Монеты для сна. Книга 2

Он поставил шкатулку на стол, открыл. Внутри лежали дневники князя Дмитрия Трубецкого, бумаги профессора Великанова, несколько старых писем и — на самом дне — засохшее чёрное воронье перо, которое он сохранил как память о той ночи, когда они закрыли врата. Перо было тёплым на ощупь, хотя прошло уже три года. Разин сжал его в пальцах, и ему показалось, что он слышит далёкий шёпот — неразборчивый, но тревожный. Он быстро убрал перо обратно.

Разин взял верхнюю тетрадь — дневник князя, переплёт которого почти рассыпался от времени. Перелистнул страницы, покрытые мелким, нервным почерком. Он знал эти строки почти наизусть, но всё равно перечитал, словно надеялся найти что-то новое.

«Я видел Её снова. Она стояла у фонтана и ждала меня. Я подошёл, и она взяла меня за руку. Рука её была холодной, но в этом холоде была такая сладость, что я готов был умереть, лишь бы чувствовать его вечно. Она сказала: «Ты мой, Дмитрий. Все вы мои. Мы встретимся в саду, когда придёт время». Я спросил: «А когда придёт это время?» Она улыбнулась и ответила: «Когда ты будешь готов отдать мне всё».

Я не знаю, что она имеет в виду. Но я чувствую, что это время близко. Мои сны становятся всё ярче, и всё чаще я просыпаюсь с мыслью, что она стоит рядом со мной, даже когда я не сплю. Лиза начинает беспокоиться — она видит, как я худею, как бледнею. Но она не знает правды. Никто не знает. Кроме меня и Неё.

Боже, помоги мне. Или прости меня. Я уже не знаю, что правильно».

Разин закрыл дневник, положил его в сторону. Вспомнил, как княгиня Елизавета сидела в своём будуаре на Английской набережной и рассказывала о муже, о его исчезновении, о своей боли. Она отдала жизнь, чтобы спасти дочь. И теперь, глядя на пустые страницы, Разин чувствовал, что должен сделать всё, чтобы её жертва не была напрасной. Но что он мог сделать, если врата, казалось, открывались снова, и сила, которую они победили три года назад, возвращалась в ином обличье?

Он взял следующую тетрадь — бумаги профессора Великанова. Это была не книга, а кипа листов, исписанных мелким, аккуратным почерком с немецким акцентом. Сверху, на первом листе, было написано: «Моему ученику, Карлу Ивановичу Лерхе, в надежде, что эти знания пригодятся для борьбы со тьмой».

Разин начал читать, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Из бумаг профессора Великанова.

«Графиня Аврора фон Шварц, как я теперь понимаю, была не единственной, кто стоял у истоков Братства Золотого Сна. Была ещё одна ветвь, более тёмная и скрытая. Её основал некий барон фон Хоффман, ученик Германнуса фон Шварца, который не разделял взглядов своего учителя. Если Германнус искал путь к бессмертию через сны, то Хоффман стремился к власти над самими сновидениями. Он хотел управлять тем, что люди видят во сне, и через это управлять их поступками наяву.

Барон фон Хоффман был старше графини и, по слухам, обучал её некоторым ритуалам. Но когда она основала Братство, он ушёл в тень. Говорят, что он не вошёл в сад, потому что считал это «пустой тратой времени» — сад, по его мнению, был лишь началом, и настоящая цель лежала глубже. Он создал свою организацию, которую называли «Орден Пустоты», и её члены не видели снов — они использовали сны других как инструмент для достижения своих целей.

Я пытался найти следы этого Ордена, но безуспешно. Последние упоминания о бароне относятся к 1825 году — кто-то видел его в Кёнигсберге, кто-то в Вене. Но достоверных свидетельств нет. Однако я уверен: он жив. И, возможно, он продолжает дело, начатое много лет назад. Его методы страшнее, чем методы графини. Графиня похищала души, но давала взамен иллюзию рая. Барон не даёт ничего — он только забирает. Он оставляет пустоту».

Разин перечитал этот отрывок трижды. «Орден Пустоты», «Магистр Пустоты» — вот оно. Это объясняло, почему монеты появились снова, даже после того, как все известные ему были уничтожены. Если барон фон Хоффман действительно существует, он мог сохранить часть знаний, мог создать новые монеты или «зарядить» старые, которые уцелели. Но зачем ему это? Зачем открывать врата, если он никогда не входил в сад?

