая умирает, но не хочет исчезать. Мост под его ногами рассыпался в пыль. Чёрную, маслянистую, почти живую. Пыль осела на сапоги Лиры, на её руки, на её лицо. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

Лира проснулась с сухими глазами, но твёрдой уверенностью. Она не ошиблась. Она вела их правильно. Она не сдалась. Она не сдастся.

Часть шестая. Последний рывок

XV

Они выступили до рассвета. Небо на востоке начало светлеть той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Звёзды ещё не погасли, но они были бледными, почти мёртвыми, и в их свете — холодном, далёком, чужом — Лира видела только тени.

Тропа стала шире, но стены — выше, камни — чернее, воздух — тяжелее. Пахло камнем, старостью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом.

— Мы близко, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я чувствую. За следующим поворотом — выход. Или не выход — развилка. Или не развилка — тупик. Какая разница?

Лира не ответила. Она шла первой, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал тропу, стены, горизонт. Она искала выход. Искала спасение. Искала надежду.

XVI

Тупик оказался ложным. Стена, которая казалась глухой, была не стеной — завалом. Камни лежали ровно, слишком ровно, слишком правильно, слишком аккуратно, как будто их кто-то положил сюда, как будто их кто-то ждал. Чёрные, маслянистые, почти живые.

— Завал, — сказал Рагнар (тот, который остался с Эйнаром, не тот, который ушёл в тоннели). — Свежий. Не обвал — рукотворный. Кто-то не хотел, чтобы мы прошли дальше.

— Кто? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Эрик, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Или его тень. Они не хотели, чтобы мы нашли их. Они боятся. Или не боятся — но прячутся. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он упёрся в завал плечом. — Разбираем. Быстро. У нас нет времени.

Камни были холодными — не просто холодными, а абсолютно холодными, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Они впитывали тепло пальцев, не отдавая ничего взамен. Пальцы рук — живые, сильные, с длинными пальцами, сбитыми костяшками — скребли камень, отбрасывали его в стороны, и камни падали на землю с глухим, сухим стуком, который в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе казался громом, выстрелом, криком.

Через час завал был разобран. За ним открывался проход. Узкий, тёмный, скользкий. Уходящий вниз. В город. В память. В пустоту.

XVII

Лира стояла у входа в проход, сжимая в правой руке обсидиановый осколок. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел в темноту. Там, в этой глубине, в этом ожидании, она видела не пустоту — путь. Длинный, извилистый, опасный. Но путь.

— Мы идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не все. Не все дойдут. Но мы идём. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Она шагнула в темноту. Ирис — за ней. Лис — за Ирис. «Волки» — за ними. Тьма сомкнулась над отрядом, отрезая путь назад.

Ирис кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла. Потому что если она остановится — Лира остановится. А если Лира остановится — они умрут все. А умирать она им не позволяла.

Лира шла первой. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся сердце Бьорна. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как у человека, который никогда не платил. Как у того, кто не носил в себе Стекло.

— Мы не сдаёмся, — прошептала она, и ветер унёс её слова в темноту. — Мы ещё не дошли.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 42

ГЛАВА 43. НАПАДЕНИЕ ГАРПИЙ

Часть первая. Узкая горловина

I

Тишина в расселине была не той, к которой отряд привык за дни, проведённые в Ущелье Чёрного Ворона. Это была не тишина ожидания, не тяжёлая, маслянистая пустота, которая давила на уши в Тронном зале и заставляла сердца биться ровнее, чем следовало. Эта тишина была живой. Слишком живой. В ней слышалось дыхание камней, которые остывали после долгого, холодного дня, и шорох осыпающейся где-то далеко, в глубине скал, пыли, и собственное сердце — не как угроза, а как приглашение. Тишина словно говорила: «Вы живы. Пока живы. Идёмте дальше, я покажу вам, что бывает с живыми».

