Осколки. Часть 2

Родители Лизы жили в уютной квартире на другом конце города. Дверь открыла женщина – мама Лизы, как я понял. У неё были такие же тёмные волосы, как у дочери, и такие же карие, полные тепла глаза – только сейчас эти глаза были красными от слёз.

– Кирилл? Соня? – она переводила взгляд с одного на другого. – А где Лиза? Что случилось?

Мы прошли в гостиную. Папа Лизы – высокий, седой мужчина с суровым лицом – стоял у окна, скрестив руки на груди. Он посмотрел на меня – и в его взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе. Словно он уже знал, что я пришёл с плохими вестями.

Соня, запинаясь, объяснила ситуацию. Что я ничего не помню. Что Лиза пропала. Что мы не знаем, где она и что с ней.

Реакция была именно такой, как я и боялся. Мама Лизы разрыдалась. Папа, напротив, побледнел от гнева и шагнул ко мне – резко, угрожающе.

– Как это – не помнишь? – его голос дрожал от ярости. – Ты жил с моей дочерью! Ты был у нас дома, ты сидел за этим столом, ты ел наш хлеб! И теперь ты говоришь, что ничего не помнишь? Что ты за человек такой?

– Павел Сергеевич, – попыталась вмешаться Соня, – он правда не помнит. Это какая-то травма, ему нужно к врачу…

– К врачу? – папа Лизы горько усмехнулся. – Пусть сначала вернёт мне дочь, а потом идёт к врачу. Где она? Что ты с ней сделал?

– Я не знаю, – сказал я. Мой голос звучал глухо и безжизненно. – Я правда не знаю. Я очнулся сегодня утром один в её квартире. Я не помню ни её, ни вас. Я не помню, что произошло. Я хочу найти её не меньше вашего. Но я не знаю, где искать. И я не помню ничего.

– Он правда не помнит, – тихо подтвердила Соня. – Я разговаривала с ним. Он меня не узнал. Он Лизу по фотографии не узнаёт. Это не притворство. С ним что-то случилось.

Мама Лизы плакала, уткнувшись в платок. Папа молча стоял, сверля меня взглядом. Тимка, выпущенный из переноски, жался к ногам Сони. А я чувствовал себя последним ничтожеством – потому что не мог дать этим людям ответ. Потому что я был единственным, кто был с Лизой прошлой ночью, и я ничего не помнил. Потому что я, возможно, был виноват в её исчезновении – и даже не знал, в чём именно.

– Я… – начал я и запнулся. – Простите. Мне сложно. Я вас не знаю. Я не помню. Я, наверное, поеду домой.

Никто меня не остановил. Я вышел из квартиры, спустился по лестнице, сел в машину. Руки дрожали. Я приехал домой уже почти ночью. Квартира встретила меня тишиной и темнотой. Персик спал в своей лежанке, свернувшись рыжим клубком.

Я лёг в постель, не раздеваясь, и уставился в потолок. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Лиза. Кто она? Где она? Что случилось прошлой ночью? И почему я – единственный, кто мог бы ответить на эти вопросы, – не помню ровным счётом ничего?

Ответов не было. Только пустота. И тишина. И где-то глубоко внутри – странное, ноющее чувство утраты. Словно моё сердце знало, что я потерял что-то бесконечно важное, но разум отказывался это признавать.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон без сновидений. Завтра будет новый день. Завтра я пойду к врачу. Завтра я попытаюсь вспомнить. Завтра. Но почему-то мне казалось, что завтра не принесёт ответов. Что разгадка этого странного, страшного исчезновения лежит где-то за гранью – там, куда моя память не может дотянуться. Там, где осталась Лиза. Там, где я был с ней, а потом всё забыл.

Глава 3. День пустоты

Будильник заорал ровно в семь – как всегда, как в любой другой рабочий день. Этот мерзкий, механический звук врезался в сознание, вырывая из небытия, из той спасительной темноты, где не было ни мыслей, ни воспоминаний, ни этой давящей пустоты. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Знакомый потолок. Моя квартира. Мой дом. Всё было на своих местах: шкаф, стол, ноутбук на прикроватной тумбе. Персик, свернувшийся калачиком в ногах, приоткрыл один глаз и вопросительно мяукнул – пора завтракать.

