Последняя любовь

— Вы — донор? У нас контингент для сдачи биоматериала — до 35 лет.

Она явно не хотела произносить вслух слово «сперма».

— Нет, я по личному вопросу к доктору Арутюняну.

Табличка Арама Аванесевича блестела медью, но дверь в его кабине была плотно закрыта.

— Я когда-то стал донором. Еще в студенчестве. Вот хотел кое-что прояснить!

— Вы сдавали в 90-х?

Девушка смотрела на него с интересом.

— В 87-м, если мне не изменяет память. Нуждался, жил на стипендию, грузил мешки на вокзале.

Девушка оглядела его дорогой костюм, зацепилась глазом за массивную серебряную печатку с опалом на правой руке, за трость с бронзовым набалдашником. Вид Самарина ее успокоил, и она встала со своего места, постучалась в дверь и заглянула внутрь кабинета доктора:

— Примите? К вам — посетитель…

Голос из глубины кабинета казался глухим, но раскатистым:

— Приглашайте!

Кирилл Михайлович поднялся с дорогого кожаного дивана, вошел к Арутюняну н сразу обратил внимание на огромный пластиковый плакат на стене. На ней выпукло отсвечивал живот будущей роженицы в разрезе, ее половые органы, яичники, в них вонзался наполненный сперматозоидами микрохирургический манипулятор в виде шприца. Рядом виднелась прозрачная, серая фигура донора с обнаженными семенными протоками. «Действительно, мужчина — лишь тень в жизни женщины», — подумалось Самарину. Арутюнян строго спросил:

— Вы хотели проконсультироваться по поводу вашей супруги? ЭКО мы делаем, но большая запись на год вперёд, увы. Так что лучше пойти в другую клинику, если вам срочно.

— Нет. У меня нет супруги.

Кирилл Михайлович загнездился на массивном стуле с кожаным сидением, оперся на палку двумя руками, и, чуть вздохнув, продолжил:

— Вы меня не помните? Я был первым счастливчиком, расставшимся со своим волшебным биоматериалом. Меня зовут Кирилл Самарин. Кирилл Михайлович!

Лицо Арама Авансевича мгновенно преобразилось, он явно обрадовался посетителю:

А! Как же, как же… Припоминаю. Вы были студентом библиотечного факультета Института культуры, последний курс, насколько я помню. Мы с вами еще Рабиндраната Тагора обсуждали.

Память доктора не подвела, он вскочил, достал синюю папку из шкафа рядом, на которой отливали золотые буквы: «Диссертация»:

— Ваш случай я описал в своей диссертации. Вы знаете, что вы стали отцом почти 20 детей? Я думал вам будет интересно, что вы зайдете, поинтересуетесь! Вы же стали моим первым донором по сути, но вы пропали… (он невольно посмотрел на календарь на стене) почти на 30 лет!

— На 38! Я, если честно забыл про это, увлекся антиквариатом, у меня началась другая жизнь. Но совсем недавно мне об этой позорной странице моей биографии напомнили.

Арутюнян нахмурился, видимо слова Самарина задели его за живое:

— Почему позорная? Вы своими сперматозоидами спасли почти 20 женщин. Они родили от вас и успешно воспитывают детей.

Кирилл Михайлович почувствовал, как у него холодеют пальцы:

— 20 или 15? Скажите точнее, а то у меня скоро сердце разорвется от такого наплыва новых родственников.

— 20. 25 подсадок, 20 — успешных родов. А вы что против? Против новой жизни?

Самарин побледнел:

— Даже 25 подсадок? Подсадки — это введение спермы донора в яйцеклетку?

Он махнул на плакат. Арутюнян вскочил, схватил указку и привычно забубнил:

— Сперматозоид донора через специальный микрохирургический инструмент, похожий на шприц, внедряется в яйцеклетку будущей роженицы…

Он хотел продолжить лекцию, но Кирилл Михайлович резко встал:

— Но почему моему сыну, который написал мне письмо с просьбой о встрече, всего 18? Это — какая- то профанация, ведь я участвовал в вашем эксперименте ровно 38 лет назад. У меня могут быть только взрослые дети! А мне пишут 25-летние, 26-летние и так далее?

— Потому что я замораживал вашу сперму, экспериментировал с первым биоматериалом, искал! А вы чем недовольны, уважаемый? Что вас нашли ваши дети?

