Перелётная Птица

«- не знаю»!

Ещё вполне осознанно сняла с себя сумочку двадцать первого века и умышленно утопила её в болотине, втаптывая ногами в ил. Повязала платок на голову. А после одумавшись, освободила ступни от кроссовок.

Шла обратно босая, практически по пояс в воде, путаясь в длине юбки, вновь раздвигая руками кусты. Стучало сердце в висках. И хотелось кричать от страха.

Дрожа, кусала губы до крови.

А увидев крупного мужчину в сюртуке тёмного цвета, заглянув ему в лицо, вдруг поняла, что рыдаю взахлёб. И заикаясь буквально не могу сказать ни слова.

— Святые угодники!

Он подхватил меня под мышки, вытянув из воды и вдруг разволновавшись, вконец, кликнул Степана.

— Без сознания она! Живой бы довезти до батюшки, сигай в телегу, стели мешки и шинели.

Всё остальное было бредом.

Меня качало немилосердно и трясло от озноба. В бреду я звала крестьянского мальчика Степана, прося его не бросать меня одну на болотах. А после слышала конную многочисленную поступь, скрип колёс и голоса.

Голоса.

Зовущие меня.

Крики и рыдания.

А ещё видела палату в больнице двадцать первого века и девушку на кровати, трубки, тянущиеся к её вене, и мою мамочку, что склонилась над нею.

— Женечка, они обязательно найдут, кто стрелял!

Она тихо плакала:

— Доченька, ты только живи!

Глава 3

Руки неистово, и с силой сжимали поводья, когда бывалые вояки слышали горячительный шёпот дочери генерала Виктора Михайловича Бутенева.

В бреду она сбивчиво шептала что-то, стараясь вырваться из рук лекаря. Рассказывала о том, как бежавшие пленные французы, без разбору стреляли в послушниц и монахинь на берегу речушки близ горящего монастыря.

Она замолкала и тогда, только совсем равнодушный не читал в душе молитву, желая только одного: — довести девушку живой до родной бабки, которая проживала в Москве.

А после она звала Степана, и только когда деревенский, крепостной мальчишка, сидя рядышком на сене, шептал ей о том, что всё у них будет хорошо, девушка забывалась спокойным сном.

Небольшой вооружённый отряд выехал из Можайска, почитай, как день с небольшим назад. Его ход сдерживали едва ползущие по дороге телеги с раненными. Но для того он и был отряд, чтобы сопровождать.

***

Время медлило, и каждый час был испытанием. Это было вчера. Солнце всё выше поднималось, обжигая землю, и все в обозе старались сохранять спокойствие.

Раненые, укрытые под простыми холстами, тихо стонали от боли. Патрульные солдаты, настороженные и усталые, не могли позволить себе расслабиться. Всем до сих пор слышались звуки сражения — глухие разрывы и громкие крики, топот копыт и лязг оружия.

А сегодня поутру, возможно, часа через четыре, как расцвело, вдали, на линии горизонта стали видны кремлёвские купала Первопрестольной.

Оставалось совсем немного.

Это было и хорошо, и плохо.

Ведь линия фронта неумолимо приближалась.

***

Можайский предводитель стал заниматься военными приготовлениями, когда ещё война не началась и француз не перешёл Неман.

Ситуация перед летом 1812 года была не то чтобы странной, она предсказывалась слишком многими. Но в это не верили. К тому времени русские воины уже не раз сталкивались с французскими войсками на европейском театре военных действий. К началу войны Бонапарт подмял под себя всю Европу, однако он оставался быть нашим союзником.

Императорский двор имел полную информацию о возможном нападении. Однако в это мало верилось.

И всё же на основании рескрипта царя – батюшки Александра I, по его личному распоряжению приглашали «в военную службу» на военное время отставных штаб - и обер-офицеров, «имеющих силу и способность продолжать службу и известных в кругу дворянства по доброму их поведению, притом не за порочные поступки отставленных...»