Он отложил бумаги, подошёл к окну. За стёклами — толстыми, заиндевелыми — ничего не было видно, только тусклый свет фонарей, расплывающийся в морозной дымке. Ворон на карнизе не было — они куда-то улетели, оставив после себя только чёрные следы на снегу. Разин провёл пальцем по стеклу, стирая иней, и выглянул наружу. Лиговка спала — редкие прохожие, закутанные в шубы до бровей, торопились по домам, пряча лица от ветра. Всё было обычно. Всё было спокойно. И в этом спокойствии таилась ловушка.

«Зачем тебе это, барон? — спросил он вслух. — Зачем тебе открывать врата, если ты никогда не входил в сад?»

Ответа не было. Только ветер выл в печной трубе, и свечи трещали, разбрасывая искры. Разин подошёл к столу, взял ещё одну бумагу — на этот раз письмо, написанное профессором незадолго до смерти. Почерк был дрожащим, почти нечитаемым, но смысл доносился до сознания с пугающей ясностью.

«Мой дорогой ученик, если ты читаешь это, значит, я уже мёртв. Или почти мёртв. Я хочу передать тебе то, что узнал в последние дни. Барон фон Хоффман жив. Я видел его — он приходил ко мне во сне. Он сказал, что знает, что я ищу его. Он сказал, что он не враг, что у нас общая цель. Но я не верю ему. Он лжёт. Он лжёт даже себе. Он хочет открыть врата не ради власти — он хочет этого ради мести. Мести графине за то, что она отвергла его. Мести миру за то, что он не понял его. Он готов уничтожить всё, только бы доказать свою правоту. Берегитесь его. Берегитесь тех, кто носит его монеты. Они не просто ключи — они клетки. Каждая монета — это капкан для души. И если ты найдёшь одну — уничтожь её. Сожги в святой воде. И молись».

Разин положил письмо на стол и долго сидел неподвижно, глядя на тлеющий огонёк свечи. Мысли его путались. Значит, барон жив. И он хочет мести. Мести графине — той, что три года назад была уничтожена в саду. Но если графиня мертва, кому он мстит теперь? Или он просто ищет способ вернуть её, чтобы уничтожить собственными руками?

Он взял ещё одну бумагу — схему, нарисованную профессором. На ней был изображён круг, разделённый на девять частей. В центре круга — квадрат. А вокруг — имена, даты, символы. Внизу было написано: «Врата, закрытые однажды, могут быть открыты снова, если найти тринадцать ключей. Но есть и другой путь — создать новые ключи из старых, используя живые души как проводники. Это и есть путь Магистра Пустоты».

Разин закрыл глаза. Перед ним встала картина — сад, мёртвый и пустой, и трон в центре. И женщина в белом, которая плачет. Она не хочет возвращаться. Но кто-то хочет вернуть её. Или уничтожить её навсегда. И ради этого он готов пожертвовать сотнями, тысячами душ.

Он встал, заложил руки за спину и начал расхаживать по комнате. Ступени скрипели под ногами, свечи отбрасывали длинные тени. Снаружи — Лиговка, заснеженная, тихая, спящая. Но внутри, в этом доме, и в его душе, разворачивалась битва, в которой он не знал, на чьей стороне правда.

«Если барон хочет открыть врата, чтобы уничтожить графиню, то мы, возможно, на одной стороне, — подумал он. — Но если он хочет открыть врата, чтобы стать новым Хозяином, — тогда он наш враг. Я должен узнать, что ему нужно на самом деле».

Он подошёл к столу, взял чистый лист бумаги и начал писать:

«Дорогой Герман,

пишу вам в надежде, что это письмо найдёт вас. В Петербурге вновь появились монеты. Я подозреваю, что это дело рук барона фон Хоффмана. У вас есть какие-либо сведения о его местонахождении? Знаете ли вы, что ему нужно? Пожалуйста, ответьте как можно скорее. Ваш друг, Павел Разин».

Он запечатал письмо, поставил сургучную печать и отложил в сторону — отправит завтра утром. Потом снова взял бумаги профессора и погрузился в чтение, не замечая, как за окном уже глубокая ночь.

Обуховская больница. Кабинет Лерхе. Поздний вечер.

