Шоу-бизнес. Книга шестая

— Гонорар Виталию за сентябрьский Нижний, две тысячи долларов. Аренда за октябрь по Якиманскому четырнадцать, одиннадцать тысяч. Типография «Красный пролетарий», афиши в Питер, четырнадцать тысяч рублей, срок завтра. Внизу у всех трёх: «Руководитель предприятия. Положенцев В. И.» А Валерий Иванович сегодня не вышел. В одиннадцать тридцать курьер в Сбербанк.

— Борис Семёнович, как мы раньше делали, когда Валерий Иванович уезжал?

— Перед отъездом он сам подписывал чистые бланки — штук двадцать. Я к ним подкладывал текст. Называлось «заранее побеспокоился».

— А сейчас?

— Подписанных бланков ровно ноль. С утра проверил.

— Понятно.

За окном на Якиманке прогрохотал БТР. Факс за спиной Бориса Семёновича дожёвывал своё питерское.

— Борис Семёнович. Вы, я думаю, до сегодня этого не знали: Валерий Иванович не оглашал. С апреля у меня в этой компании восемь процентов. Оформлено бумагой за подписями Валеры и Сергея. Один экземпляр у меня, второй у Валерия Ивановича в сейфе на Фрунзенской. В устав пока не внесено.

Борис Семёнович слушал, и в глазах у него пересчитывалась задним числом годовая отчётность.

— Сходится, — сказал он тише обычного.

— Что сходится?

— У меня по апрелю был один плюсик, которого я до сегодняшнего утра не понимал. — Снял пенсне, протёр, надел. — Поздравляю. Запоздало.

Сорок три года в советских конторах учат главному: никогда не удивляться вслух. Удивление в этих стенах — роскошь, равная по цене увольнению. Если женщина, которую ты за два года научился читать по походке, вдруг оказывается совладельцем предприятия, а ты об этом узнаёшь только сейчас — значит, ты не тот бухгалтер, за которого себя принимал. А если ты не тот бухгалтер, то всё остальное, что у тебя на совести за эти два года, тоже, возможно, не то. Борис Семёнович эту мысль додумал в ту же минуту, но виду не подал — и этим сохранил и себя, и её.

— Спасибо.

— А Валерий Иванович — сколько ещё собирается творчески отдыхать?

— Не знаю. Версию про отпуск держим для всех — для банка, для журналистов, для Мальцева. Внутри — между нами, Михаилом и мной — пауза, на неё веду я.

— Разумно.

Помолчал.

— По платёжкам нужна бумага. Иначе курьер едет пустой.

— Позову Михаила.

Нажала кнопку селектора. Тот же селектор пискнул в ответ — вахта с первого.

— Елизавета Владимировна, к вам из типографии. Товарищ Морозов. По срочному.

— Пусть поднимается.

* * *

Морозов — невысокий, в сером пальто поверх пиджака, с картонной папкой, перевязанной тесёмкой, — вошёл без стука, ставя ногу так, как ставят её люди, привыкшие являться в чужие кабинеты без предупреждения.

— Морозов, «Красный пролетарий». А Валерий Иванович где?

— В отпуске. Садитесь.

— В отпуске, — повторил Морозов так, как повторяют цифру не в свою пользу. Развязал тесёмку, выложил пачку печатных листов. — У нас беда. Тираж афиш к ноябрьскому Питеру готов к выходу, пять тысяч. В макете на второй строчке опечатка.

Он пододвинул первый лист. Крупно: «АЛИНА ЛАПИНА», ниже — «Большой концертный зал», дата, адрес. Между ними, на второй строчке: **«БКЗ АКТЯБРЬСКИЙ»**.

— «Актябрьский», — прочла Елизавета.

— «Актябрьский», Елизавета Владимировна. Буква «о» встала «а». Макет правили в последний момент, корректор проморгал. Отпечатано, досушено, лежит на складе. Если это уедет в Питер — нас Фельдман с бельём съест, да и зал свой я подведу. Решение одно: отзывать и перепечатывать. За наш счёт, ошибка наша. Но мне нужна ваша печать на служебной записке — иначе я пять тысяч листов на брак у себя не спишу.

— Срок?

— Трое суток, если печать сегодня.

Елизавета взяла ручку Валеры — чёрную, лежавшую параллельно краю стола, — достала из ящика листок и написала своим мелким ровным почерком: тираж отзывается, перепечатывается за счёт типографии, срок до семнадцатого октября. Подписала двумя буквами: **«Е. В.»** Печать — круглая, гербовая, «Серебряный диск, г. Москва» по окружности — стояла в правом углу под стеклом. Елизавета вынула её аккуратно, как вынимают из рамки чужой паспорт, прижала к подушечке, оттиснула.

За два года эта печать пять тысяч раз ложилась в её руку, но всегда — после чужой подписи. Сегодня — после своей.

Первый оттиск в жизни. Не тот, что ставят на поздравительной открытке коллеге на день рождения. Не тот, что ставят на справке для паспортного стола. Настоящий, взрослый, с последствиями, — такой, за который через полгода могут прийти, а могут и не прийти, но бумага в архиве типографии будет лежать с её двумя буквами, пока типографию не закроют на ремонт или на вечность, смотря что в этой стране случится раньше.

— До семнадцатого, — Морозов спрятал листок. — Валерию Ивановичу, если что, привет.

— Передам.

* * *

Морозов ушёл, а Елизавета пошла вниз, в триста двенадцатую.

Комната занимала первый этаж во флигеле, за поворотом коридора. Обои цвета варёной сгущёнки, батарея — только левая стена, плакат «Кино» с отклеившимся верхним углом, электрический самовар на тумбочке, купленный год назад на общие деньги и за год не успевший ещё обзавестись ни вмятиной, ни сколом, как обзаводится всякая рабочая мебель, если ей повезёт прожить в русском офисе хотя бы двенадцать месяцев. В комнате сидели шестеро: Лёня с мундштуком в чёрной водолазке, откинувшись, забросив ногу на ногу; Катя в мужском пиджаке поверх тельняшки, блокнот открыт; Гриша у окна со своим альбомом, Толик со своей тельняшкой в углу, Игорь в очках с заклеенной дужкой над списками, Миша со студии — только что заехал. Все встали, когда она вошла, — привычно, как вставали всегда, когда в дверь входил Валера.

— Садитесь.

Сели.

— Лёня, что с клипом на «Весну»?

Лёня выпустил дым.

— Третью неделю доделываем сценарий. По технической части были вопросы к Валерию Ивановичу. Он обещал в понедельник. Если Валерий Иванович в отпуске — к кому с вопросами?

— Ко мне, Лёня.

Катя подняла глаза.

— Правда, со всеми?

— Со всеми.

Секунда молчания. Лёня и Катя переглянулись — коротко, одним общим взглядом, каким обмениваются напарники, когда пейзаж окна поменялся. Гриша поднял глаза и тут же опустил. Толик повернул голову к Мише, Миша — к Игорю, Игорь записал что-то в блокнот.

— Вопросы давайте.

Лёня раскрыл папку, Катя — блокнот. Аренда павильона на «Мосфильме» на два дня, оператор свой или их, костюмер один или двое ассистентов, бюджет на свет, снимать ли кошку в белом прожекторе или без кошки. Елизавета слушала, по трём ответила сразу, по четвёртому — «уточню с бухгалтерией», по пятому — «к пятнице».

На выходе Миша догнал в коридоре.

— Лиза, Кирюша с семьюстами пятьюдесятью к двум?

— К двум. Студия работает.