Городничий и земский суд Можайска оповещали всех отставных офицеров, а предводитель дворянства свидетельствовал способности и беспорочное поведение призываемого на службу, обеспечивал его прогонными деньгами во время следования к месту формирования полков.

Вся эта работа ускорилась с приездом в Москву императора Александра I. Он проезжал из Смоленска, где получил известие о ратификации мира турецким султаном, и можайцы с восторгом встречали царя.

В этот день гражданский губернатор Москвы, господин Обресков просил генерала Астафьева, чтобы он при содействии можайского, исправника и городничего поспешил пригласить в Москву благородное дворянство «для совещания и руководствования всеми ополчениями».

Как сейчас всё это пригодно было и необходимо.

И как же многого всё же не хватало.

Француз, сметая всё, шёл на Москву, словно ураган, несущий разрушение. Его армия, огромная из-за наёмной силы, взятой почитай из всей Европы, двигалась с неумолимой решимостью, оставляя за собой пепелища и опустошённые деревни.

Казалось, ничто не сможет остановить его прорыв, ни реки, ни леса, ни сопротивление русских войск. Но чем дальше он углублялся в бескрайние просторы России, тем сильнее ощущалось сопротивление самой земли.

Москва же, словно мираж, манила его, обещая победу и славу.

***

Генерал, не переставая, всматривался в лицо дочери. Будто и не она лежит, свернувшись, укрытая одеялами. И только родинка под правым глазом, крошечная матушкина твердила о том, что его подозрения напрасны.

Рассказ крепостного потряс его. Избалованная мадемуазель Эжения, свет в окне для его матушки, единственная наследница угасающего княжеского рода, выстояла, много дней, прячась под песчаными обрывами местной реки. Без устали, ночью, держась за руку крепостного мальчишки, утопая в дорожной пыли, шла в направлении города.

«- не просил её наказывать и в излишней строгости держать, не просил… несговорчивая монастырская игуменья, она явно не возлюбила с самого начала его девочку».

Ещё при первой встрече настоятельница монастыря с отвращением ко всему мирскому слушала про историю сватовства французского виконта к княжне. Хотя благородством и серьёзными намерениями там и не пахло вовсе. Видать после революции перевелись во Франции аристократы.

Как только узнал виконт, что Наполеон собрал войска у границ все его благие намерения в отношении юной аристократки из Москвы, покрылись дымкой тумана.

А после и вовсе выяснились нелицеприятные факты об эмигранте и о его деятельности в Первопрестольной.

***

Вся работа французской разведки обычно оставалась в тени, ибо её затмевали военные победы французского оружия. Но почва для них в определённой степени была подготовлена именно шпионами.

Такими, как неугомонный и по-своему очень отважный месье Жан-Ноэль дю Белле.

Именно такая агентура проникала в нашу империю под видом аристократов, монахов и торговцев. Активно использовались жившие в России французы и иные иностранцы — гувернёры, врачи и прислуга русской аристократии.

Вышеуказанные личности влюбляли в себя дам, и служащих с высоким положением, изучали семьи, в которых работали. Использовали сведения, передавая их через свою сеть.

Поразительную осведомлённость имел Бонапарт о тогдашних русских обстоятельствах.

Весьма поразительную.

А Эжения, его девочка, она металась по дому, ничего не понимая, кричала и умоляла отпустить её вслед за любимым.

— Как же вы не понимаете! Я люблю его! Хоть режьте меня, хоть душу выньте! Поедемте в Санкт-Петербург, он там, я точно знаю!

А после отказываясь говорить со всеми, молчала много дней, решавшись на побег.

Наглядны за ней установили, но не справились с наказом камеристки. И из наёмного экипажа практически силой вытаскивал свою дочь генерал почти год назад. А после, по решению пожилой княгини- бабушки отвёз единственную дочь в монастырь.

— Как не справлюсь с ней вновь? Упущу девку. Что делать будем? Пусть остынет от любовей своих.

Шептала София Антоновна, падая на колени перед Иверской иконой Девы Марии с младенцем.