Разин приехал к Лерхе, когда тот уже собирался уходить домой. В кабинете было тепло, пахло лекарствами и карболкой. Лерхе сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, и выглядел уставшим до предела. Увидев Разина, он снял очки и потёр переносицу.

— Павел Кириллович, — сказал он с лёгким раздражением, — ты не мог бы предупреждать о своих визитах? Я уже собирался домой, у меня завтра операция в восемь утра.

— Извини, Карл Иванович, — сказал Разин, садясь без приглашения. — Но это важно. Я нашёл кое-что в бумагах Великанова.

Он положил на стол выписки, которые сделал вечером. Лерхе вздохнул, но взял их в руки и начал читать. По мере того как он вникал в текст, лицо его становилось всё более мрачным. Он несколько раз перечитывал ключевые абзацы, потом отложил бумаги и посмотрел на Разина.

— Орден Пустоты, — повторил он. — Магистр Пустоты. Это звучит как дешёвый готический роман, Павел Кириллович. Ты сам это понимаешь?

— Понимаю. Но это не роман. Это реальность, Карл Иванович. Великанов был серьёзным учёным. Он не стал бы выдумывать такие вещи. Посмотри на это письмо — он сам говорит, что барон приходил к нему во сне. Он говорит о монетах как о клетках для душ.

Лерхе поднял на него глаза, и в них зажглась искра раздражения.

— Великанов был одержимым стариком, который потерял жену и пытался найти утешение в мистике! — резко сказал он. — Я уважаю его как врача, но его последние работы... они не выдерживают научной критики! Он сам говорил, что его исследования основаны на слухах и догадках! Ты не можешь строить расследование на том, что написано в бумагах человека, который слышал голоса в своей голове!

— Но монеты реальны, Карл Иванович! — Разин встал, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету. — Софья Волконская держала её в руках! Ожог на её ладони — это факт, который ты сам видел! Твои пациенты, два молодых человека, — у них те же ожоги! Ты не можешь отрицать это!

— Я не отрицаю! — Лерхе тоже встал, и они оказались лицом к лицу, разделённые лишь столом. — Я отрицаю твои интерпретации! Да, есть люди с ожогами, которые говорят о странных снах. Да, есть монеты. Но это не значит, что за этим стоит женщина из сада! Это может быть кто угодно! Шарлатан, аферист, который использует старые легенды, чтобы обманывать доверчивых людей! Или просто группа людей, которые решили поиграть в тайное общество!

— И кто же этот шарлатан? Немец в чёрном? Барон фон Хоффман, о котором писал Великанов? Ты думаешь, что кто-то случайно придумал такую сложную систему, создал монеты, которые вызывают у людей одни и те же сны? Это не случайность, Карл Иванович!

— А почему нет? — Лерхе повысил голос. — Может быть, это просто мошенник, который читал старые книги и решил на этом заработать! Ты не думал об этом?

— Думал, — холодно ответил Разин. — Но я также думаю о том, что три года назад мы видели сад. Мы видели Хозяйку. Мы видели души, которые она забирала. Это было не обманом, Карл Иванович! Мы были там! Я держал монеты в руках, чувствовал, как они нагреваются, как пульсируют! Ты сам держал их! Ты видел, как они плавятся в святом огне!

— Я был там! — Лерхе ударил кулаком по столу так, что бумаги разлетелись. — Я был в этом чёртовом саду! Я видел эти деревья, этот свет, эту... эту тварь в белом! Я знаю, что это было! Но, может быть, это была массовая галлюцинация? Может быть, мы все сошли с ума на одну ночь? Или нас чем-то опоили? Ты подумал об этом?

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — тихо сказал Разин. — Ты просто боишься. Ты боишься признать, что мир сложнее, чем его описывают твои учебники. Ты боишься, что рациональное объяснение не всегда работает.

— Боюсь? — Лерхе засмеялся, но смех его был горьким, почти истеричным. — Конечно, я боюсь! Я боюсь, что ты снова утянешь меня в это безумие! Я боюсь, что мы снова будем охотиться за призраками, а реальные люди будут умирать, потому что мы слишком заняты своими фантазиями! Я медик, Павел Кириллович! Я должен лечить живых, а не бродить по кладбищам и искать монеты в гробах! У меня есть пациенты, которые умирают от настоящих болезней, от тифа и холеры, и я не могу им помочь, потому что я трачу время на расследование того, чего, возможно, не существует!