В триста двенадцатой, пока она поднималась по лестнице, происходило то, что в русских конторах происходит всякий раз, когда старая власть из кабинета тихо съехала, а новая ещё не прогремела вслух: люди коротко выдыхали и переглядывались. Тот коллектив, которому за два года объявили три разных генеральных линии и ни одну до конца не объяснили, умеет угадывать будущее по мелочам — по выбору стула, по тону «со всеми», по тому, как новая начальница слушает пятый по счёту вопрос. В этих мелочах помещается больше информации, чем во всех приказах, которые потом пишутся на стене. Если бы Елизавета сейчас обернулась, она бы увидела, что Катя закрыла блокнот и посмотрела на Лёню с тем особым спокойствием, с каким в таких комнатах встречают перемену погоды. Но Елизавета не обернулась.

* * *

Поднявшись, Елизавета застала Михаила — юрист сидел на стуле для посетителей с папкой, по обыкновению прижатой к груди.

— Михаил. Я хочу подписывать от лица компании. Своей рукой. Как по уму, чтобы банк и налоговая приняли без вопросов?

— По уму — доверенность от Валерия Ивановича на вас. Генеральная, с правом подписи по всем операциям. Бумажка на три четверти страницы, напишу за сорок минут. Заверение у нотариуса — куда Валерия Ивановича привезти можно.

— Хорошо.

— Но, Елизавета Владимировна, — и Михаил произнёс это тем голосом, каким говорят неприятное, — у нас устав. В уставе ряд решений требует двух подписей совладельцев. Крупные договоры, серьёзные обязательства — и Валерий Иванович, и Сергей Михайлович. Ваши восемь процентов решающего голоса пока не дают, пока в устав не внесены.

— Кроме подписи Валеры — и подпись Сергея?

— На серьёзное — да. На текучку — только Валерия.

— А типография, что пять минут назад уехала с моей печатью?

— Типография с такой запиской в суд не побежит, ошибка их. Но если завтра приедет кто-то посерьёзнее — печати будет мало.

Правый телефон пискнул. Panasonic. Номер семизначный, ленинградский. Снимая, она уже знала, кто.

— Слушаю, Семён Аркадьевич.

— Лизавета Владимировна, Фельдман. По ноябрьскому.

— Слушаю.

— Не буду тянуть. До меня в Петербурге доходят слухи, и слухи мне не нравятся. Говорят, что у вас в конторе что-то не так: Валерий Иванович не отвечает, Сергея Михайловича не видели, Алина Евгеньевна уехала к родителям — не в командировку, именно к родителям, без сумки. Я понимаю, внутреннее дело. Но у меня в Питере полторы тысячи зрителей, и их не интересует, кто в какой отпуск ушёл. Их интересует, выйдет ли Алина Евгеньевна на сцену.

Слышно было, как палец его стучит по карельской берёзе — та-та-та-там, та-та-та-там, бетховенская тема судьбы.

— Давайте так. К понедельнику, к двум пополудни, у меня в Петербурге лежат три вещи. Первое: подтверждение с печатью, что концерт состоится в полном объёме. Второе: программа с визой Алины, — я должен видеть, что она в курсе, согласна и будет у меня петь. Третье: платёж за рекламу в ленинградской прессе — четыре тысячи долларов, об этом мы с Валерием Ивановичем договаривались в августе на словах. Или во вторник к полудню снимаю Лапину и ставлю Ротару.

— Понедельник до двух. Всё будет.

— Верю. И Алине Евгеньевне поклон. У неё голос.

Щелчок. Гудки.

Семьдесят два года советской культуры слышат за семьсот километров лучше любого факса. Фельдман в Петербурге за неделю узнал то, чего в Москве пока не знали три четверти знакомых «Серебряного диска», — узнал не из газет, потому что газеты в эти дни писали про БТРы и про парламент, а узнал тем особым ушным способом, каким советские директора всегда узнают о таких вещах: по тишине в трубке, по паузам между телефонными звонками, по тому, кто перестал звонить. Слух в Москве распространяется быстрее тифа, но в Петербурге быстрее.

Елизавета положила трубку. Миша в голове досказал «студия работает», Морозов уехал с её печатью, Борис Семёнович в бухгалтерии ждал бумаги, Лёня с Катей в триста двенадцатой — ответа по бюджету, а Семён Аркадьевич в Питере ждал трёх вещей к понедельнику и четвёртой, которую он не назвал вслух: чтобы Алина к понедельнику уже не была уехавшей.