— Заступись Пресвятая Богородица! Молю!

Прошло около восьми месяцев…

Чуткое сердце забилось у генерала, потому как пережитое не давало покоя. Многое случилось за это время. Московские кумушки в салонах судачили: — избавилось от дочери, рождённой в первом браке, жестокое сердце вояки.

Избавилось и позволило себе новую любовь.

Новый брак, и надежду на рождение сына -наследника. Его вторая супруга Наталья Васильевна, урождённая дворянским родом Полонским, была скромна и тиха. Словом, не перечила ему и свекрови.

Покойно было в доме и светло. А сердце генерала стонало, будто предчувствуя беду, которая должна была случиться со старшенькой.

- Викто’р, оставьте это. Что может произойти в монастыре? Там в строгости игуменья держит всех. Порядок и молебны за высокими стенами.

Шептала матушка.

А вот когда войско неприятеля оказалось на территории Российской Империи она же первая и забилась как птица в клетке, тревожно вопрошая сведения о последнем местонахождении чужого войска.

«- всему виной глупость- любовью её кличут, она всегда наказуема, отчего же так горько на душе»?

«- может быть, потому, что вместе с раненными в бою офицерами и солдатами, совсем ослабленная едет в малую столицу его дочь из монастыря»?

«-недосмотрели».

Сколько вопросов и ни одного ответа на них…

Кажется, это стало привычным состоянием. Ищем смысл в происходящем, спрашиваем себя о том, что важно, но вместо ясности получаем лишь новые загадки. Жизнь, словно старинная рукопись с пропущенными страницами, оставляет нас всё чаще в недоумении. Мы задаём вопросы, а она молчит себе и молчит.

Ответ держит лишь эхо наших собственных мыслей.

Иногда кажется, что ответы где-то рядом, но они ускользают, как тени на закате. Мы пытаемся ухватиться за них, но они растворяются в воздухе, оставляя лишь ощущение недосказанности.

Может быть, в этом и есть смысл жизни — «не найти, а искать»; «не получать, а стремиться»?

Виктор Михайлович отвёл взгляд от личика дочери.

«- никогда она не была так похожа на свою покойную мать, как в эти дни».

«- никогда не была столь худа и темна лицом, как этим летом; такое чувство, что пахала она в этом монастыре вместе с монахинями самого низкого происхождения».

Сердце заходилось в тоске от огромного чувства вины. А жеребец ретивый, будто зная это, не отходил от повозки с дочерью, словно привязанный к ней был. Он терпеливо нёс своего седока, даже если генерал, доверясь старому другу, опустив голову на грудь, позволял себе задремать в пути, по привычке твёрдо держась в седле.

***

— Папа?

Она была иной, не похожей на себя прежнюю, но звала его отцом. Приподнявшись на локтях, удивлённо не сводила глаз, совсем не обращая внимания на адъютанта, следовавшего за генералом словно тень.

И казалось, что это Элен смотрит на него.

Её голос, тихий и дрожащий, произнёс слово «папа» с такой нежностью, что он почувствовал, как сердце сжалось. Взгляд послушницы был полон боли и смирения, словно она несла на плечах тяжесть, которую не могла объяснить.

— Я помню вас, — прошептала она, — но я теперь другая. Вы сможете принять меня?

Он зачастил по-французски взволнованно, будто стоял «на ковре» перед молодым императором Александром. Спрашивал о самочувствии, понимая, что кризис миновал.

Она прикрыла глаза, отказываясь слушать. Он вдруг это понял сразу. Между ними пролегала невидимая нить взаимопонимания. Натянулась, и он чувствовал свою дочь «от и до».

Такого никогда не было прежде. Она молчала, но её трепетно прикрытые веки и ресницы говорили больше слов. Он ловил каждое движение, каждую тень на её лице, словно пытаясь расшифровать невидимое нечто, оно связывало их.