Я сел на кровати. Голова была тяжёлой, словно после долгой болезни, но физически я чувствовал себя нормально. Никакой боли, никаких синяков. Только пустота внутри – та самая, которая поселилась там вчера и, кажется, решила остаться надолго. Она была не просто отсутствием воспоминаний – она была присутствием чего-то, что должно было быть, но исчезло. Как эхо в пустой комнате. Как боль от ампутированной конечности, которой уже нет, но которая продолжает болеть.

Надо было жить дальше. Надо было идти на работу. Надо было делать вид, что всё в порядке.

Я сбросил одеяло – в комнате было тепло, майское утро уже вступило в свои права, – и побрёл в ванную. Холодная вода ударила в лицо, заставив вздрогнуть. Я умывался медленно, словно надеясь, что вода смоет не только остатки сна, но и эту липкую, противную пустоту, которая прилипла к коже, к мыслям, к каждому вздоху.

Потом я долго смотрел на своё отражение в зеркале. На светлые, взъерошенные волосы, которые торчали в разные стороны. На серо-зелёные глаза, в которых застыло какое-то новое, незнакомое мне выражение. Потерянность. Вот как это называлось. Я выглядел как человек, который потерял что-то важное и не знает, где искать. Как будто я стоял на краю огромной тёмной пропасти и всматривался в неё, надеясь увидеть дно. Но дна не было. Была только тьма.

Я отвернулся от зеркала. Смотреть на себя было невыносимо.

На кухне я действовал на автомате. Заварил кофе – крепкий, чёрный, без сахара, хотя обычно пил с молоком. Сделал тост с маслом, даже не почувствовав вкуса. Персик тёрся о ноги, требовательно мяукал, и я насыпал ему корма в миску, даже не глядя, сколько сыплю. Всё как обычно. Механические действия, которые не требовали участия мозга. Руки знали, что делать. Тело работало. А внутри была пустота.

Я оделся легко – май, на улице жара, даже утром солнце припекало так, что асфальт плавился. Лёгкая рубашка, джинсы, кроссовки. Никаких следов вчерашнего дня. Никаких напоминаний о том, что где-то там, в чужой квартире, осталась пустота на месте человека, которого я любил. Любил ли? Телефон говорил, что да. Фотографии, переписка, голосовые сообщения – всё кричало о любви. Но сердце молчало. Оно не билось быстрее при мысли о ней. Оно вообще, кажется, перестало биться как следует – просто выполняло свою функцию, как насос, перекачивающий кровь, без всякого чувства.

Я сел в машину и поехал в офис. Дорога была знакомой до автоматизма – поворот налево, светофор, прямой участок, ещё поворот. Я вёл машину и думал о том, что сегодня, наверное, стоит записаться к врачу. Может, Соня права – может, это какая-то травма, и специалист поможет восстановить память. А может, и нет. Может, я никогда не вспомню эту Лизу. Может, мне придётся жить с этой пустотой до конца своих дней.

Офис встретил меня привычным гулом кондиционеров, запахом кофе и стрекотом клавиатур. Я прошёл к своему столу, включил компьютер и уже собирался погрузиться в работу, когда ко мне подлетели коллеги. Макс и Дима – два программиста из моей команды, с которыми мы сидели в одном опенспейсе. Их лица сияли предвкушением.

– Ну! – Макс хлопнул меня по плечу. – Давай, рассказывай! Как прошли выходные?

– Ты сделал предложение? – подхватил Дима, расплываясь в улыбке. – Она согласилась? Мы тут ставки делали!

Они смотрели на меня с таким искренним, почти детским любопытством, что у меня внутри что-то сжалось. Они знали. Они знали Лизу – или, по крайней мере, знали о ней. Они ждали новостей о предложении. Значит, это всё было правдой. Вся эта история – не выдумка, не чья-то злая шутка. Я действительно собирался жениться на женщине, которую теперь не помнил.

– Пацаны, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо, – я рад, что вы беспокоитесь. Правда. Но я её забыл.

Макс перестал улыбаться. Дима нахмурился.

– В смысле – забыл? – переспросил Макс. – Как это – забыл?

– Я очнулся вчера утром и не помнил, где я. Не помнил, кто она. Не помнил, что мы жили вместе. Как будто её не существовало.

– Ты что, серьёзно? – Дима переглянулся с Максом. – Это шутка такая? Розыгрыш? Если да, то не смешно.

– Нет, не шутка. Проще сказать – я потерял память. Не знаю, как и почему. Но последние несколько месяцев связанные с незнакомой женщиной просто стёрты из моей головы. Я не помню Лизу. Не помню, сделал ли я ей предложение. Не знаю, что она ответила. И была ли она вообще – я знаю это только по фотографиям в телефоне.

Коллеги замолчали. Их радостное оживление сменилось растерянностью и недоверием. Макс открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Дима просто покачал головой и пробормотал:

– Ничего себе. Вот это поворот.

Они отошли, переглядываясь, и я слышал, как Макс тихо сказал Диме: «Бедный парень». Мне не нужна была их жалость. Мне нужны были ответы. Но ответов не было.

Я сел за компьютер и попытался работать. Открыл редактор кода, пробежался глазами по строчкам. Всё было знакомым, понятным. Код я помнил. Логику я помнил. Проект, над которым работал последние две недели, – помнил. А Лизу – нет. Как будто кто-то вырезал её из моей жизни хирургически точно, не задев ничего другого.

Я писал код медленно, с перерывами. Строчки складывались в функции, функции – в модули. Всё работало. Всё было правильно. Но удовольствия от работы не было – только механическое выполнение обязанностей. Руки двигались, мозг щёлкал задачи, как орешки, а внутри была пустота.

В середине утра телефон завибрировал. Я бросил взгляд на экран – мама.

«Сынок, привет! Как дела? Ты мне так и не ответил про выходные. Сделал предложение? Что сказала Лиза? Я очень переживаю, жду новостей! Целую, мама.»

Я смотрел на экран и не знал, что ответить. Мама ждала новостей о женщине, которую я не помнил. Она радовалась за меня, представляла, как я счастлив. А я сидел в офисе, сжимал телефон в руке и чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая пустота.

Я так и не ответил. Просто убрал телефон в карман и снова уставился в монитор.

Что я ей скажу? «Мама, я забыл свою невесту»? «Мама, я не помню женщину, на которой собирался жениться»? «Мама, я, наверное, схожу с ума»? Нет. Слишком рано. Сначала нужно разобраться самому.

Обеденный перерыв прошёл незаметно. Я спустился в столовую, взял поднос с едой, сел за свободный стол. Ел механически, не чувствуя вкуса. Рядом кто-то смеялся, обсуждал отпуск, новые фильмы. Обычная офисная жизнь. А я сидел среди этих людей и чувствовал себя чужим – не потому что они были плохими, а потому что я сам выпал из реальности. Я был здесь, но не здесь. Мои мысли витали где-то там, в чужой квартире, на чужой кухне, среди чужих вещей.

Вернувшись за стол, я снова открыл редактор кода и попытался сосредоточиться. Но через час, ближе к трём часам дня, телефон снова завибрировал. На этот раз – Соня.

«Кирилл, родители Лизы написали заявление в полицию. Она уже сутки не выходит на связь. Они хотят, чтобы её объявили в розыск. Они сказали, что ты ничего не помнишь. Следователь, наверное, захочет с тобой поговорить. Будь готов. И держись.»

Я перечитал сообщение дважды, потом третий раз. Родители Лизы обратились в полицию. Заявление. Розыск. Следователь. Слова были знакомыми, но они отказывались складываться в осмысленную картину. Моя жизнь – та, которую я помнил, – никогда не пересекалась с полицией. А теперь...

Я набрал ответ, пальцы дрожали.

«Спасибо, что предупредила. Я готов поговорить с кем угодно. Мне тоже нужно знать, что случилось.»

Соня ответила почти мгновенно:

«Держись. Я рядом. И не вини себя. Ты не виноват, что не помнишь.»

Я не ответил. Убрал телефон в карман и снова уставился в монитор. Но работать больше не мог. Строки кода расплывались перед глазами. Я смотрел на экран и не видел ничего, кроме собственного отражения – бледного и растерянного.

Остаток дня тянулся бесконечно. Я переключался между задачами, делал вид, что работаю, но на самом деле просто ждал, когда можно будет уйти. Коллеги больше не подходили – видимо, Макс и Дима разнесли новость, и меня решили не трогать. Косые взгляды я ловил, но они меня не задевали. Мне было всё равно.

В пять часов я выключил компьютер, попрощался с дежурным «до завтра» и вышел из офиса. Солнце уже не пекло так беспощадно, оно клонилось к закату, окрашивая небо в розово-оранжевые тона. Город жил своей жизнью – люди спешили домой, в кафе, в парки. А я шёл к машине и чувствовал себя призраком, который наблюдает за жизнью сквозь мутное стекло.