Арутюнян почти визжал, Кирилл Михайлович перебил его:

— А как же медицинская тайна?

Доктор зло бросил указку на стол, сел, захлопнув диссертацию:

— Судиться хотите? Ничего не выйдет… Я выгнал тогда юриста, и помню, что сам правил первый договор. Там есть пункт, что я могу сообщать рождённым от вас детям и другим родственникам по их требованию любую информацию о вашем донорстве, с указанием вашего имени и возраста. Вы подписывали этот договор. У вас что родные дети против? Стыдятся отца- донора? Молодая жена узнала и выгнала из дома?

— Нет у меня ни детей, ни жены.

— Так чем вы недовольны? И как вас нашли, я никому ваш адрес не сообщал!

— Меня нашли по ДНК-тесту, через какой-то сайт поиска родственников!

— Тогда ко мне какие претензии? Я тесты ДНК не провожу, информацию на сайтах не размещаю!

Он гневно посмотрел на Самарина:

— И, вообще, радовались бы, что хоть на старости лет стали наконец-то отцом. Почти героем! Целых 20 детей! Это — не шутка, а проведение господне.

— Мне написало пока 15. Просят встречи с биологическим отцом.

— Серьёзно? Кто же их них? (махнув рукой) В моей базе есть все, с первой зачавшей от вас до последней! Я вообще переписывался с ними лет двадцать. Первая роженица, как сейчас помню, написала мне, что родила дочку Светочку по-моему. Как она пошла в детский садик, потом в школу. У вас сердце все эти 38 лет не екало? Что где-то живет ваше семя, развивается, растет…

— А кто она? Хотя… Какая уже разница!

Кирилл Михайлович решительно двинулся к двери. Информация, вываленная на него доктором Арутюняном, осела тяжелым грузом на плечах, придавив его посильнее, чем смертельный диагноз о саркоме, озвученный ему месяц назад в поликлинике. Но Арам Аванесович продолжал его добивать:

— Кто она, та самая первая? Вы не поверите… Она жила в Москве в общежитии, залетела от какого-то прощелыги, по моему — однокурсника, тот сбежал от нее, и она решилась на аборт. Когда врачи объявили ей о полной невозможности забеременеть еще раз, она долго рыдала, а потом нашла меня по объявлению, и решилась на искусственное зачатие. Мы ее оплодотворили вашим семенем, как раз после защиты диплома, потом она уехала к себе: счастливая и беременная.

— Куда? — совсем в дверях равнодушно спросил Самарин.

Арутюнян подошел быстрым шагом к двери, сделал жест Кириллу Михайловичу «на выход; и произнес:

— В Авдеевку, на Украину. Она — учительницей числилась по диплому, поехала преподавать и рожать. Я когда смотрю сейчас страшные новости по телевизору про Авдеевку, все время вспоминаю ее, и ее дочь Светочку. Не уверен, что они живы. А она не писала?

Оглушенный новостью Самарин отрицательно покачал головой, и Арутюнян выставил Кирилла Михайловича за дверь окончательно, хлопнув ее перед самым носом. Сказать, что Самарина накрыло с головой тягучая тоска, это — ничего не сказать. Он на ватных ногах прошел мимо секретарши доктора, опираясь на свою палку, дошел до выхода, машинально передвигая ногами, прошел по солнечному, летнему Арбату до своей антикварной лавки, открыл дверь и застыл, уставившись на молчаливую Лакшми:

— Ты почему не дала мне знак, безмозглая ты индийская кукла?! Идиотка бронзовая!

Ты почему промолчала о детях, и о этой Свете, черт бы тебя драл?!