Четверг. Пятница. Суббота. Воскресенье. В выходные банки и нотариусы не работают, а если работают — не с её делами.

— Михаил. Садитесь за доверенность. К вечеру положите на стол.

— К семи положу.

Вышел.

* * *

После обеда, которого не было, шли звонки: типография подтвердила приём к исполнению; Миша со студии — Кирюша доехал, сессионщики работают; гостиница «Октябрьская» — повторно, теперь устно; Борис Семёнович — по Виталию и аренде; охрана — приехал к подъезду неизвестный микроавтобус, зашёл кто-то, спросил Елизавету, не стал ждать, ушёл. Микроавтобус остался.

К пяти за окном темнело. Октябрьские сумерки в Москве приходят рано — в половине пятого уже не день, и ларёк напротив ворот «Серебряного диска» загорался красной лампочкой «Табак. Пиво».

В приёмной — пусто. В бухгалтерии у Бориса Семёновича — «Беломор» дымится. В триста двенадцатой — работают. У Михаила в конце коридора — свет сквозь щель.

Елизавета подошла к окну. На Якиманке тот самый БТР, что ползал с утра, к вечеру замер на углу — огромный серый жук, которого кто-то вывел и забыл увести обратно. Вернулась к столу. Закурила.

Первый её день в этом кресле заканчивался тем, чем в русских конторах заканчиваются все первые дни новой власти: тишиной, в которой слышно собственное сердце, пепельницей с чужим ободком и новым привкусом помады, остывшей чашкой чужого кофе и тем сложным ощущением усталости, какое бывает у человека, выигравшего шахматную партию у себя самого: вроде победил, а радоваться нечего, потому что проигравший тоже ты. За окном стоял БТР, в коридоре горела одна лампа, в триста двенадцатой смеялись — негромко, как смеются в пустых вечерних офисах, когда работа сделана, а идти домой ещё рано.

В пепельнице лежали её окурки с тем тонким розовым следом помады у ободка, которого на этой пепельнице вчера не было, а сегодня был.

Больше ничего в этот четверг в кабинете на Якиманке не произошло.

И это «ничего» стоило ей дороже всех разговоров, звонков, факсов и подписей, какие в этот день через неё прошли.

Глава 3. Продавец страха

или Как заставить труса работать

Страх в этой стране всегда был ходовой валютой, да только мелкого номинала: им платили за такие мелочи, что курс его к девяносто третьему ни в один банк уже не котировался — то ли копейка за взгляд, то ли жизнь за одну неверно сказанную фразу. А вот продавцов, умевших продавать этот товар тихо, без крика и без битья посуды, — набиралось по всей Москве, дай бог, на собрание в малом зале заводского ДК. Елизавета Владимировна в это собрание до утра пятницы не входила.

* * *

В половине девятого она сидела у телефона в прихожей, с сигаретой в пальцах, с чёрным «Ежедневником 1993» на колене, и набирала домашний Андрея. Трубку он взял после четвёртого гудка.

— А-алё?

— Андрей, доброе утро. Надо тебя видеть. Сегодня. На складе. К одиннадцати.

Пауза, по которой в русских телефонных разговорах безошибочно определяется, что на том конце провода происходит не жизнь, а лихорадочная работа над формулировкой.

— Елиз-завета Владимировна, я п-приболел. Т-температура тридцать восемь и две.

Заикание. Когда Андрей говорил правду, слова у него выходили, как у любого взрослого человека, по одному и в нужном порядке. Когда врал — первая буква имени или существительного спотыкалась, как трамвай об обломок рельса. Эту особенность Елизавета приметила ещё весной прошлого года и вслух о ней с ним никогда не заговаривала: чужая беда, которую замечаешь, но из приличия не предъявляешь, в русских конторах всегда была лучшей аналитикой, какая на этой земле бывает.