В воздухе витало напряжение, не тяжёлое, лёгкое, как тонкая паутина, сотканная из невысказанных мыслей и чувств. Он не знал, как это объяснить, но понимал, что это не случайность.

— Говорите на родном языке. Мы в Российской Империи. Пожалуйста, генерал. Всегда. Я не хочу слышать речь врага в своём окружении.

Прервав свои разговоры, эти слова, слышали многие вокруг. Адъютант — офицер лейб-гвардии Преображенского полка Игорь Андреевич Лопухин, не сдержав удивления, хмыкнул осторожно. В курсе он был всей истории своего генерала. Недолюбливал он юную, избалованную княжну.

Ожидал чего угодно от взбалмошной девчонки, но не такого вот заявления.

— Слышали? Княжна Бутенева более слова не скажет на языке завоевателей?

— Какой конфуз. Благородство отца, ещё не признак, что его дочь имеет право посещать светское общество.

Так будут говорить в Московских салонах.

А после и в Питерских.

Да что проку знать об этом?

Пользы нет никакой.

Жители двухэтажного каменного, в серых тонах, дома возле Воскресенских и Никольских ворот кажется ожидали нас с того самого момента как мы выбрались из Можайска.

Старинная Москва. А. Васнецов

Уставшая я стояла в тёмной, наверное, очень богатой по местным меркам гостиной. Слушала, и не понимая французскую речь, и недоумевала: — вот зачем они так говорят?

Те эмигранты, что бежали от своей революции из Парижа в 1793 году, они обосновались в чужой стране, и уже тогда начали захват.

Культуры и словесности.

Захватывали — делясь своими навыками и знаниями.

Не было в том вреда, двор боготворил Францию:

«- даже Пушкин свои первые стихи будет писать на этом языке, сколько русских людей погибнет в сражениях с французами, а им всё нипочём, одно слово — дворянство».

И сейчас вот неприятно.

И страшно.

Оттого, что совсем ничего не понятно.

Встреча прошла так себе. На меня смотрели с горьким недоумением все. Я как умела, склонила голову перед пожилой женщиной, так похожей на родителя: – papa’ мадемуазели Эжени.

Тихо произнесённое слово «бабушка» как я поняла, попало в самую точку. Не глядя в глаза молодой женщине, ожидающей дитя, почтительно сделала реверанс.

«- мачеха, это я поняла ещё в дороге».

«- чувство вины у papa’ просто зашкаливало».

А после застыла посреди зала, смотря в никуда. Я так могла стоять вечность. И на льду в коньках в том числе. Расслабляя осторожно и напрягая по очереди мышцы, улыбаясь в костюме для выступлений и нет. Игра тела совсем невидимая для зрителей. А мысли далеко, далеко при этом.

Не соляной столб, конечно.

Назовём фигуру в длинных тёмных одеждах послушницы — статуэткой.

Только вот слабость моя болезненная нуждалась в особой поддержке. Вот и женщина незнакомая — лекарша замерла рядом встревоженно.

Слабость не является символом поражения, я смогла принять её в данный момент как часть себя. В уязвимости, скажу вам, скрывается огромная сила. Вот только бы присесть на тот мягкий диван и голову откинуть.

Однако, бабушка Софи надеялась на другую встречу, я чувствовала это и продолжала стоять.

Крепко сцепленные руки женщины на животе полной фигуры и переплетённые пальцы старались унять дрожь. Лицо…

Не нужно было слов.

Эта женщина вырастила мадемуазель Эжению. Она до беспамятства любила свою внучку и потеряла бы её навсегда; ведь пленные французы действительно стреляли в тот день. Шальная ли пуля голодного мародёра, направленная в животину в лесу, или прицельный выстрел… А, возможно, они просто бежали, отстреливаясь.

Но пуля точно оборвала бы жизнь непутёвой, летящей за своей любовью голубки.

И только благодаря…

Я даже не могу объяснить, чему…

Случаю!

Назовём это так.