Он почти кричал, но потом опомнился, быстро прошел внутрь, вытащил серьги и кольцо с фианитом, купленные у странной Светы из Авдеевки. Неужели это дочь приехала в Москву, дошла до его античного царства и сдала свои украшения? Почему он ее даже не рассмотрел? Он сел на стул и стал неподвижно смотреть на стеклянную дверь. Так прошел один день, второй, третий. Света не приходила, и письма больше не приходили. Он совсем отчаялся увидеть ее, но когда опять зазвенел колокольчик и вошла эта странная учительница из Авдеевки, он почему-то совсем не удивился. Она опять напялила дешевый плащ и странный платок. Ее лицо, черные брови, сросшиеся на переносице, совсем как у мамы Любы, угольки черных глаз, совсем, как у него, кудрявые, непослушные, рыжие локоны, видимо в мать-учительницу, нервные, тонкие пальцы. Без сомнения, она — его кровь, но почему Света ни в чем не призналась? Очевидно, что посетительница его лавки из Авдеевки появилась в магазине «Антиквар» неслучайно. Кирилл Михайлович с минуту размышлял не признаться ли во всем, но Света молча сняла цепочку со своей шеи, отцепила крестик и смущённо сказала:

— Здравствуйте! Вы меня так выручили прошлый раз. Может быть и цепочку возьмете? Она — старинная, то же мамина, из серебра (тихо). Крестик я оставлю себе.

Кирилл Михайлович сделал вид, что рассматривает в лупу пробу на серебре, а Света продолжала:

— Прочла книгу, спасибо! Вспомнила маму, она — то же учительница, как и я. Действительно именно ее она читала мне в детстве, а потом я сама прочла.

— Да, вы уже говорили…

Кирилл Михайлович произносил слова сдержанно, тайна прорывалась из него, билась признанием во рту, но почему-то он промолчал, вытащил пачку денег, несусветную сумму за дешевую, ничем непримечательную вещь и пробурчал:

— Хорошая вещица, беру… (через паузу, отдавая деньги Свете) А о чем книга? Признаюсь, я ее даже не открывал. О добром отце?

Голос его дрогнул, а Света, не поднимая глаз, положила деньги в карман и ответила:

— О непростых отношениях отца и дочери.

Кирилл Михайлович посмотрел на нее пристально:

— А у вас были непростые отношения с отцом?

— Вовсе нет… У меня его никогда просто не было.

Они коротко встретились глазами, что-то произошло между ними, еще секунда и все бы прояснилось, но Света вдруг развернулась и пошла на выход, бросив от двери:

— Спасибо вам еще раз за деньги! Пойду.

Она махнула рукой и вышла за дверь. Самарин взял в руки цепочку. Она еще хранила тепло ее шеи, он крутил ее в руках, размышляя, а потом накинул на шею Лакшми и решительно направился к двери. Но нет, не догонять Свету из Авдеевки. Решение к нему пришло очень быстро. Он отправился к нотариусу, чтобы составить завещание. Теперь Кирилл Михайлович Самарин не боялся умирать.

Ровно через год после дня его рождения, в индийском ресторане «Дели» накрыли на стол. Он стоял там же, что и в 60-летие Самарина, только места вокруг него оказались заняты, все — 19. На двадцатый пустой стул сел официант Андрей и, сняв феску, спросил:

— Кто в этом году будет задувать свечи?

Он махнул на стоящий торт с цифрой кремом: 61, и покосился на единственный пустой стул во главе стола, на котором год назад восседал в одиночестве Самарин. Рядом с ним сидела учительница из Авдеевки, Света. Она задумчиво смотрела на 61 свечу и бронзовую статуэтку Лакшми по соседству. 18- летний парень с кудрявыми черными волосами, чем –то похожий на Кирилла Михайловича в юности, произнес:

— Хотите я задую?

Света махнула на него рукой:

— Молчи, Прохор! Из-за твоего письма вероятно и не стало Кирилла Михайловича, сердце не выдержало новостей.

— Ну, уж… Это же радостные новости, — возразил Прохор Лялин.

— А кто задувал год назад? — спросила медсестра Люда, она сидела чуть дальше от торта.

— Сам Самарин, — ответил официант Андрей и добавил:

— А про задувание свечей на торте, никаких указаний в завещании не было?

— Ничего… Это твоя была инициатива собраться здесь и помянуть папу, — вмешался в разговор курьер Антон.

— Прошлый раз я всучил ему торт от себя, он, правда, заплатил.

Уборщица Аня захлюпала носом, ей стало жалко Кирилла Михайловича. Он умер всего полгода назад, и именно она забила тревогу, не достучавшись и не дозвонившись до хозяина, потом к ней присоединилась медсестра Людочка. Они вызвали полицию и взломали дверь, обнаружив Самарина, лежащим на полу с Лакшми в руках.

— Хороший он был человек, меня не обижал, — добавила Анна, которую покойный Кирилл Михайлович гонял по своей квартире с тряпкой в руках.