Дорога домой заняла минут двадцать. Я припарковался у подъезда, поднялся на свой этаж, открыл дверь. Квартира встретила меня тишиной и запахом кошачьей шерсти. Персик, услышав звук ключа, выбежал в коридор и принялся тереться о ноги, громко мурлыча. Он не знал, что его хозяин – предатель, который забыл свою любовь. Он просто был рад меня видеть.

Я насыпал ему корма – полную миску, хотя он съел бы и половину, – и почесал за ухом. Персик довольно зажмурился, и я вдруг поймал себя на мысли, что завидую коту. У него не было воспоминаний. У него не было прошлого, о котором нужно жалеть. Только настоящее – миска корма, тёплый подоконник и хозяйская рука.

Я прошёл на кухню, заварил чай – на этот раз не на автомате, а осознанно, выбрав зелёный с жасмином, – и сел за стол. Персик, наевшись, запрыгнул на стул рядом и уставился на меня янтарными глазами.

– Что, Персик? – спросил я. – Не знаешь, что мне делать? Я тоже не знаю.

Кот моргнул и начал умываться, всем своим видом показывая, что проблемы хозяина – это проблемы хозяина, а у кота есть дела поважнее. Я усмехнулся – впервые за день. Горько, но всё же усмехнулся.

Я взял телефон и снова открыл фотографии. Лиза. В парке, на катке, в ресторане. Лиза смеётся. Лиза сердится (на одной фотографии она сдвинула брови и надула губы – наверное, я сказал что-то не то). Лиза смотрит на меня с нежностью. Я вглядывался в её лицо, пытаясь поймать хоть намёк на воспоминание.

Ничего.

Пустота.

Я открыл видео – то самое, где Персик и серый кот носились по комнате, а за кадром звучал её смех. Я прослушал его три раза подряд. Её смех был прекрасным – мелодичным, переливчатым, заразительным. От него хотелось улыбаться. Но я не помнил, как он звучал в реальности. Только в записи.

Переписка. Сотни сообщений. Я пролистал их от последних к первым. Добрые утра, спокойные ночи, обсуждение планов на выходные, споры о том, какой фильм посмотреть, фотографии еды, которую мы готовили вместе. «Люблю тебя». «Ты лучшее, что со мной случилось». «С тобой даже рутина – счастье». Я написал эти слова. Я их не помнил.

Телефон выскользнул из пальцев и упал на стол. Я закрыл лицо руками. В горле встал ком, который я не мог проглотить. Слёзы не приходили – только сухая, давящая тоска. Я сидел так, наверное, минут пять. А может, полчаса. Время потеряло значение.

Потом я встал, подошёл к окну. За стеклом темнело – майский вечер медленно перетекал в ночь, и на небе зажигались первые звёзды. Где-то там, в этом огромном городе, была Лиза. Или её не было. Я не знал. Я не помнил. Я ничего не знал.

Персик спрыгнул со стула, подошёл ко мне и потёрся о ногу. Я наклонился, погладил его – машинально.

– Ты, наверное, скучаешь по ней, – сказал я. – По своему другу. По серому коту. А я... я даже не могу по ней скучать, потому что не помню, как это – скучать по кому-то, кто был рядом.

Кот мяукнул. Я не знал, что он хотел сказать.

Я ещё раз посмотрел на телефон – на сообщение от Сони. «Родители Лизы написали заявление в полицию». Значит, завтра, возможно, меня вызовут. Или не вызовут. Или приедут сами. Я не знал, что меня ждёт. Но знал, что должен быть готов.

Я прошёл в спальню, разделся, лёг в постель. Персик запрыгнул следом и устроился в ногах, как всегда. Я выключил свет.

В темноте я лежал с открытыми глазами и слушал, как за окном шумит майский ветер. Где-то вдалеке лаяла собака. Слышались голоса – кто-то возвращался домой, смеялся, говорил по телефону. Обычная жизнь. А я лежал и думал о женщине, которую не помнил. О женщине, чьё лицо знал по фотографиям, чей голос – по видеозаписям, чья жизнь была мне чужой, но почему-то отзывалась болью в груди.

– Кто ты, Лиза? – прошептал я в темноту.

Ответа не было. Только ветер за окном и ровное дыхание Персика.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Без сновидений. Без голосов. Без ничего. Просто темнота. И тишина. И пустота, которая, казалось, стала моей единственной спутницей.

Глава 4. Показания

Утро началось не с будильника. Я проснулся сам – за несколько минут до того, как он должен был зазвенеть, – и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. В голове было пусто. Не та пустота, которая пугала последние дни, а просто – отсутствие мыслей. Благословенная, спасительная тишина, в которой не было ни страха, ни отчаяния, ни этой бесконечной тоски по женщине, которую я не помнил.

А потом тишина взорвалась звонком.

Телефон завибрировал на прикроватной тумбе, подпрыгивая на деревянной поверхности и издавая противный жужжащий звук. Я потянулся к нему, ещё не до конца проснувшись, и увидел на экране: «Мама».

Сердце ёкнуло. Я не звонил ей вчера. Не ответил на сообщение. Она, наверное, волновалась. Я провёл пальцем по экрану и поднёс трубку к уху.

– Алло, мам.

– Сынок! – её голос был бодрым, но в нём слышалась тревога. – Ну наконец-то! Я уже начала волноваться. Ты вчера так и не ответил. Что случилось? Ты заболел? Что-то на работе? Как ты? Как Лиза?

Вопросы сыпались один за другим, как горох из прохудившегося мешка. Я слушал её голос – тёплый, родной, – и чувствовал, как внутри всё сжимается. Как сказать ей? Как объяснить то, чего я сам не понимал?

– Мам, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. – Я не знаю, что случилось.

– В смысле – не знаешь? – она насторожилась. – Кирилл, ты меня пугаешь. Ты где? Ты дома? Что с твоим голосом?

– Я дома, – ответил я. – Мам... я не помню Лизу.

На том конце провода повисла тишина. Такая долгая, что я успел услышать, как за окном пролетела стая птиц, как где-то внизу хлопнула дверь подъезда.

– Что значит – не помнишь? – голос мамы изменился. В нём исчезла бодрость, осталась только растерянность и страх. – Кирилл, ты о чём? Ты же мне сам рассказывал про неё. Ты собирался сделать предложение. Ты показывал её фотографии. Как можно забыть?

– Не знаю, мама, – я провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами щетина – я не брился уже дня два, наверное. – Я проснулся позавчера. На полу в чужой квартире. Не помнил, где я. Не помнил, как там оказался. А потом... потом я посмотрел телефон. Там была её фотография. Переписка. Голосовые сообщения. Я жил с ней, мама. Я сделал ей предложение. И я ничего не помню. Совсем. Как будто её не существовало.

– Боже мой, – прошептала мама. – Кирилл... это... это, наверное, какая-то травма. Ты ударился головой? Может, стресс? Ты должен к врачу! Немедленно!

– Я знаю, – сказал я. – Я запишусь сегодня.

– Сегодня? – она повысила голос. – Нет, сейчас же! Кирилл, ты не понимаешь! Если ты потерял память – это серьёзно! Это не шутки!

– Мама, – перебил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. – Я позвоню врачу. Сразу после работы. Обещаю.

Она что-то сказала – кажется, «обещаешь?» – но я не расслышал, потому что в этот момент в дверь позвонили. Резко, требовательно. Три коротких звонка, которые резанули по нервам, как ножом.

– Мам, – сказал я, вставая с кровати, – мне звонят в дверь. Я перезвоню.

– Кирилл, что там? Кто?

– Не знаю. Я сейчас.

Я натянул штаны – те самые, что валялись на стуле с вечера, – и, всё ещё прижимая телефон к уху, пошёл к двери. Заглянул в глазок.

На лестничной клетке стояли двое. Мужчины в строгих костюмах. Один – пожилой, с сухим обветренным лицом и холодными глазами. Другой – моложе, но с той же уверенной, хищной пластикой, от которой по спине побежали мурашки. У пожилого в руках была папка. У молодого – удостоверение, раскрытое и предъявленное прямо в глазок, хотя я его и не просил.

– Кирилл Сергеевич? – раздалось из-за двери. – Откройте, пожалуйста.

Я повернулся к телефону.

– Мам, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Не волнуйся. Всё будет хорошо.

– Кирилл, что происходит? Ты меня пугаешь!

– Ничего, мама. Правда. Я перезвоню. Обещаю.

Я сбросил звонок, сунул телефон в карман джинсов и открыл дверь.