Лира не спала. Она сидела у входа в пещеру, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках — смотрел в серую, предрассветную муть. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как они разбили лагерь. Может быть, час. Может быть, три. Её тело болело — не мышцы, не кости, а то место, где раньше была память о брате. Там теперь зияла дыра, но из этой дыры больше не тянуло холодом. Тянуло усталостью. Той самой, которую она чувствовала после каждого боя, после каждой потери, после каждой платы. Тянуло тем, что она всё ещё не дошла. Не спасла. Не предупредила.

Ирис спала в глубине пещеры, обнимая свою сумку с бинтами, которых почти не осталось. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она кашляла во сне — сухо, рвано, почти нечеловечески, и каждый её кашель отдавался в груди Лиры тупой, ноющей болью. Дым Тоомаса забился в лёгкие Ирис намертво, и она не могла откашляться даже в беспамятстве.

Лис не спала. Разведчики не спят перед выходом на открытое пространство. Она стояла у противоположной стены, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал выход из расселины. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был коротким, широким, с чёрной рукоятью, которую Тоомас сковал для неё много месяцев назад. Лезвие не блестело — оно впитывало свет, превращало его в пустоту, в ожидание, в страх. Лис не смотрела на лезвие. Она смотрела на тропу, которая начиналась за расселиной.

Тропа была широкой. Слишком широкой для этого места. Каменная полка, нависавшая над пропастью, тянулась вдоль скалы на сотню шагов, не меньше, и нигде не было ни выступа, ни расщелины, ни камня, за которым можно было бы укрыться. С одной стороны — стена: серая, шершавая, с глубокими трещинами, в которых шевелились тени. С другой — обрыв. Не глубокий, но крутой, и внизу, на дне ущелья, чернела пропасть. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. А сверху — небо. Серое, низкое, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени.

— Плохое место, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Лира не ответила. Она смотрела на тропу, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Бьорн говорил... Бьорн говорил... Бьорн говорил...» — она повторяла это про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не ошибиться. Чтобы не умереть.

II

Бьорн говорил об этом месте за день до того, как они впервые вышли на старые рудокопные тропы. Лире тогда было тринадцать, и она боялась темноты. Не той, стеклянной, маслянистой, которая живёт в зеркалах, — обычной, детской, когда кажется, что в углу комнаты кто-то стоит и смотрит. Бьорн зажёг свечу, поставил её между ними и сказал:

— Завтра мы пойдём через Ущелье. Коротким путём. Я покажу тебе место, которое нужно запомнить. Не тропу — страх. Там, на открытой полке, никто не прячется. Ни от кого. Ни от чего. Ты будешь видна, как муха на белой скатерти. А сверху — скалы. В скалах — гнёзда.

— Гнёзда? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Чьи?

— Их, — ответил Бьорн, и его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — стало серьёзным. — Я не знаю, как они называются. Гарпиями? Летучими собаками? Каменными палачами? Имена не важны. Важно то, что они слепые. Они не видят — они чувствуют тепло. И звук. Если ты замрёшь и перестанешь дышать — они пролетят мимо. Если побежишь — услышат шаги. Если закричишь — услышат голос. Они охотятся на тех, кто боится. Не бойся — они не тронут.

— А если я всё равно буду бояться? — спросила Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом.

Бьорн смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Тогда ты умрёшь, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Или не умрёшь — но станешь другой. Той, кто не боится, потому что ей всё равно. Хочешь стать такой?

Она не ответила тогда. Не знала. Теперь, спустя много лет, она знала ответ. Она стала другой. Не потому, что ей стало всё равно — потому, что она научилась бояться правильно. Не убегать от страха, а использовать его. «Страх — учитель», — говорил Бьорн. «Если ты боишься — ты смотришь внимательнее. А если смотришь внимательнее — видишь то, что другие не видят».

Лира видела. Она видела следы на скалах над тропой. Длинные, глубокие царапины, которые оставляли не когти зверя, лезущего снизу, — следы чего-то, что хваталось за камень сверху, с отвесных стен. Царапины были свежими — не вчерашними, сегодняшними. Кто-то ждал их наверху. Или не ждал — но был. Какая разница?

— Лис, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты видишь?