Так вот, благодаря случаю настоящая мадемуазель Эжения сейчас лежит, наверное, уже без пули в теле в лучшей клинике моего региона всё той же России. Но только в двадцать первом веке. А врачи благодаря новейшему оборудованию, своим знаниям и лекарствам, которые годами и десятилетиями затачивались на каждый случай конкретно, пытаются вытянуть её с того света.

От неё не отходит моя мамочка.

Уход и безумная любовь ей обеспечены. Представляю, что творится с бывшими одноклассниками и моими коллегами по работе. Женька — да ты в рай попала! С твоим знанием французского языка и желанием любить, ты, конечно же, будешь удивительным созданием для всего нашего окружения.

Мои друзья, — они в полной мере твои.

Дарю!

Я же стою, ничего, не понимая среди людей, которые ведут совершенно странный для меня образ жизни, имея кучу крепостных. Стою, слушаю их речи и ощущаю всеми фибрами души, как неправильно, то, что я сюда попала.

Чужое, всё чужое вокруг!

— Женечка, ты слышишь? Я звала тебя.

— Я слышу вас, княгиня.

Опять присела, склонив голову.

— Это не она!

Я слышала истерику в голосе женщины. Это был крик отчаяния. Но что право эта женщина причитает так? Разве эльфы подменили её дитя? Разве возможно такое?

Возможно?!

— Эжения была иной. Что они с ней сделали? Почему она стала так похожа на покойницу Элен?

И вновь французская речь. Генерал произносит что-то, его голос звучит, как барабанная дробь, отдающаяся в висках. Также говорил обычно мой отец.

Господи, как они похожи — эти двое! Из разного времени.

Его супруга, изящная, несмотря на беременность и холодная, как мраморная статуя, подхватывает его слова, добавляя к ним лёгкую, почти неуловимую иронию. Их речь переплетается, создавая странную мелодию, которая давит на грудь как тяжёлый камень.

Окружающие подхватывают разговор. В гости прибыла ещё тётушка. Господи, как её? Чья тётушка? О ней доложили.

Их голоса сливаются в единый поток, наполненный чужими интонациями, чужими мыслями; а главное, чужой жизнью.

Я чувствую, как воздух становится густым, словно пропитанным запахом духов, вина, пыли и вещами, которые очень долго хранили в сундуках.

Всё вокруг кажется…

Нет, не кажется!

Это всё действительно чужое и далёкое. Будто я нахожусь за стеклянной стеной, сквозь которую всё вижу, но не могу понять.

Мне хочется выйти, вдохнуть свежего воздуха, но ноги не слушаются. Голоса звучат всё громче, их ритм ускоряется, и я чувствую, как земля уходит из-под ног.

Всё плывёт перед глазами, и я понимаю, что ещё мгновение — и я упаду.

Они спорят.

Не выдержав, решив оставить это общество, я нахожу в себе силы, чтобы наконец-то выйти из зала.

Глава 4

Спасибо проведению!

Я выбрала правильную дверь. Её двойные, высокие, немного узкие, серые полотна с рисунком в позолоте стремительно взлетали к потолку, который терялся в вечерних сумерках.

Ручка из бронзы тяжело повернулась.

И вот…

Как оказалось, именно эта дверь, как раз и вела во внутренние господские покои. Странно было, если дочь генерала ломанулась бы в сторону кухни или дворовых построек. Как есть странно. Я просто обязана, должна была помнить, как пройти в свои покои.

Женщина в тёмных одеждах, стоящая одиноко в коридоре, подпирая спиной стену, метнулась тенью и встала как вкопанная, напряжённо смотря мне в глаза.

Отшатнувшись от неожиданности. Однако, вглядываясь в лицо незнакомки, прошептала тихо:

— Я многое не помню, сразу говорю. Работа в монастыре, в строгости и нужде; болезни, — они меня лишили многих воспоминаний. Простите. Но кто вы?

Тихо плача, прикрывая низ лица длинным кончиком тёмного платка, она не решалась обнять меня. Шептала только о том, что господь услышал её молитвы.

