Маскарад

– Сказал некромант, – пробубнил Маркус.

– От некроманта и слышу, – посмеялся его товарищ. – Кто ведает смерть, тот больше всех ценит жизнь.

– Церковь займётся мемориалом по погибшим за собственный счёт, – тут же не упустил свою возможность довольный священник. – Вам следует сосредоточиться на более важных вещах, дабы спасти всю Империю от всякого зла.

– А кто должен спасать Империю от зла? – повернулся к нему Лир де Рон. -Добро или же император? Как уверяют философы, все наши мысли, желания и деяния преисполнены некой внутренней энергией. Силой духа. Если б каждый источал только доброту к ближнему, все и жили бы только в согласии. Но мир полон пороков!

– Уверен, после ваших реформ, касающихся богослужения, у Клира появится возможность лучше доносить до людей благодетели и избавлять их от пороков. Для начала следует все увеселительные заведения обязать на церковную десятину. Хотите иметь в городе рассадник разврата? Оплачивайте Клиру процент. Каждый градоначальник, каждый лорд, на чьей земле тот стоит, каждый клиент. С миру по нитке – голому рубаха, – заявил Фондрак.

– Я готов обсудить новые законы, мой император, – заверил правителя рыжий судья. – У меня давно копится масса идей, которыми не терпится поделиться. Знаете, с моим влиянием, уверен, мы справимся и без великих домов. Что вам нужно от лордов? Вы думаете, мира, партнёрства, улыбок, согласия… На самом же деле, если скинуть все эти маски лживых любезностей и лицемерия, от ваших земель вам нужна только покорность! Пора прекращать маскарад. Если лорды отказываются исполнять контракты поставок – есть закон, призывающий подобных карать. Империя должна подчиняться своему императору!

– Надо доказать им, что с вами Творец. Что боги благоволят вам. Церковь поставит своей целью воспеть власть самодержца до уровня наместника всех божеств, исполнителя воли их! Непокорные же будут уличены в вероотступничестве. Сделаем вам культ, возносящий права императора до небывалых высот! Будьте с прелатом, и он обеспечит вам наилучшую репутацию в подвластных клирикам городах. Молитвы, проповеди, церемонии, издание новых памфлетов, можно даже вашу статую поставить в соборе среди богов.

– Я не столь тщеславен, как мой младший брат, солнце с вами, – прервал его Лир. – Не забегайте совсем уж в какие-то дебри. Но ход мыслей мне нравится. Божественное происхождение императора не должно отныне оспариваться и вызывать каких-либо сомнений. Корнелиус, друг мой, снимите седьмую печать, – оглянулся он на дряхлого старика.

– Историческая справка… – проскрипел тот, задирая костлявый палец. – За эти тайны многие успели сложить головы, ваше величество…

– Слухи о происхождении Де Ронов и без того уже гуляют в народе, – напомнил Альберт. – Но учти, мальчик мой, если хочешь окончательно положить конец Империи «Гростерн», убедись, что выстроил достаточно прочный фундамент для Империи «Де Рон»! – со строгостью во взгляде и голосе заявил он самодержцу. – Иначе полетят новые головы зазря уже сложенных.

– Какой каламбур, обожаю нашего канцлера, – улыбалась Фелиция.

– Неминуем раскол, – предупредил императора генерал. – Кто-то примет это, а кто-то нет. Мы и так на пороге гражданской войны…

– Так чего нам терять? – развернулся к нему Лир де Рон. – Злые языки и вправду судачат порой, что Де Роны – не Гростерны. Доказательств у них нет, с трибуны о таком не трещат, боятся темницы. Но я стараюсь быть в курсе того, что творится в Империи.

– Сперва будут сказания о деяниях благих богов, – заявил Фондрак. – Богов Солнца! Сынов Творца! И один из них, Аполлон, если не ошибаюсь, до нас ведь тоже всякие слухи доходят, приходится одним из основателей вашего рода. Мы оставим все эти «пра-пра-пра…» и императора именовать будем «Внук Аполлона». Переиздадим сказания о героических похождениях, будем напоминать людям о зле и добре.

– А знаете, в чём вся разница? – проговорил самодержец. – Если человек по натуре добр, то доброта эта неиссякаема! Понимаете? – оглядел всех присутствующих император. – Он с радостью делится ею с близкими, с незнакомцами, кормит птиц, гладит животных, улыбается, от всей души желает каждому удачного дня, продуктивной работы, приятного отдыха, спокойного сна. Он полон энергии добра и источает её. Но не от этого не иссякает, не становится обессиленным или опустевшим. Он всегда преисполнен добра, которое льётся с него, как из фонтана.