— Вижу, — ответила Лис, и её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкнул в сером свете. — Царапины. На высоте двадцати футов. И выше. Они идут вдоль всей полки. Не звериные — другие. Кто-то хватается за камень когтями, висит, ждёт. Потом хватается снова. Перебирается вдоль стены. Следит за тропой.

— Сколько их? — спросила Ирис. Она вышла из пещеры бесшумно, как тень, как призрак, как память. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Но она не жаловалась. Она смотрела на царапины, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Следы старые. Часть стёрта ветром. Но те, что остались, ведут в обе стороны. Они окружают нас. Мы в центре. Они — по краям. Если мы пойдём вперёд — они пойдут за нами. Если вернёмся — они пойдут за нами. Они не пропустят. Они голодны.

Часть вторая. Гнёзда на скалах

III

Лира приказала выступать через четверть часа. Не потому, что была готова — потому, что ждать было нечего. Чем дольше они стояли у входа в расселину, тем больше времени у тех, кто ждал наверху, было, чтобы собраться с силами, проверить когти, размять крылья.

— Построение — колонна по два, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Носилки в центре. Щиты над головами — не для защиты от стрел, от ударов сверху. Идём быстро, но не бежим. Если кто-то упадёт — не поднимаем. Продолжаем движение. Раненых тащим на себе. Если твари нападут — бьём в суставы задних лап. Крылья не трогаем. Крылья — это шум. Кровь из крыльев падает на нас. Она привлекает остальных.

— Откуда ты знаешь? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Бьорн, — ответила Лира, и она шагнула на полку.

Первые двадцать шагов прошли в тишине. Только шаги. Только дыхание. Только скрип носилок. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Лира шла первой, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, небо. Она искала движение. Искала тени. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Лис шла второй. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел вверх, на гребни скал, на чёрные, маслянистые трещины, из которых могло вылететь что угодно. Она не боялась. Разведчики не боятся того, что видят. Они боятся того, чего не видят. А она не видела ничего. Только царапины. Только камни. Только тишину.

За Лис шла Ирис. За Ирис — «Волки» с носилками. За ними — остальные. Трое тяжелораненых — Гуннар, Сверри и Эрленд — лежали на носилках, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не стонали. Не жаловались. Они смотрели в серое, низкое небо и ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

На пятидесятом шаге Лис подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Запах, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Сладковатый. Приторный. Почти тошнотворный. Запах пустоты. Но не мёртвый, не выветрившийся — живой. Свежий. Горячий. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась. Они здесь. Наверху. Я чую их.

Лира подняла голову. На высоте двадцати футов, в расщелине, которую она не заметила с земли, что-то шевельнулось. Тень. Серая, маслянистая, почти живая. Она не пряталась — она ждала. И в этом ожидании, в этом молчании, в этом страхе, было что-то, от чего даже Лира, которая видела слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить, почувствовала холод. Не телом — тем местом, где раньше была память о брате. Где теперь была пустота.

IV

Первая гарпия вылетела из расщелины, когда отряд прошёл две трети полки.

Лира услышала её за секунду до того, как тень упала на камни. Это был не рык, не вой, не крик — треск. Сухой, резкий, почти механический, как треск раскалывающегося стекла, когда трещина идёт от края до края и стекло рассыпается в пыль. Но в этом треске, в этом скрежете, в этом ожидании, было что-то живое. Человеческое. Почти разумное.

— Стоять! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Щиты вверх! Не смотреть вверх! Смотреть на меня!

Гарпия упала на них, как камень, как смерть, как забвение. Она была размером с крупного волка, но сложение её было иным — помесь ящерицы и летучей мыши, спрессованная скверной в нечто, что не могло существовать в природе, но существовало, потому что пустота не знает слова «нельзя». Кожа была серой, чешуйчатой, блестящей, как старая рогожа, пропитанная маслом. Вместо передних лап — кожистые перепончатые крылья с когтистым суставом на сгибе. Задние лапы — длинные, тонкие, с неестественно длинными пальцами, которые заканчивались когтями, похожими на обсидиановые осколки. Голова была плоской, без глаз — глазницы затянуты серой, маслянистой плёнкой, под которой угадывалось движение. Но пасть была огромной. Полной игл. Иглы были не белыми — серыми, маслянистыми, почти живыми.