— Вот и Лакшми подтвердит… Правда?

Все воззрились на индийскую богиню. Света вдруг встала. Она оказалась старшей среди этих, так называемых, братьев и сестер. За столом индийского ресторана «Дели» собрались 20 детей «из пробирки», чтобы помянуть своего биологического отца: Самарина Кирилла Михайловича. Света вздохнула:

— Пусть земля будет пухом! Спасибо ему за все. По моему, он никого не обделил и всех вписал в свое завещание, разделив квартиру и офис… Все вещи из магазина «Антиквар», которые так любил при жизни Кирилл Михайлович, мы должны разделить между собой…

— А кому досталась Лакшми? — спросил дотошный Прохор.

— Я заберу ее себе. Говорят, она приносит удачу!

Света взяла ее в руки, прижала к груди и вдруг то же захлюпала носом:

— Простите, мне что-то нехорошо… Я вас наверное покину…

Народ приступил к еде, а Света, подхватив свой плащ из гардероба, тихо вышла из ресторана на свежий воздух. Она шла по Арбату быстрым шагом, слезы душили ее, а в бок стучала книжка. Все тот же Голявкин про отцов и дочерей. Она сунула эту книгу во внутренний карман плаща и совсем о ней забыла. Ей почему стало неприятно, она представила, как опять откроет ее, будет листать, пытаясь вникнуть в суть родственных отношений героев. Книга «Мой добрый папа» нужна была ей лишь, как повод поговорить с отцом, с человеком, которого она никогда не знала и которого смогла рассмотреть только перед его смертью. Сейчас книга жгла ей бок! Света шла все быстрее и быстрее, и вскоре оказалась на Большом каменном мосту. Она остановилась, и ветер растрепал ее кудрявые, рыжие волосы. Слезы капали из ее глаз, но она не могла остановиться. Книжка еще раз больно ударила в бок, она вдруг вытащила ее и начала отчаянно рвать, выдирая страницы. Лакшми мешала ей, а потом и вовсе выскользнула из рук. Света охнула, но случилось непоправимое. Статуэтка медленно, сверкая бронзой в последнем луче солнца, летела в воду, будто в замедленной сьемке фильма про чью-то чужую жизнь. Луч вдруг спрятался за тучей. А в момент, когда Лакшми достигла воды Москва-реки, громыхнуло, сверкнула молния и хлынул проливной, «слепой» дождь, окатив Свету холодной водой с ног до головы. Она стояла под ним, рыдая, не двигаясь с места, и слезы мешались с каплями. В какой-то момент стало непонятно, кто плачет навзрыд по ушедшему из жизни Самарину Кириллу Михайловичу: его искусственно рождённая дочь или природа?Лакшми с шумом плюхнулась в воду и стала медленно опускаться на дно. Достигнув илистого песка, она мягко закопалась в его черные объятия. Богиня удачи больше не могла никому и ни в чем помочь, закончив свой век. Ибо, как сказала сама богиня при жизни: «Я всегда живу с теми людьми, которые ведут праведную жизнь, и со мной приходят праведность, истина и сила».

Глава 2

Глава 2. Черный заяц

Дождь усилился, крупные капли падали в лужу, раздуваясь в прозрачные полушары. Еще и еще… И почему на родине он такого никогда не видел? Край платформы выступал за покатую крышу, и лужа в конце ее просто завораживала. Когда вдруг вышло солнце, ливень не прекратился, и все пузыри в лужице, а их было не счесть, засверкали, отражая радугу. Та нагло пересекла все небо. И он вспомнил вдруг русскую считалочку: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», и действительно: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый…. Радуга переливалась на ярко-синем небосводе, создавая мост над острыми башенками высоток Москвы. Малыш трех лет выбежал из-под навеса и увлеченно стал давить ногой водяные пузыри, не обращая внимания на капли, падающие на него с крыши. Если ливень заставал кого-то в зарослях пригорода его родного Кейптауна, это означало попасть в грязный водоворот бушующей стихии. Али вспомнил, как однажды чуть не погиб. А здесь….