– Кирилл Сергеевич Давыдов? – спросил старший.

– Да, это я.

Он показал удостоверение – я успел заметить герб, фотографию, какие-то печати. Майор юстиции Ковалёв. Следователь.

– Вы задержаны по подозрению в причастности к исчезновению Соколовой Елизаветы Павловны, – произнёс он ровным, безжизненным голосом, словно читал сводку погоды. – Пройдёмте с нами для дачи показаний.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё застывает. Ледяной комок страха опустился куда-то в живот, сжимая внутренности.

– Мне нужно одеться, – сказал я.

– Одевайтесь. Мы подождём.

Я закрыл дверь – не захлопнул, просто притворил, – и вернулся в комнату. Руки дрожали, когда я натягивал чистую рубашку. Мысли метались, как испуганные птицы. Задержан. По подозрению. Лиза. Следователь.

Персик, сидевший на подоконнике, проводил меня взглядом. В его янтарных глазах было что-то, чего я раньше не замечал. Не то сочувствие, не то вопрос.

– Всё будет нормально, – сказал я ему, хотя сам в это не верил.

Я вышел в коридор, надел кроссовки. Мужчины ждали на лестничной клетке. Старший – Ковалёв – кивнул и указал в сторону выхода.

– Идёмте.

Мы спустились по лестнице. Молодой мужчина шёл впереди, Ковалёв – за мной. Я чувствовал его взгляд на своей спине и не мог отделаться от ощущения, что иду на казнь. У подъезда стояла машина – тёмно-синий седан с тонированными стёклами, без опознавательных знаков. Меня посадили на заднее сиденье. Ковалёв сел рядом.

– Сначала в участок, – сказал он водителю, и мы тронулись.

Дорога заняла минут пятнадцать. Я смотрел в окно на просыпающийся город, на людей, которые шли на работу, на детей, которых везли в детский сад. Обычная жизнь. А меня везли давать показания по делу о пропавшей женщине, которую я не помнил.

Полицейский участок встретил меня запахом хлорки, старого линолеума и казённого равнодушия. Серые стены, тусклые лампы под потолком, металлические двери с маленькими окошками. Ковалёв провёл меня через проходную – дежурный кивнул, даже не взглянув на меня, – в комнату для допросов.

Это было маленькое помещение без окон, с голыми серыми стенами. Посередине стоял стол, с двух сторон – два стула. На столе – настольная лампа и диктофон. В углу, под потолком, висела камера. Меня усадили на один из стульев. Ковалёв сел напротив. Второй мужчина остался за дверью.

– Итак, Кирилл Сергеевич, – Ковалёв включил диктофон и назвал дату, время, свои данные. – Давайте поговорим. Вы знаете, почему вы здесь?

– По подозрению в причастности к исчезновению Елизаветы Павловны, – ответил я. Голос прозвучал ровно, но я чувствовал, как дрожат колени под столом.

– Правильно, – он кивнул. – Расскажите, что произошло в субботу вечером. Где вы были? Что делали? Когда в последний раз видели Соколову?

Я сделал глубокий вдох.

– Я не помню, – сказал я. – Я очнулся в воскресенье утром на полу в её квартире. Я не помню, как туда попал. Не помню, что делал накануне. Не помню, когда видел её в последний раз.

Ковалёв посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его лицо не выражало ничего – ни удивления, ни недоверия. Просто… ожидание.

– Не помните, – повторил он. – Это удобно, знаете ли. Очень удобно – ничего не помнить, когда пропадает человек, с которым у вас были близкие отношения.

– Я знаю, – ответил я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – И вы, наверное, мне не верите. Но я говорю правду. Я не помню её. Не помню, как мы познакомились. Не помню, как жили вместе. Не помню, делал ли ей предложение. Я знаю всё это только по фотографиям и переписке в телефоне.

– Вы обращались к врачу?

– Ещё нет. Планировал сегодня.

Ковалёв сделал пометку в блокноте. Потом задал ещё несколько вопросов – о моих отношениях с Лизой, о том, ссорились ли мы, были ли конфликты. Я отвечал честно: я не помню. Он спрашивал, где я был в субботу, с кем, могу ли подтвердить алиби. Я не знал. Он спрашивал, почему я сбежал из квартиры Лизы, не вызвал полицию. Я ответил: я запаниковал. Я не знал, где нахожусь. Я испугался.