Гарпия не била в центр отряда — она била в край. Туда, где шли «Волки» с носилками. Её задние лапы вцепились в плечи молодого парня по имени Хальвдан — того самого, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. Когти вошли в плоть, как нож в масло, и Хальвдан закричал. Не от боли — от того, что его поднимали в воздух.

— Бей! — крикнула Лис, и она метнула нож. Нож вошёл в сустав задней лапы гарпии, и тварь замерла на секунду. Её пасть раскрылась, и из неё вырвался не крик — треск. Сухой, резкий, почти невыносимый. Когти разжались, и Хальвдан упал. Он упал на камни, и его лицо — бледное, веснушчатое, почти детское — ударилось о каменную полку. Позвоночник хрустнул, как сухая ветка. Он не закричал. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Гарпия не улетела. Она упала рядом с ним, ломая крыло, и её тело забилось в конвульсиях, царапая камни когтями, оставляя длинные, глубокие полосы, которые светились в сером свете, как трещины на старом, зажившем стекле. Ирис подбежала к Хальвдану, опустилась на колени, проверила пульс. Пульса не было. Только холод. Только пустота. Только память.

— Он мёртв, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор.

— Оставьте его, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Он не догонит. Тащите раненых. Идём дальше.

Часть третья. Бой на грани

V

Вторая гарпия вылетела через несколько секунд. Третья — через десять. Потом они посыпались сверху, как дождь, как град, как смерть. Их были десятки. Серые, маслянистые, слепые. Они вылетали из расщелин, из трещин, из теней, и их крылья шумели не как крылья птиц — как старая, сухая кожа, которую рвут на куски, как память, которую вырезают из имени, как имя, которое стирают из памяти.

— Сомкнуть строй! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Носилки в центр! Щиты над головами! Бейте в суставы задних лап! Не в крылья — в суставы!

«Волки» сомкнули строй. Щиты поднялись над головами, и гарпии ударялись о них, как о стену, как о камень, как о память. Их когти скрежетали по металлу и дереву, оставляя глубокие царапины, но щиты держались. Копья «Волков» вылетали из-под щитов, целя в суставы задних лап, и когда копья попадали в цель, гарпии падали, ломая крылья, и их тела бились в агонии на камнях, мешая атаке своих же.

Лис работала ножом. Она не рубила — она колола. Коротко, резко, экономно. Каждый удар — в сустав. Каждый удар — имя. Она не знала имён гарпий, но она знала, что это — не тени. Это — живые, искалеченные скверной, но живые. И она не жалела их. Жалость — это память. А память — это смерть. Она не хотела умирать. Не здесь. Не сейчас. Не от когтей слепой твари.

Ирис стояла в центре, прикрывая раненых. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она отбивалась ножом от гарпии, которая пыталась вырвать Эрленда из носилок. Нож вошёл в сустав задней лапы, и тварь замерла. Ирис добила её ударом в голову — в глазницу, затянутую серой плёнкой. Нож вошёл в плоть, как нож в масло, и гарпия рассыпалась. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода залила пол, поднялась до щиколоток, до колен, до пояса. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Она впитывалась в кожу, в память, в имя.

— Назад! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Назад, к стене! Вода не должна коснуться ран!

Отряд отступил к стене. Вода стояла у их ног, но не поднималась выше. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

VI

Кульминация случилась, когда из самой высокой расщелины, на высоте пятидесяти футов, вылетела гарпия вдвое крупнее остальных. Её кожа была почти чёрной, и на груди, прямо под плоской головой, зиял старый, заживший шрам. Длинный, глубокий, похожий на след от обсидианового клинка. Кто-то уже встречался с ней раньше. Кто-то из отряда Корвуса. Кто-то, кто не смог её убить. Кто-то, кто заплатил своей памятью, своей рукой, своим именем.