– Это и нужно нести в народ, ваше величество, – кивнул Фондрак.

– Что же до злых людей, то даже самый скверный и всем недовольный ворчун постоянно источать зло не может, – заявил Лир де Рон. – Попробуйте в самый раздражённый миг кричать на всех и каждого, осыпая проклятьями. Долго вы так протянете? Зло нужно выпускать из себя. Если и есть в человеке зло, то оно накапливается, накапливается и выходит. Но что остаётся-то внутри после него? Пустота. Их ещё можно спасти, а её можно ещё чем-то заполнить. Мы будем карать неверных, но готовы всегда простить тех, кто одумается.

– Это на случай восстания и бунтовщиков? – уточнил рыжий судья Хашгаузен.

– Именно так, – взглянул на него император. – Мы не казним тех, кто пришёл с покаянием. Этот сюжет, о бунте, о ссоре и покорнейшем возвращении за прощением, тоже должен стать одной из продвигаемых всеми легенд. Поучительной и показательной историей. Невозможно существовать, без устали причиняя одно лишь зло. Оно не бьёт неиссякающим фонтаном вокруг. И после излитого зла такой человек сразу же ощутит себя уставшим и опустошённым. Зло не может быть вечным. Понимаете? Если оно победит – оно тут же умрёт. Без добра ему станет просто не с чем сражаться, нечему противостоять. Останется лишь одно зло, которое пожрёт само себя и исчезнет. Допустим, мир сгорит, вспыхнет, как спичка. А что потом? Ну, будет безжизненная выгоревшая планета. Где ж там зло? Уголь есть уголь. Или мор скосит всех живых, что тогда? Когда некому больше станет умирать. Где будет зло? В чём будет оно проявляться?

– Каждое разумное существо в изначальном своём проявлении есть добро, – закивал Фондрак. – Но оно тянется к познанию и легко сходит на неверный путь. Совершает ошибки, плутает, теряется, ищет ответы, и от того, кто и как сможет ему их дать, зависит уже, добрым или злым оно станет. Поиски нередко ведут к разочарованию и потерям себя, своих смыслов, к пересмотру идей и взглядов. И только если воспитать всех во едином сознании, каждый будет равнозначно счастлив и желать услужить друг другу, будет делиться добром.

– А что, без единых идей и взглядов со всеми делиться добром уже не судьба? – фыркнула Шанти, а на неё зашипели вокруг, цыкая с пальцем у губ, дабы не перебивала местного проповедника. – Вы ведь простите иноземной цыганке её недалёкость в вопросах вашей местной религии? – хлопая глазками, поглядела она на императора. – Хочу разобраться. Тянусь к познанию мира.

– Вот! Что это?! – с возмущением в голосе брезгливо император выхватил красивый томик в золотом узорчатом переплёте со столика подле окна, пролистав. – «Я, как зверь в ночи, чую твой запах и мечтаю войти в твою плоть…», – зачитал он оттуда. – Что за разврат? Что за пошлость? Вульгарные, развращающие и растляющие наш народ строки! «И схватить тебя рьяно в объятия…». И такое сейчас везде! В театрах, на развратных полотнах, в оргиях публичных домов! Где дух империи? Нравственность, честь и мужество, усердие и коллективный труд! Все эти поэты-развратники, оголтелые писатели гнут каждый во что горазд. Отец довёл поклонение самым разным богам до постоянного столкновения интересов и споров, кто важней, кто могущественней…

– Не должно божества быть для жителей важнее самого императора! Наместника высших сил, говоря их устами, совершая угодные им деяния. Воплощение главного бога! – заявил Фондрак.

– Вы, Леон, – двинулся монарх к лысому аристократу. – Вы же у нас общество поэтов содержите. И что я слышу на каждом углу? Одни заумные словечки, отчего даже столичный образованный люд косится на ваших выскочек да обливает помоями, чтобы заткнулись. Это так вы надеетесь воззвать к голосу разума? Что там эти двое орут?