Он замолчал, тяжело дыша. Разин смотрел на него, и в глазах его была не злоба, а печаль. Он понимал страх друга. Он сам боялся — боялся снова окунуться в эту тьму. Но он не мог остановиться. Потому что он видел глаза Софьи Волконской, её мёртвый взгляд, её дрожащие губы. И он знал, что если отвернётся, то предаст не только её, но и всех, кого они уже потеряли.

— Ты не понимаешь, Карл Иванович, — сказал он наконец. — Я не ищу монет ради монет. Я ищу их, чтобы защитить людей. Если барон фон Хоффман существует, если он действительно распространяет монеты, то он убивает. Медленно, но верно. Софья Волконская умрёт, если мы не найдём способ помочь ей. Твои пациенты тоже умрут. И они не единственные. Ты готов смотреть на это и говорить, что всё это — фантазии?

Лерхе отвернулся, подошёл к окну. Молчал долго. Наконец, не оборачиваясь, сказал:

— Я устал, Павел Кириллович. Я устал бояться. Устал видеть смерть везде. Я хочу жить обычной жизнью. Лечить людей, пить кофе, сидеть у камина и не думать о том, что за каждым углом прячется тьма.

— Я тоже хочу этого, — тихо ответил Разин. — Но я не могу. Потому что, если я отвернусь, тьма победит.

Лерхе повернулся. Глаза его были красными.

— А если ты ошибался? Если всё это — просто случайность? И ты разбудишь что-то, что лучше было бы оставить в покое?

— Тогда я приму это, — сказал Разин. — Но я не могу жить с мыслью, что я не попытался спасти их. Софью, твоих пациентов, всех остальных. Если я ошибаюсь, я буду жить с этим. Но если я прав, и я не сделаю ничего — я не смогу жить с этим никогда.

Они стояли друг напротив друга, разделённые усталостью и страхом. Каждый из них боялся своего — Лерхе боялся безумия, Разин боялся бездействия. И в этом страхе они были одинаковы. Разница была только в том, что каждый выбирал свой путь борьбы со страхом: Лерхе пытался спрятаться за наукой, Разин — идти сквозь тьму, даже не зная, найдёт ли свет.

— Я пойду домой, — сказал наконец Лерхе. — Мне нужно подумать. Завтра увидимся.

Разин кивнул, надел шинель и вышел. На улице его встретил морозный воздух, обжигающий лёгкие. Он поднял воротник, зашагал по заснеженным улицам, и на душе у него было тяжело, как никогда.

Ночь. Квартира Разина.

Он вернулся на Лиговку, когда часы пробили полночь. Усталость давила на плечи, но он не мог уснуть. Вместо этого он снова взял бумаги Великанова и углубился в чтение.

К середине ночи он наткнулся на запись, которая заставила его сердце забиться быстрее.

«Существует способ зарядки монет без использования сада. Для этого необходимо войти в сон другого человека и использовать его как проводник. Это сложный ритуал, но он возможен, если у вас есть хотя бы одна «заряженная» монета. Я не описываю его здесь, чтобы он не попал в руки недоброжелателей. Но я знаю, что барон фон Хоффман владел этим искусством. Он мог создавать новые монеты из старых, и для этого ему не нужен был сад. Достаточно было войти в сон человека, уже однажды получившего монету, и использовать его как передатчик. Так создавалась цепь — монета за монетой, сон за сном, душа за душой. И каждая новая монета была слабее предыдущей, но их количество компенсировало качество».

«Значит, вот как он это делает, — подумал Разин. — Он использует людей, входя в их сны, и через них создаёт новые ключи. Софья видит сад, потому что он использует её как проводник. Она не жертва — она инструмент. И каждый новый человек, получивший монету, становится ещё одним звеном в этой цепи».

Он закрыл глаза и попытался представить, как это работает. Барон входит в сон Софьи, использует её как посредника, чтобы «зарядить» новые монеты. И каждая такая монета становится ещё одним ключом к вратам. Но не просто ключом — каждая монета связана с той душой, через которую она была создана. И если барон захочет, он сможет использовать эти души как рычаги управления.

«Зачем ему это? — задал он себе вопрос. — Если он не хочет входить в сад, если он считает его лишь началом, то что ему нужно? Может быть, он ищет способ управлять снами, не входя в сад. Может быть, он хочет стать новым Хозяином, но по-своему, без сада, без графини, без всех этих ритуалов. Или он хочет использовать сад как инструмент, как рычаг, чтобы управлять миром живых. Войти в любой сон, изменить любой сон, превратить любого человека в марионетку».

Ответа не было. Но Разин чувствовал: он приближается к чему-то важному. Где-то в этих записях, в этих старых, пожелтевших листах, скрывался ключ ко всему. Не к монетам, а к пониманию того, что движет бароном. И это понимание могло стать оружием.

Он решил продолжить чтение, и глаза его пробегали по строчкам, выхватывая одно имя за другим, одну дату за другой. И вдруг он нашёл то, что искал.

Из записей профессора Великанова. Последняя страница.

«Я понял, что барон не просто хочет открыть врата. Он хочет заменить Хозяйку. Он хочет стать новым богом снов. Но для этого ему нужно уничтожить графиню. Она стоит у него на пути. Она не даёт ему войти в сад, потому что сад — это её мир, её творение. Он не может захватить его, пока она жива. Даже мёртвая, она продолжает владеть этим миром. Поэтому он ищет способ уничтожить её окончательно. Для этого ему нужна душа, которая сможет войти в сад и разрушить его изнутри. Душа, связанная с графиней кровно или через монету. Я подозреваю, что такой душой может быть кто-то из рода Трубецких. Или, возможно, кто-то, кто уже однажды был в саду. Возможно, вы, Павел Кириллович. Вы должны быть осторожны. Он может прийти за вами».

Разин отложил бумаги. Руки его дрожали. «Он может прийти за вами», — эти слова отдавались в голове эхом. Барон ищет его? Или он уже нашёл его, и все эти события — Софья, монеты, ожоги — это лишь прелюдия к чему-то большему?

Он встал, прошёлся по комнате. Свечи почти догорели, комнату заполнил полумрак. Он чувствовал, что тьма сгущается вокруг него, что она уже здесь, рядом. И что она ждёт.

— Ты хочешь прийти за мной? — спросил он шёпотом. — Приходи. Я не боюсь тебя.

В ответ — тишина. Только ветер завывал в печной трубе, да где-то далеко, в глубине ночи, залаяла собака. Но Разин знал: это ещё не конец. Это только начало.

Утро. Неожиданный гость.

Разбудил его стук в дверь. Разин открыл глаза — было уже светло, солнце пробивалось сквозь заиндевелые стёкла, но в квартире всё ещё было холодно. Он встал, накинул халат, пошёл открывать.

На пороге стоял Герман.

Старый горбун выглядел уставшим, но глаза его горели тем же странным светом, что и три года назад. Одеты они были в дорожный костюм, и в руках у него был небольшой саквояж. На плечах его лежал снег, и он дрожал от холода.

— Герман? — Разин отступил, пропуская его. — Что вы здесь делаете? Вы же в Кёнигсберге!

— Был, — ответил Герман, входя в квартиру и оглядывая комнату. — Но я получил ваше письмо и сразу выехал. Чувствовал, что без меня не обойдётся. — Он снял перчатки, потёр замёрзшие руки. — В Петербурге холодно, Павел Кириллович. Холодно и тревожно. Я чувствую это — воздух здесь другой. Что-то происходит.

Разин провёл его к столу, заварил кофе. Герман сел, снял перчатки, поставил саквояж на пол. Он выглядел старше, чем три года назад, но в его взгляде всё ещё была та же острота, та же готовность к борьбе.

— Я узнал, что в Кёнигсберге появился человек, который ищет старые монеты и расспрашивает о Хозяйке. Он называет себя бароном фон Хоффманом. Но это не может быть он — барон умер в 1825 году. Я проверял церковные книги.

— Тогда кто это?

— Его ученик. Или тот, кто выдает себя за него. Или… — Герман помедлил. — Или сам барон, если он нашёл способ обмануть смерть. Как графиня.

Разин сел напротив него.

— Рассказывайте всё, что знаете.

И Герман рассказал.

История барона фон Хоффмана.

По словам Германа, барон был учеником Германнуса фон Шварца, но они расстались, потому что барон считал, что учитель слишком осторожен. «Сады и сны — это только начало, — говорил он. — Настоящая сила — в управлении снами живых людей. Если ты можешь войти в чужой сон и изменить его, ты можешь управлять этим человеком. Ты можешь заставить его делать то, что ты хочешь, даже не прикасаясь к нему».

— Он создал Орден Пустоты, — сказал Герман. — Их цель была не войти в сад, а использовать его как источник силы. Они не хотели быть частью сада — они хотели управлять им. Они верили, что сны — это не просто отражение души, а самостоятельная реальность, которую можно подчинить, как подчиняют физические законы. И барон был их пророком.

— Но сад ведь был создан графиней?

— Был. Но графиня была только частью этого. Она использовала Братство для сбора душ, а барон использовал Братство для сбора власти. Они были как две стороны одной монеты. Когда графиня исчезла, барон скрылся. Я думал, что он мертв. Но если он жив, если он вернулся, то всё это — не случайность. Он ждал своего часа. И теперь он готов действовать.

— Зачем ему возвращаться сейчас?

Герман пожал плечами.

— Может быть, он почувствовал, что врата закрыты, и решил открыть их сам. Может быть, он ищет старые монеты, чтобы использовать их для своих целей. Может быть, он хочет стать новым Хозяином. Но я думаю, что это нечто большее. Он хочет мести. Мести графине за то, что она отвергла его. Мести вам за то, что вы закрыли врата. Мести всем, кто не понял его величия.

— Но как он может войти в сад, если он никогда не был там?

Герман посмотрел на Разина долгим, странным взглядом.

— Есть способ, — сказал он. — Я не знаю, как именно, но я слышал, что монеты можно «заряжать» через сны других людей. Если у него есть одна монета, он может создать другие. И каждая такая монета будет связана с тем, кто её носит. Но это не просто ключи. Это якоря, Павел Кириллович. Он привязывает души к себе, делает их частью своей воли. И когда их будет достаточно, он сможет войти в сад, даже не имея собственного ключа.

Разин вспомнил выписки из бумаг Великанова.

— Софья Волконская, — сказал он. — У неё есть ожог на руке. И она видит сны о саде.

Герман кивнул.

— Она — проводник. Барон использует её сны, чтобы создавать новые монеты. Она даже не подозревает об этом. Она думает, что видит сны, но на самом деле его воля проникает в неё через сон. И каждая новая монета, созданная через неё, делает её сильнее связанной с ним.

Разин встал, прошёлся по комнате.

— Значит, мы должны найти барона. И остановить его, пока он не создал целую армию таких проводников.

— Легче сказать, чем сделать, — ответил Герман. — Он постоянно меняет места. У него нет постоянного жилья. Он появляется в разных городах, распространяет монеты и исчезает. Я пытался отследить его путь — последний раз его видели в Риге, до этого — в Митаве. Он движется к Петербургу, Павел Кириллович. Он идёт сюда.

— Но у нас есть ключ, — сказал Разин. — Софья. Если она — проводник, значит, она связана с ним. Мы можем использовать её, чтобы найти его. Через её сны мы сможем увидеть его, понять, где он находится.

— Это опасно, — предупредил Герман. — Если барон поймёт, что мы используем его же методы, он может… устранить её. Она ему нужна живой, чтобы создавать новые монеты. Но если он почувствует угрозу, он может разорвать связь, и тогда она умрёт.

— Тогда мы должны успеть первыми.

Они сидели за столом, глядя друг на друга. В комнате было холодно, но внутри Разина горел огонь. Он знал, что это риск, но он не мог позволить себе отступить.

— Мы найдём его, — сказал он. — Я обещаю.

Возвращение Лерхе.

Когда Лерхе вошёл в квартиру Разина, он застал их за разговором. Увидев Германа, он удивлённо поднял брови.

— Герман? Вы здесь?

— Я здесь, — ответил тот. — И я принёс новости. Новости, которые, боюсь, вам не понравятся.

Лерхе выслушал всё, что рассказал Герман, и некоторое время молчал. Затем подошёл к столу, взял чашку с остывшим кофе и сел.

— Значит, это правда, — сказал он. — Барон фон Хоффман существует. И он вернулся.

— Я думал, ты не веришь в это, — заметил Разин.

— Я не верил вчера. Но сегодня… — Лерхе вздохнул. — Сегодня я понял, что не могу позволить себе не верить. Потому что, если я ошибусь, кто-то умрёт. Не абстрактные «пациенты», а реальные люди. Софья, мои больные, может быть, ты. Я не могу рисковать их жизнями, даже если внутри меня всё ещё звучит голос сомнения.