Он стоял на платформе и вдруг вдали послышался нарастающий, тревожный стук подходящей электрички. И почему они так стучат? В метро вот нет такого накатывающего звука, обволакивающего предчувствием какой-то беды. Прибывающий поезд там просто свистит тонко, предупреждая пассажиров о своем приближении. А тут просто какой-то глашатай какого-то скорого конца. Какого конца? Может, чьей-то кончины? И откуда такие черные ассоциации? Или черные ассоциации лишь у него, черного парня? Парень на платформе посмотрел в хромовую поверхность балки, подпирающей навес железнодорожной платформы. Дождь закончился, но отдельные капельки, залетевшие под навес почти случайно, еще висели россыпью на ее почти зеркальной поверхности. И Али увидел себя: ростом он славился, в свои четырнадцать выглядел на все 18: косая сажень

в плечах, черные, упрямые волосы мелким барашком, карие глаза

с длинными ресницами, чем-то напоминавшие коровьи, видимо из-за выпуклых белков, оттенявших почти черную радужку. И гладкая, просто глянцевая, черная кожа. Али любил белую одежду, и она отлично контрастировала с ней: белая бейсболка, белая куртка с большой буквой «К», означавшей родной Кейптаун, белые парусиновые брюки-клеш. Даже футболка на нем была белоснежной, оттеняя цвет его черной кожи. Он оторвал взгляд от своего отражения и почему-то опять подумал о смерти: «Ведь, если изучать статистику прыгнувших под колеса, наверняка же метро обгоняет». Все эти странные мысли крутились в голове у подростка, ассоциации и мысли черного цвета возникли у него неслучайно. Последнее время Али думал о смерти часто. После всего случившегося ему хотелось умереть и родиться заново. Он вздохнул.

Али бы почти не выделялся среди толпы ожидающих электрички на этой обычной московской платформе, если бы не его цвет кожи. Парень был, что называется, «чернее ночи». У себя в ЮАР он бы слился с толпой, а молодой человек его возраста с белой кожей, напротив, ловил бы такие же косые взгляды. Нельзя было сказать, что чернокожий здесь – в новинку. Видимо, негроидная раса сюда появлялась здесь явно нечасто. Его группа, а Али приехал в Москву, столицу России,с учащимися колледжа филологии из Кейптауна, скорее всего гуляла по Красной площади. Цель группы школьников - изучить истоки славянской вязи. Они, наверное, сейчас цокали языком, глядя на собор Василия Блаженного, бегали по брусчатке Васильевского спуска. То, что он сбежит от друзей по колледжу, он знал еще на родине, однако даже родителям не признался, что выбрал летнюю

3-х дневную экскурсию в Россию неслучайно. Папа Али был дипломатом, и когда-то даже работал в Москве, где-то лет четырнадцать назад. Али несколько раз пытался расспросить Малика Демало, так звали отца,

о времени, проведённом в России, но тот всегда мягко уходил от ответа. Мистер Демало также относился к чернокожей расе и с детства внушал сыну гордость за таких же, как он. Впрочем молчала о России и мать Али, Шарлота де Боте, она считалась метиской. Ее мать, родная бабушка Али, Симона де Боте имела французские корни и считалась ярой поклонницей белой расы. Объяснения матери, почему у нее скудные и отрывочные воспоминания России, состояли в том, что она уже тогда считала себя домохозяйкой, жила на две страны, редко посещала Москву. Шарлота предпочитала свою оранжерею в загородном доме пригорода Кейптауна, фитнесс – клуб три раза в неделю и бачату по субботам. А потом когда забеременела, решение было и вовсе расстаться с Россией. Впрочем, Али с детства знал, что бабушка Симона не любит Малика , да и внука не привечает. Как она допустила рождение черного, как уголь, мальчика у единственной дочери было непонятно. Симону когда-то в юности обидел черный жених, результатом любви с которым и стала дочь-метиска. Эту историю знали все вокруг. Али дулся на родителей, когда его запихивали к бабушке на выходные, упрямо сидел в наушниках, не снимая, чтобы не слушать бабкины стенания, играл