– А? Из заумного… – занервничал Леон, сделав носом глубокий вдох близ поднесённого к лицу мешочка. – Так это же… Они вместо церкви пытаются свою лепту внести. Указать горожанам на распутный образ жизни. Стоят и нараспев стихами по очереди что-то в духе: «А из нашего окна – деградация видна!», «А из нашего окошка – запустение немножко».

– Вот что это вот? Зачем это вот? Вот зачем? – склонился к нему, будучи на голову выше ростом, монарх. – Они ж не понимают! Нет, ну как?! Как вы простому человеку объясните все вот эти свои научные термины! Как крестьянину растолковать «деградацию», Ингард?

– Деградацию? Как, ну… регресс же, декаденс, атрофию, вырождение, кризис… – перечислял с нарастающим ужасом в глазах Леон, глядя, как с каждым его словом лицо монарха становится всё мрачнее и мрачнее, а взгляд всё более и более укоризненным.

– Ох, солнце с вами… – шумно и недовольно выдохнув, распрямился Лир де Рон.

– … упадок, – всё перечислял Леон.

– Вот «упадок» – это уже лучше! – оживился монарх. – Это мне нравится. Уже гораздо понятнее и ближе простому народу!

– Да, но это не рифмуется ни с «окна» ни с «окошка»… – осторожно возразил, поднимая руку, Леон.

– Дай вам всем мозгов немножко… – покачал головой император, вновь зашагав по ковру в направлении трона. – Думайте, Ингард, думайте! Народ сейчас надо сплочать!

– Эм… «сплачивать», ваше величество, – вежливо своим старческим голосом поправил его дряхлый Когнаций.

– Счастье в единстве, когда все стоят заодно. В общности целей, стремлений и взглядов. Когда все верят в одно и то же. Не просто верят, а знают, что это так. Ибо знающему уже не нужны споры, сомнения и доказательства, не нужна вера, уже не надо её испытывать и проверять немыслимые догадки, – спокойным и уверенным тоном, чуть раскачиваясь взад и вперёд, словно в трансе, заявил священник. – Знание есть вещь уже данная, доказанная, неоспоримая. И на нём, как на опорном фундаменте, всё и строится.

– Ну, знаете ли, знание, что мох растёт с северной стороны, и знание, как на корячках стоит лоб расшибать при молитве, – совершенно разные «знания». И что-либо точно знать – это одно, а свято и до фанатичности верить в то, что ты что-то знаешь, – совсем другое. Особенно когда на то нет никаких доказательств! – возмутилась, снова обернувшись к представителю Клира, цыганка.

– О каких вообще доказательствах может идти речь, если они вокруг? – развёл Фондрак руками на заполненный солнечным светом зал. – Само наше с вами существование уже доказывает любовь творца. Бьющая молния доказывает его гнев.

– Зачем же тогда он здесь? – кивнула цыганка на рыжего старца.

– Кто? Судья? – изумлённый священник перевёл взгляд на Хашгаузена.

– Да-да! – ответила Шанти. – Если молния – гнев Творца, то ему ж виднее, кого карать надо и в кого ей бить? Давайте сожжём все судебники, отменим законы, пусть Творец впредь молниями поражает всех неугодных. Только вот, по моим наблюдениям, молнии бьют то в скалу, то в дерево, то в песок. Ни дать, ни взять! Вероятно, чем-то нашкодило то самое дерево. Оскорбительно шелестело листвой в адрес белок. Или что? Творцу не судьба попасть куда следует? Может, он вообще-то старается, да постоянно вместо воров и предателей попадает куда-нибудь мимо?

– Не богохульствуйте! – нахмурился и погрозил Фондрак.

– А не то что? Молния поразит? – хмыкнула женщина-кошка. – Или всё-таки по судебнику схватит он и его стража, – снова кивнула она на судью.

– Мы и есть руки Творца! Его орудие! – заявил ей священник.

– Мне всегда казалось, что это разные вещи. Меч – это меч, а длань – это длань. Вас послушать, так проповедники – есть уста Творца, паломники – его очи, молящиеся – его сердце, теперь и до рук добрались. Что же это за творец такой, по органам на народы разобранный? Ведает ли голова, чем там рука занята? – скривилась Шанти.

– А она хороша, – отметила Фелиция, переглядываясь с соседками.

– Я вас предупредил! – ещё раз потряс пальцем цыганке Фондрак. – Вы вот монахиня, – строго сверкнул взглядом он на Мари. – Почему даже не заступаетесь?

– Прошу прощения, отец Фондрак, но по моей гипотезе боги не слишком-то уживаются друг с другом. Столько легенд о том, кто кого убил, кто у кого супругу увёл, кто устраивал какие-то заговоры… Будучи ликами Творца Неделимого, они бы просто исполняли его волю, сидя на своих местах, не устраивая меж собой ничего, кроме дружественного взаимодействия, – скромно ответила монахиня. – А они даже новых богов рожать умудряются… Сколько не читала архивов, меня это вечно сбивало с толку.

– Легенды, легенды… Может, это всё люди выдумали! Или вообще там фералы и гномы, – возмущался священник, глянув на Аргона и Шанти. – Списав с себя или просто насочиняв от скуки с три короба! Какие ещё гипотезы? Набрались словечек от этих учёных… Творец после смерти всем воздаст, кто порочит имя его! Запомните!

– А по какому праву, скажите мне, вы представляете волю Творца? Он что, говорил с вами? Наделил вас грамотой и доверенностью? – глядела с подозрением Шанти. – Что я должна запомнить, если вы даже имени его не называете?! И что именно значит «воздаст по делам»? Это хорошо или плохо? А кто вызовется отделить одно от другого? У одних убыло, у других прибыло. Есть ведь и такие, кому и удар плётки в радость. Едино для всех ли мерило? Кто-то в невежестве помрёт от болезни лет в двадцать, а кто-то под восемьдесят после жизни, полной греха, вдруг раскается, и что? Всё? Благодать снизойдёт за одно сожаление? Вот так, раз исповедался и грехи прощены? Что, так можно было? А те, кому он всю свою долгую жизнь вредил? Их даже не спросят, прощают они его или мук вечных желают?

– Вот из-за таких вопросов люд и страдает! Из-за сомнений, насмешек, иронии и издевки! – негодовал Фондрак, взглядом ища поддержки уже у императора.

– Да не, девки тут у вас вполне ничего, зачем же страдать, – посмеялся Аргон.

– Напоминаете таким равнением Алтея и всё, что о нём говорят умные люди, – заявила цыганка святому отцу.

– Вы занимаетесь извращением святой веры! – в ответ возмутился священник.

– А вы свято верите без единой на то причины, – хмыкнула та, вильнув хвостом и закатив глаза.

– А восход и заход солнца для вас не причины? – бросил ей вслед святой отец Фондрак. – Не вселенский закон? Смена времён года, затмения, знаки!

– Ой, я гадалка, я лучше читаю знаки, чем какие-то проповедники, – развернулась цыганка. – Заход и восход, кто сказал, что это связано с каким-то Творцом?

– А если не он, то кто же?! – изумился священник.

– Не надо думать, что, если вы не раскорячитесь и не помолитесь, утро никогда не наступит. Как будто без ваших обрядовых действий не закончится зима, будет вечно длиться затмение… А не много ли взяли вы на себя? Разрешать в свою пользу все приводные явления. Набегут тучи – прольётся дождь, тут молись, не молись. А нет туч, так унять засуху никакие жертвоприношения не помогут. А после дождя всегда будет радуга, не важно, затяжной он был или короткий, – уверенно проговорила Шанти.

– Радуга – это знак! – всплеснул руками изумлённый от такого спора священник.

– Знак чего? Примирения земли и неба? Это если после грозы. А если дождь идёт мелкий, грибной? – опустила левую бровь цыганка.

– Да где это вы, голубушка, видели дождь из грибов? – опешил ещё больше святой отец.

– Так у нас меленький дождик звался, идущий при солнце. И при нём уж точно всегда бывает радуга, ни дать, ни взять, – усмехнулась Шанти.

– Радуга всегда при Творце! – заметил ей Фондрак. – Его знак!

– Как подкову на счастье, что ль, носит с собой? А что ж она стоит неподвижно тогда? Потерял или выронил? Что же за Творец такой, кто его видывал? – улыбалась женщина-кошка. – Ни имени, ничего, а родители у него есть? Что значит «творец»? Откуда он взялся? Раз он некий мужчина, у него есть отец и мать.

– Он незрим, он всевышний дух! – вскинул руки ввысь святой отец

– Дух? То есть – умерший? Не думала, что все вы покойнику молитесь… -скривилась цыганка. – А кем он при жизни был? Где мать-творец, где отец-творец?

– Он не мёртвый! Он вечноживой! – ахнул Фондрак.