Вожак не кричала — она молчала. Она падала с неба, как камень, как смерть, как забвение, и её тень — чёрная, маслянистая, почти живая — накрыла отряд. Она била не в центр — в Лиру. В ту, кто командовала. В ту, кто вела. В ту, кто не боялась.

— Лира! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Уходи! Пригнись! Она целится в тебя!

Лира не ушла. Не пригнулась. Не зажмурилась. Она стояла, и её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел на падающую тень. Она не боялась. Не могла. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

Она упала на спину. Не от страха — по расчёту. Её тело упало на камни, и в тот же миг когти вожака пронеслись над её лицом, царапая воздух, оставляя в нём серые, маслянистые полосы, похожие на трещины на старом, зажившем стекле. Лира ударила снизу вверх — обсидиановым осколком, тем самым, который подобрала у трона. Осколок вошёл в сустав правой задней лапы вожака, и тварь закричала. Её крик был нечеловеческим — стеклянным. Тонким, болезненным, почти невыносимым. Она упала рядом, ломая крыло, и её тело забилось в агонии на камнях, царапая пол когтями, оставляя длинные, глубокие полосы, которые светились в сером свете, как трещины на старом, зажившем стекле.

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Бей! В глаз! В правую глазницу! Она не видит, но чувствует! Бей!

Ирис бросилась к вожаку, упала на колени, и её нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который она носила с Терновой Гривы, — вошёл в правую глазницу гарпии, затянутую серой плёнкой. Нож вошёл в плоть, как нож в масло, и тварь замерла. Её тело перестало биться. Когти разжались. Крылья обмякли. Она умерла. Или не умерла — исчезла. Или не исчезла — стала пылью. Какая разница?

— Она мертва, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Вожак мертва. Остальные... смотри!

Остальные гарпии замерли. Они висели в воздухе, хлопая крыльями, и их серые, маслянистые головы поворачивались в разные стороны, как будто они искали ту, которая командовала. Они не нападали. Они ждали. У них было время. Вечность.

— Не двигаться, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Они слепые. Они не видят — они чувствуют тепло и звук. Если мы замрём и перестанем дышать — они пролетят мимо. Если побежим — услышат шаги. Если закричим — услышат голос. Ждите. Не дышите. Не думайте. Просто ждите.

Отряд замер. Люди прижались к стене, закрыли рты и носы руками, задержали дыхание. Их сердца бились, как молоты, но они не двигались. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Гарпии висели в воздухе минуту. Две. Пять. Потом одна из них, самая маленькая, развернулась и улетела в расщелину. За ней — вторая. Третья. Десятая. Они улетали не все сразу, а по одной, как будто прощались с тем местом, где умер их вожак. Их крылья шумели, как старая, сухая кожа, как память, которую вырезают из имени, как имя, которое стирают из памяти.

Когда последняя гарпия скрылась в расщелине, Лис выдохнула.

— Ушли, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ушли. Мы живы. Не все — но мы живы. Этого достаточно.

Часть четвёртая. Цена выживания

VII

Потери были: двое убитых. Хальвдан, молодой «Волк», который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. И Гуннар, тяжелораненый, которого твари вырвали из носилок, когда отряд сомкнул строй. Его тело нашли у стены, в луже чёрной, маслянистой воды. Лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали не голубые жилки — чёрные, маслянистые, живые. Скверна добралась до сердца. Он не кричал. Не стонал. Не молился. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Трое тяжело ранены — Сверри, Эрленд и молодой парень по имени Орм, которого когти гарпии задели по лицу, оставив глубокие, чёрные царапины, похожие на трещины на старом, зажившем стекле. Ирис обработала их раны, влила в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Двое легко ранены — царапины, ушибы, чёрные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

Сверри был в худшем состоянии. Гарпия задела его крылом, когда он лежал на носилках, и его рана вскрылась. Кровь — тёмная, густая, почти чёрная — потекла по его груди, смешиваясь с чёрной, маслянистой водой, которая стояла на полу. Скверна поднималась быстро — выше живота, выше груди, к шее. Ирис наложила жгут, влила в рот отвар, но отвар не помогал. Сверри смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты.