Монеты для сна. Книга 2

Он поставил чашку на стол и посмотрел на Разина.

— Извини. Я был дураком. Ты был прав с самого начала. А я просто боялся. Боялся, что если я приму это, то потеряю себя. Что я перестану быть врачом, учёным, и стану кем-то другим — охотником за призраками. Но я понял, что быть охотником за призраками не значит перестать быть человеком. Это значит быть человеком, который готов защищать других, даже если за это придётся заплатить.

— Мы все боимся, — сказал Разин. — Но мы вместе. И это самое главное.

Они сидели за столом, трое мужчин, разделённых годами и опытом, но объединённых общей целью. За окнами выл ветер, и вороны кружили над Лиговкой, но в этот момент в квартире было тепло — не от печи, а от осознания того, что они не одни.

— Что дальше? — спросил Лерхе.

— Дальше, — сказал Разин, — мы найдём барона. И остановим его. Но для этого нам нужно больше информации. Мы должны понять, что он задумал, где он прячется, и как мы можем его победить.

Он взял бумаги Великанова и начал читать вслух. И они сидели и слушали, впитывая каждое слово, как ученики, внимающие учителю.

За окнами сгущалась тьма. В Петербурге зажигались фонари, и их свет расплывался в морозном воздухе жёлтыми пятнами. Где-то в глубине города, в одном из старых домов, человек в чёрном сидел над стопкой квадратных монет и тихо смеялся.

Он чувствовал, что его ищут. Он знал, что они приближаются. Но это его не пугало. Наоборот — это придавало ему сил. Он готовился к этой встрече много лет, и теперь, когда она приближалась, он испытывал не страх, а предвкушение.

— Идите, — прошептал он в темноту. — Идите сюда. Я жду вас. Я ждал вас все эти годы. Мои монеты уже распространились по городу, мои нити уже оплели сотни душ. И когда вы придёте, вы увидите, что я не просто хочу открыть врата — я хочу стать их хозяином.

Он взял одну из монет, сжал её в руке, и в тот же миг тьма вокруг него сгустилась, превратившись в мёртвый сад.

Сад был пуст. Только трон стоял в центре, и на троне сидела женщина в белом и плакала.

— Скоро, — сказал барон. — Скоро мы встретимся. И ты увидишь, кто на самом деле сильнее.

И тьма поглотила его, оставив после себя лишь холодный свет догорающих свечей.

Ночь. Квартира Разина.

Разин сидел в темноте, глядя на догорающие свечи. Бумаги Великанова лежали перед ним, открытые на последней странице. Он перечитывал её снова и снова, пытаясь найти то, что упустил.

«Барон не просто хочет открыть врата. Он хочет заменить Хозяйку. Для этого ему нужна душа, которая сможет войти в сад и разрушить его изнутри. Возможно, это вы, Павел Кириллович. Вы должны быть осторожны. Он может прийти за вами».

— Он уже пришёл, — прошептал Разин. — Он пришёл за мной. Через Софью, через монеты, через всех этих людей. Он хочет, чтобы я вошёл в сад. Но зачем? Чтобы уничтожить графиню? Чтобы стать новым Хозяином? Или чтобы использовать меня как инструмент?

Он не знал ответа. Но он знал, что должен найти его. Должен понять, что движет бароном, прежде чем будет слишком поздно.

Он встал, подошёл к окну. За стёклами — тьма. Лиговка спала, но в этой тьме ему чудилось движение. Кто-то шёл по улице, оставляя следы на снегу. Кто-то смотрел на его окно из темноты.

Разин не видел лица, но чувствовал — это он. Барон. Он был рядом.

— Приходи, — сказал Разин шёпотом. — Я не боюсь тебя.

В ответ — только ветер, завывающий в трубе, и далёкий, едва слышный смех.

Но смех этот был не злым. Он был печальным. Как будто тот, кто смеялся, знал нечто, чего не знали остальные. И это знание делало его одновременно сильным и одиноким.

Разин закрыл глаза. И в темноте, за его веками, снова возник сад. Мёртвый, пустой, холодный. И трон в центре. И женщина в белом, сидящая на нём, плачущая.

Но теперь рядом с ней стоял другой человек. Высокий, в чёрном. Он смотрел на Разина и улыбался.

— Приходи, — сказал он. — Я жду тебя.

Сад исчез. Разин открыл глаза.

За окнами занимался рассвет. Но в комнате всё ещё было темно. И холодно.

И где-то в глубине города, в старом доме, человек в чёрном сжимал в руке монету и улыбался.

Глава 3. След барона

Утро. Квартира Разина на Лиговке.

Серый, мутный рассвет пробивался сквозь заиндевелые окна, когда Разин открыл глаза. Он не помнил, когда уснул — бумаги Великанова так и лежали раскрытыми на столе, свечи догорели до самых подсвечников, оставив после себя лужицы стеарина и слабый запах гари. Голова гудела, во рту было горько, но внутри, глубоко, теплилась странная решимость. Он знал, что сегодня начнётся настоящее расследование — не кабинетное, не бумажное, а то, что выведет их на след барона.

Он поднялся, умылся ледяной водой, заварил кофе. Герман уже сидел за столом, перебирая свои записи, сделанные ещё в Кёнигсберге. Лерхе пришёл позже, запыхавшийся, с красными от холода щеками.

— Я проверил больничные записи, — сказал он, снимая шинель. — Все трое пациентов, включая Софью, были в контакте с одним и тем же человеком — бароном фон Хоффманом. Он посещал их дома, представлялся коллекционером древностей. Но никто не запомнил его лица. Говорят только, что он был «очень красив и очень страшен».

— Как это? — спросил Герман.

— Не знаю. Так они описывают. «Красивый, но страшный, потому что в глазах пустота». Прямо как у графини, если помните.

Разин налил себе вторую чашку кофе и сел за стол.

— Нам нужно понять, где он был, с кем встречался, что искал. Каждая деталь важна. Мы должны опередить его хотя бы на шаг.

Герман кивнул, на его лице застыло выражение сосредоточенной тревоги.

— Я знаю одного человека, — сказал он. — Старого слугу сенатора М. Он ещё жив, хотя ему уже за восемьдесят. Он видел барона, когда тот приходил в дом много лет назад. И он может помнить что-то важное.

— Тогда едем к нему, — решил Разин. — Карл Иванович, ты с нами?

Лерхе поправил очки, вздохнул.

— Я должен быть в больнице. Но я приду, как только смогу. Держите меня в курсе. Если найдёте что-то важное, дайте знать.

Они разошлись. На улице было морозно, ветер гнал позёмку вдоль Лиговки, и вороны, сидевшие на карнизах, провожали их чёрными, блестящими глазами.

Дом старого слуги.

Жил старик на Петербургской стороне, в крошечной каморке при бывшей барской конюшне, которая давно уже не использовалась по назначению. Комнатка была тесной, заваленной старыми вещами, пахло сыростью и лекарствами. Сам хозяин сидел в кресле у печки, укутанный в несколько шерстяных пледов, и выглядел так, будто уже одной ногой стоит в могиле. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было бледным, руки дрожали мелкой старческой дрожью.

Но глаза его, мутные, слезящиеся, загорелись, когда он услышал имя Германа.

— Герман! — прошамкал он беззубым ртом. — Живой! А я думал, ты уже того… — он провёл пальцем по горлу, изображая смерть, и рассмеялся сиплым, дребезжащим смехом.

— Живой, Пантелей, живой, — ответил Герман, садясь напротив него на шаткую табуретку. — Я пришёл не один. Вот, познакомьтесь, коллежский асессор Разин. Он расследует одно дело, связанное с бароном фон Хоффманом.

Старик вздрогнул, поплотнее закутался в плед. Имя барона явно вызвало у него не просто страх — почти мистический ужас, который, казалось, не отпускал его все эти годы.