– Живой? – недоверчиво прищурилась Шанти. – Ну, тогда он тем более созданием должен быть материальным из плоти и крови. Иначе в чём эта жизнь выражается? Где я с ним могу повидаться и поговорить с глазу на глаз? Живые – те, кто живут. Животные, народы, растения. Живёт то, что умирает. Что же это, выходит, Творец ваш смертен? Чтобы сотворить живое, надо быть живым, разве нет? А всё, что живёт, когда-нибудь умирает.

– Он велик, он над всем, он само дыхание жизни! – аж от нервозности обильно зажестикулировал святой отец.

– Нет, погодите, «над всем» – это парит где-то в небе, а «дыхание жизни» у нас развивается явно где-то здесь внизу, на земле. От травинок и паучков до жирафов и длинношеих ящеров. Творец тут при чём? – не понимала цыганка. – Я про небо и звёзды всё знаю, какой там творец?

– Он всё это и сотворил! Таков замысел! – развёл руками Фондрак.

– Замысел того, кто не здесь, кто не жив, кого никто никогда не видел… Интересные дела получаются, душечка. Откуда ж вы тогда это знаете? – сощурилась Шанти.

– А может, он просто хорошо маскируется? – встряла Клио. – Как орхидейный богомол! – встала она в изображающую насекомое позу. – Или как те виды бабочек и моли, что маскируются под опавшие листья! Под кору дерева! Или как листотелы! Они потому так и зовутся! Палочники, похожие на зелёненькие листочки!

– Хватит паясничать, – взглянула на неё цыганка, но вернулась к священнику. – Откуда вы вообще знаете, что, кроме известных богов, есть какой-то Творец.

– Я не просто «знаю», я ведаю его сущность и доброту! Я здесь священник, а не вы, – хватаясь, потряс нательным знаком солнца старик, – потому и мне говорить о религии и о Творце. Он велик и непостижим! Он и создал богов! Он и есть бог для них, для всех нас! Высший Творец! Зачем вы обращаетесь к иным богам, если можно без посредников молиться Солнцу-Творцу!

– Я здесь цыганка и тоже, по вашей вере, его творение, – заявила женщина-кошка. – А почему «он» собственно? Почему не «она»? Если никто не видел, никто не общался… Ему там не скучно? Он не хочет себе завести там жену и детей?

– Мы все есть дети его! – вновь развёл священник руками.

– Да? – широко распахнула глаза женщина-кошка. – Так он фелин? Или же гном? или человек? – поозиралась она по сторонам.

– Представлять себе Творца вы можете, как угодно, – сложил на груди руки Фондрак.

– Нет, погодите-ка, душечка. Я не хочу «представлять», я хочу «ведать»! – заявила ему цыганка.

– Тогда устройтесь для начала монахиней в монастырь! – всплеснул руками старик.

– Для чего? Они там знают побольше вашего? – изумилась Шанти. – У них там имеется неоспоримая доказательная база? Они знают все сакральные тайны Творца?

– Может, и знают… – фыркнул священник, не желая продолжать такую дискуссию.

– Например, то, что его не существует… – в ответ хмыкнула женщина-кошка.

– Да как же не существует… – опешил Фондрак.

– Да так, что мы воочию видели разных богов и уже убедились, что никакие они вовсе не чьи-то «лики». Ни в прямом, ни в переносном значении, – заявила ему цыганка. – У них свои замыслы, свои вотчины, свои области силы, а ещё свои тёрки между собой, что сейчас нас в первую очередь интересует.

– Вы не можете познать богов! Вы не созданы для того! – заверял женщину-кошку священник.

– А может, вы созданы? – наклонила та голову набок. – Если я не могу, с чего мне тогда верить вам, что вы можете?

– Я же священник! – вновь показал он ей свой солярный символ.

– Ну, вот я и спрашиваю, какие же тайные знания о Творце дадут мне в монастыре, если я тоже вдруг стану монахиней? Что они дали вам, чтобы вас убедить? Почему же вы их не оглашаете, если они есть и достаточно убедительны, дабы кругом все поверили, Вы ж там ведаете. Или не ведаете? Или он непостижим всё-таки, и мы не для этого? Или он не «он»? – засыпала цыганка вопросами.

– Сами же сказали, что должны быть родители, вот он и есть прародитель богов! – заявил Фондрак.

– А кто ж тогда мать? Жена-то у него есть? Не сбежала ж она от него, как я от своего непутёвого мужа. И тогда кто родители Творца и Миссис Творец? Что же вам не судьба мне ответить? – опустила одна бровь женщина-кошка.

– Прекратите ссориться! В Клире и так одни споры, а теперь ещё и народ о религии думает вместо того, чтобы думать о родине! – не выдержал и прервал их наконец император.

– А мне нравится, – похлопала в ладоши Фелиция. – Слушала бы и слушала. Надо на площади такое устраивать. Приглашать, например, плотника и кузнеца, как представителей своих ремёсел, и пусть спорят, что красивей и важнее! Не важно, кто прав, главное, какое зрелище эти споры!

– Солнце с вами… Земля-мать родная – вот единственная религия, что должна быть у каждого. Солнце подарило ей жизнь, всем нам. Так цените её, а не разбрасывайтесь понапрасну и не тратьте на какие-то бесконечные пререкания! Я не знал своего деда по отцовской линии, но речи императора Лор де Рона в письменах до нас прекрасно дошли. И я во всём с ним согласен. Не важно, сколь силён враг, не важно, кто во что верит, кто прав, кто не прав. Есть твоя земля. Твоя родина! И ты за не должен стоять до конца! Понимаете? Ведь иначе не останется ничего. И не будет наследия, не будет Империи и потомков твоих! Не важно даже, есть ли у тебя самого дети.

– Воистину так! Никто не сбережёт Империю, кроме неё самой! – воскликнул священник. – Все – братья и сестры, все должны помогать друг другу! Сила в единстве! Какая разница, как Творец выглядит? Какая разница даже, «он» это или «она»? Если речь о нашем создателе! – поглядел отец Фондрак на Шанти. – Сотворил ваш род, чтобы ваши предки сошлись, чтобы вы родились у своих родителей! Вдохнул в вас дыхание жизни! Что за доказательства божественного вы вокруг ищете, если оно в вас самих? Все ответы внутри! Я живу, а значит – есть бог, который создал меня! Который дал вам прожить эту жизнь.

– Все вокруг – сыны родины. Один народ! – кивнул император. – И брат за брата стоять должен плечо к плечу. Понимаете? Возвращаемся именно туда, с чего начинали: если б каждый источал только доброту к ближнему, все и жили бы только в согласии. Будь опорой для своих, помогай кому можешь вокруг. И если б каждый так помогал по мере возможностей!

– Дело говорит наш правитель! Прям как Антоний на проповедях! – захлопал ему отец Фондрак.

– Или Алтей на выступлениях, – пробубнила Ассоль.

– Я не хочу всех равнять, понимаете? Если один сосед-крепыш принёс соседу шесть вёдер сегодня, то не обязательно завтра другому соседу – юродивому или хиляку – повторять этот подвиг, – пояснил Лир де Рон. – Он мог бы помочь как-то по-своему. Присмотреть за огнём, прибрать у калитки, приглядеть за детьми, поделиться садовым инвентарём или посудой. У кого-то в доме семь чашек на пять ртов. А у соседа чашка – разбилась. Вот и поделись. Вот и нашлось применение лишним чашкам. Всяко лучше, чем на полке стоять пыль собирать. Что она вам чур, кумир али идол, покоиться всегда на виду? А сосед в благодарность на гончарном кругу слепит, может, красивого лебедя. А злой только ломать всё может вокруг. Злой человек, в первую очередь, вредит сам себе. Какой от него прок?

– Ваше величество… Я, конечно же, гном и слегка туповат… Цверги вообще, знаете ли, самый туго соображающий народ Иггдрасиля. Но вот в толк не возьму, коль он лебедя сделает, а чего ж чашку себе из глины не слепит сам? – поинтересовался Аргон.

– Ох, это ведь просто абстрактный пример, – махнул Лир де Рон. – Он про то, что человек, которому ты помог, когда-нибудь поможет тебе. Если б все были по одному канону воспитаны, то никогда в помощи бы не отказывали. А если кто злоупотреблять начнёт, так у него самого можно тогда просить и просить, быстро поймёт, как другим докучает. В этом будет баланс! Понимаете? Не будет такого, что ты помогаешь, помогаешь, а тебе в нужный момент откажут. Все с радостью придут на помощь, потому что это парадигма такая – делиться добром, сеять радость и хорошее настроение!

– Вот это я завсегда! – приободрился Аргон.