— Температура к одиннадцати спадёт. Склад. Я приеду. Жду.

Положила трубку, не давая ему добавить ни слова.

Вог у неё кончился ещё в четверг, а в сумочке с вечера лежала случайная пачка «Явы», кем-то оставленная в кабинете накануне и прихваченная ею, не глядя, вместе со всем остальным.

* * *

На склад приехала в десять — на час раньше срока, чтобы войти в подвал до Андрея, оглядеться, и первыми увидеть Петровича с Василием, пока их не увидел начальник отдела продаж.

Такси отпустила у железных ворот, спустилась по бетонным ступенькам к железной двери — дверь была отперта. Внутри в подвале горели две лампочки из пяти: остальные три перегорели в разное время, менять их было лень, а лень в этих подвалах ценится наравне с опытом.

У дальнего стеллажа стоял Петрович в ватнике, у ближнего — Василий с двумя коробками в руках. Разогнулись они одновременно, как разгибаются в таких местах на неожиданный женский каблучок, раздающийся в неурочный час на бетонной лестнице.

— Здравствуйте, Василий. Здравствуйте, Петрович.

— Здравствуйте, Елизавета Владимировна, — кивнул Петрович. — Редкий гость.

— Сегодня не редкий.

У них с Василием была своя глухонемая азбука, выработанная годами. Сейчас ни палец к виску не поднялся, ни ладонь к горлу; правое ухо Петровича повернулось к ней на четверть: слушаю.

— Как по отгрузкам, Петрович?

— Плохо. Третий день плохо.

— Американская?

— Двести коробок. Стоят. Ждут закорючки.

— А остальные?

— Краснодар — восемь тысяч дисков, Казань — двенадцать, Нижний — девять. Весь пакет: Лапина, «Ласковый май», «Мираж», «Комбинация». Всё готово, всё на бирках, всё к воротам подтянуто. Без закорючки Андрея Николаича ни одна машина никуда не двинется. Инструкция его же — три года назад повесил бумажку на стене. Висит — а краснодарская машина со вторника во дворе стоит.

— С утра во вторник?

— Со вторника, Елизавета Владимировна. Сегодня пятница. Краснодарский шофёр, Коля-молдаванин, спит в кабине четвёртую ночь. Бутерброды ему из дому носим, спасибо жёнам. Зол, но молчит. Наши шофёры редко говорят, зато помнят долго.

Василий молча подошёл к синему эмалированному чайнику на тумбочке, налил ей в кружку чай с сушёным шиповником — жена утром в термос заварила.

— Спасибо, Василий.

«Ява» у неё к этой минуте в сумочке тоже кончилась. Василий, не дожидаясь просьбы, протянул свою — обычную московскую, в синей обёртке.

— У нас попроще, Елизавета Владимировна. Не Вог.

— Сегодня попроще и подойдёт.

Закурили. Василий поставил ей фанерный ящик с печатью «Апрелевский завод грампластинок», на ящик она села. Петрович остался стоять, опираясь рукой на ребро полки: сидячее положение с чем-то у него в биографии ассоциировалось нехорошо, на ящики он без нужды не садился.

— Петрович, Василий. Расскажите по-честному, что у вас тут. Потому что Валерий Иванович в отпуске, а контору веду я со вчерашнего утра.

Сказала ровно, без нажима. Петрович с Василием переглянулись — коротко и раз, — и в этом взгляде помещалась вся оценка, какую грузчики с Горбушки дают новому начальству: не по должности, не по бумагам, а по голосу, по походке, по тому, как человек держит кружку и прикуривает от их зажигалки. Оценка прошла в её пользу.

— Товар есть. Машины готовы. Шофёры терпят. Склад работает. Не работает только закорючка. А без неё мы с Василием тут, простите, как в анекдоте про публичный дом без женщин: вывеска есть, а делать внутри нечего.

— Сегодня делать будет чего. Андрей Николаич будет к половине двенадцатого. Подпишет. Американская — к воротам. Коле-молдаванину передайте: мотор пусть прогревает.