— Барон, говоришь? — переспросил он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Чёрный барон. Я его помню. Как не помнить-то? Он приходил в дом сенатора, когда я ещё служил. В 1810-м году, кажись. Или в 1812-м, точно не упомню, годы-то какие были — война, суматоха. Долго он там был, неделю, может, больше. Сенатор его принимал тайно, никому не велел докладывать. Даже мне, своему верному камердинеру, сказал: «Пантелей, если кто спросит — никого не было». А я видел, как он входил. Высокий, худой, весь в чёрном. И глаза… такие же, как у неё.

— Как у кого? — спросил Разин.

Старик перекрестился.

— Как у той, что в белом ходила. Графини, значит. Такие же пустые, чёрные. Будто смотрит сквозь тебя. Я тогда ещё подумал: не иначе, родственник ей.

— Они были знакомы? — спросил Герман.

— Не знаю, — старик пожал плечами, кутаясь в плед. — Но говорили они одно. И искали одно. Монеты. Квадратные монеты. Сенатор тогда рассердился, закричал: «Не дам! Это не твоё!». А барон засмеялся и сказал: «Всё равно получишь. Я умею ждать».

— А потом? — спросил Разин. — Что было потом?

— А потом барон ушёл. А через неделю сенатор велел мне спуститься в подвал и вынести оттуда сундук. Маленький такой, деревянный, с резьбой. И книги — три толстых тома в кожаных переплётах. Всё это он велел отнести в карету, которая стояла у ворот. И больше я этих вещей не видел.

— Сундук и книги забрал барон? — спросил Герман.

— Не знаю, — старик покачал головой. — Карета уехала. Я не видел, кто сидел внутри. Но с тех пор сенатор перестал о нём говорить, будто вычеркнул из памяти. А через пять лет умер. Перед смертью он всё повторял: «Он вернётся. Я знаю, что он вернётся».

Разин сделал пометку в своём блокноте.

— Вы не помните, что было на сундуке? Какая-то резьба, символы?

— Помню, — старик прикрыл глаза, вспоминая. — На крышке была вырезана звезда. Шестиконечная. И буквы какие-то. По-немецки, наверное. Я не разобрал. Но она, эта звезда… она была похожа на ту, что вырезана на монетах. Я потом видел такую же у барона, когда он приходил. Он носил её на цепочке, на шее.

Герман вздохнул, повернулся к Разину.

— Звезда — это символ Ордена Пустоты. Такой же, как на монетах барона. И как на той, что мы нашли у Софьи Волконской. Значит, он ищет не просто монеты — он ищет связь с самим Орденом.

Разин кивнул, записывая.

— Спасибо, Пантелей. Вы нам очень помогли. Скажите, барон больше не появлялся в доме?

— Нет. Больше я его не видел. Но слышал, что он был в Петербурге недавно. Знакомые рассказывали: мол, барон вернулся, ходит по старым домам, расспрашивает о монетах. Даже к генералу Волконскому заходил, говорят.

— К генералу? — Разин насторожился. — Вы уверены?

— Так люди говорили. Я сам не видел. Но слухи по городу ползут, сами знаете. И они редко ошибаются, особенно если дело касается таких странных господ.

Разин поблагодарил старика, оставил ему немного денег на лекарства, и они с Германом вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, освежил голову.

— Барон был у Волконского, — сказал Разин, застёгивая шинель. — Значит, он знал о Софье. И, скорее всего, он дал ей монету лично. Или, возможно, через посредника, но факт остаётся фактом: он уже был в городе. И он ищет что-то.

— Сундук, книги, старые монеты, — перечислил Герман. — Он ищет то, что сенатор спрятал от него.

— И мы должны понять, что именно.

Они двинулись по заснеженной улице, и морозный воздух обжигал лёгкие.

— Нам нужно проверить дом сенатора, — сказал Разин. — Если там остались какие-то следы, мы должны найти их до барона.

— Рискованно, — ответил Герман. — Это частная собственность, нас могут поймать. Или, что хуже, барон может устроить ловушку.

— Или мы можем найти то, что он ищет, — сказал Разин. — И тогда у нас будет преимущество.

Обуховская больница. Кабинет Лерхе.

Лерхе сидел за столом, разглядывая медицинские карты Софьи Волконской и двух других пациентов. Перед ним лежали листы с записями, сделанными в течение последних двух дней. Он отмечал странные совпадения: все трое впадали в транс примерно в одно и то же время — около полуночи, длился он по два-три часа, и во время транса у них наблюдалась повышенная мозговая активность, схожая с состоянием глубокого сна, но при этом они не спали. Они бодрствовали, но в их сознании происходило что-то, что Лерхе не мог объяснить с медицинской точки зрения.

Он вызвал старшую сестру, Марию Ивановну, и попросил принести записи, сделанные во время ночных дежурств.

— Смотрите, — показал он ей, — у всех троих активность коры головного мозга резко возрастает около полуночи и держится примерно до трёх часов. При этом пульс — ровный, давление — нормальное, дыхание — спокойное. Они не спят, но и не бодрствуют в полном смысле этого слова.

— Что же это, Карл Иванович? — спросила сестра, наклоняясь над бумагами. — Какая-то эпидемия?

— Я не знаю. Но я хочу провести ещё один эксперимент. Сегодня ночью я буду дежурить у постели Софьи Волконской. И если она снова войдёт в это состояние, я попытаюсь зафиксировать то, что происходит с ней. Может быть, мне удастся понять природу этого транса.

Он оставил распоряжения и отправился в палату, где лежала Софья. Девушка выглядела лучше, чем в предыдущие дни — щёки чуть порозовели, но взгляд оставался пустым. Она смотрела в стену, и губы её беззвучно шевелились, будто она вела диалог с кем-то невидимым.

— Софья Алексеевна, — позвал Лерхе, присаживаясь на стул у кровати. — Вы меня слышите?

Девушка медленно повернула голову, и Лерхе увидел, что в глазах её появилась тень осознания. Она моргнула несколько раз, будто просыпаясь от глубокого сна.

— Доктор… — прошептала она. — Она снова приходила. Ночью. Она плакала и говорила, что скоро всё кончится. Я не знаю, что она имела в виду.

— Кто она? — мягко спросил Лерхе, стараясь не спугнуть проблеск ясности.

— Женщина в белом. Она сидит на троне и плачет. Она говорит, что ей больно. Что сад умирает, и она умирает вместе с ним. И что кто-то должен прийти и спасти её. Но она не знает, кто.

Лерхе почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Кто должен прийти?

— Человек в чёрном, — прошептала Софья. — Он приходит к ней каждый день. Он говорит, что спасёт её. Но она не верит ему. Она говорит, что он лжёт. Что он хочет не спасти её, а уничтожить.

— Барон? — переспросил Лерхе.

— Я не знаю его имени, — ответила Софья. — Но я вижу его лицо. Он красивый, но злой. И он смеётся над ней. Он говорит, что она больше не нужна, что он сам станет Хозяином. Что он займёт её место и будет править садом.

Лерхе записал всё в блокнот и вышел из палаты. В коридоре он столкнулся с Разиным и Германом, которые только что приехали.

— Карл Иванович, — сказал Разин, — у нас есть новости. Барон был у Волконских. Мы должны встретиться с генералом и выяснить, что он знает.

Лерхе кивнул, но в голосе его послышалась тревога.

— Павел Кириллович, я думаю, нам стоит быть осторожными. Эта женщина, графиня… она сказала Софье, что барон лжёт. Значит, у них разные цели. Может быть, они враги.

— Или она пытается нас перехитрить, — добавил Герман. — Не забывайте, она сама — обманщица. Она может говорить одно, а делать другое. Она использовала людей столетиями.

— Верно, — согласился Разин. — Но мы не можем игнорировать её слова. Они могут быть частью правды. И если барон хочет уничтожить её, это может быть нам на руку.

— Если только он не хочет занять её место, — мрачно заметил Герман.

Дом генерала Волконского. Вечер.

Генерал встретил их в гостиной. Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли тени, но держался он прямо, как и подобает старому солдату. Рядом с ним стояла его жена — женщина с заплаканными глазами, но гордая осанка выдавала в ней аристократку старой закалки.