— Нянюшка?

Я спросила наугад. Ведь нужно же было что-то говорить. Нужно было стоять на своём хотя бы до того момента, когда я смогу вернуться к своим родителям. Я была уверена, что они примут и не выгонят меня, и вторую Женьку тоже оставят. Сменят адрес, переедут в другой город, уберегая от лишних разговоров. Вот их любви точно хватит на нас двоих.

И поэтому, я просто включала логику, вспоминая из того, что проходила в школе и в институте. Проверяла на пригодность любой возможный расклад.

Кивая головой, в согласии, подтверждая, что она моя няня, женщина безмолвно утирала слёзы.

— Хочу к себе. Мне нужно побыть одной. Но я прошу быть рядом. Можно?

И ей не нужны были больше слова или подтверждения. Любовь нянюшки была всё поглощающей. Казалось, протяни руку и можно было ощутить её чувства.

Женщина не требовала больше слов, не нуждалась она и в доказательствах: — просто готова было принять меня любой. Безмолвный труд по догляду за княжной не испытывал усталости, не кричал от жалоб. Он и трудом-то не был для той, которая любила мадемуазель Эжению как родное дитя.

Так думала я в тот момент про эту женщину. Узнав позднее, что няня — она просто крепостная.

Однако я должна была бояться её. Ведь она сразу могла распознать подмену.

Но нет.

Мы шли коридорам и погружались в старый московский, боярский быт. И мне становилось спокойнее. Потолки, украшенные резьбой, арками устроенные переходы. Здесь, в этой части дома, время казалось остановленным, и каждый наш шаг нарушал его покой, даруя мне возможность прикоснуться к прошлому.

На сундуках, стоящих возле окон и на подоконниках лежали предметы быта, о которых я только читала в исторических романах. Керамика с замысловатыми узорами, медные подносы и силуэты старых ламп: — воспоминания сквозь века.

Картины на стенах.

Здесь не было места суете современного мира.

Я имею в виду того, который я оставила только что за дверью. Про двадцать первый век я уже и не вспоминаю.

В парадной комнате этого дома как раз было всё обставлено на европейский манер. Это было сделано для гостей, ведомо.

Я окрестила их «великолепными палатами», построенными на образец венецианских. Вероятно, по проекту одного из иностранных архитекторов, которые вместе с русскими строителями украшали столицу произведениями церковного и просто житейского зодчеств по приказу Петра I.

А вот в местах, которые были непоказные для гостей, я увидела ту старую, боярскую Москву, которую иногда показывали в фильмах.

Вздохнув, желая уже быстрее дойти; от слабости делая вид, что всё это привычно мне, вспомнила «Отче Наш» и, наверное, что-то произнесла. Потому как нянюшка встрепенулась, и испуганно взяв меня за рукав платья, изумлённо присматриваясь к его ткани, вдруг сказала, что идти нам нужно не так, как обычно.

Путь мы держали в те комнаты, в которых когда-то любила заниматься рукоделием моя матушка.

У них окна всего на всего, на двор и находились «оне на антресольном этаже».

О, как!

— А мои …?

— Её сиятельство княгиня Наталья Васильевна отдала их своей младшей сестре, сироты они обе…

— И что?

— И мадемуазель Барбара…

— Кто?

«-Барби»?

Я в недоумении взирала на остановившуюся женщину.

— Мадемуазель Варвара, оне уже, как заселились давно. И в свет выезжать начали. Их первый сезон. Он очень важен. Партию хорошую ей пророчат, вот и предложения уже поступать начали. Красавица она. Но в Питер дамы собрались — наступления француза боятся, вас вот только ожидали. Всё про Христорождественский женский монастырь в Твери судачили, я слыхала. Будто по пути он.

Я хмуро кивнула в ответ. Женщина ещё хотела что-то сказать, однако мой шёпот остановил её.

— После всё скажешь. Веди.

Списали Женьку окончательно. Вначале в монастырь, а после и вовсе на антресоли спрятали.