в компьютерные игры, убивая время. Дом родителей в пригороде Кейптауна сиял стилем модерн, все управлялось с пульта «Умный дом», здесь даже бассейн был, а вот бабушка жила в старом доме , в двухкомнатной квартире. Она не меняла мебель в ней лет тридцать пять, наверное с рождения Шарлоты, и она вся пропахла средством от нафталина. А еще за шкафом, в котором любил прятаться маленький Али, стрекотал сверчок. Он даже имя ему придумал: Владимир, и бабушка не понимала с каким Володей разговаривает черный внук. Она требовала показать мальчика психиатру, удивляясь почему он выбрал русское имя. Объяснить этого Али Демало не мог, и лишь признался, что слышал это имя от отца. Малик , узнав о сверчке Володя, почему-то загрустил, а мальчику уже тогда, в детстве, показалось, что с именем Владимир у отца какая-то неприятная ассоциация. И вот однажды подросший Али залез на бабушкины антресоли и нашел запечатанную коробку с пометкой –«Шарлотино». Внук Симоны искал по ее просьбе какие-то пяльцы для вышивания. И сначала подумал, что они, наверное, в этом старье. Скотч потрескался, крышку кто-то надорвал с одного края. Любопытный Али залез в коробку и мир обвалился под ним.

Там лежало свидетельство о рождении на имя: Алексея Маликовича Орлова на русском языке. Али уже учился в колледжи филологии, изучал русский по настоянию родителей, при этом особенно настаивал отец. Ответ на все вопросы был в этой потрепанной по краям, зеленой бумажке. В графе отец стоял: Малик Демало, в графе «мать» – Ольга Семеновна Орлова, место рождения: Москва, Россия, но больше всего его впечатлила дата: 01.10.2010. Это был День рождения самого Али. Мысли закрутились в его голове волчком. У него есть брат-близнец в России? Он умер в младенчестве, и никто не стал травмировать Али? Или он жив, и отец тайно навещает своего сына? Но когда? Если отец не был в России, как он утверждал, четырнадцать лет? Он врал Али? И в конце концов, его брат - белый или черный? Подросток отогнал дурацкую мысль: представить, что одновременно мог родиться он, черный Али Демало, и белый Алексей Маликович Орлов было бы странно, но почему отец разрешил поменять его фамилию? А мать? Кто такая эта - Ольга Семёновна Орлова? Мать далекого, чернокожего Алексея? В разгар его терзаний вошла бабушка Симона. Увидев свидетельство в руках у Али и раскрытую коробку с антресолей, она взмахнула руками, села на краешек дивана, помолчала. А потом,глядя в одну точку, сказала:

- Я вряд ли смогу тебя утешить. Ты нашел главную причину, почему я отношусь к тебе, как к чужому.

- И почему?

Али смотрел на бабушку пристально, а она, вздохнув, ответила:

- Моя дочь, Шарлота, не могла забеременеть, у нее был выкидыш за выкидышем. И они решили с Маликом нанять суррогатную мать.

- То есть суррогатную? – Али не верил ушам. – Я что-то читал, но не понял.

- Биологическую мать, которая подсели семя в свою здоровую яйцеклетку и выносит дитя,

- Ее зовут Ольга Орлова? Но почему я записан в виде Алексея

в свидетельстве о рождении, выданным РФ?

Он произнес эти буквы с трудом и отдельно: ЭрЭф.

Бабушка встала с дивана, поджала губы:

- Я обещала твоей матери никому не рассказывать об этом. Суррогатные матери сразу отдают новорожденных в руки новых родителей, и вовсе не регистрируют их рождение, но с этой Ольгой Орловой случилось иначе. Твоим родителям надо было бы найти чернокожую роженицу, или сделать все в Кейптауне, но Малик Демало боялся осуждения в посольстве. Шарлота все 9 месяцев изображала токсикоз, подкладывала подушки под свои платья. Для дипломата подобное вранье сочли бы за нехороший знак: соврёт

в личном, где гарантии , что не предаст и страну?

- И они нашли какую-то белую русскую, согласившуюся стать суррогатной матерью? Но почему же она записала меня на себя?

- Потому что родила двойню и попросила гонорар в двойном размере!

Вот так номер! Новости были оглушающими, воздух просто закипел вокруг, все-таки он был прав с самого начала. У него, Али, есть брат-близнец.

- Его имя Алексей?

- Нет, Владимир. Владимир Маликович. Это русская стерва, записала его и тебя с отчеством Маликович, указав его в отцах. А с дурака Демало получила бумагу об отцовстве, заверенную у нотариуса.

- Его обманули?

- Позже выяснилось, что врач был в доле с этой аферисткой, он знал о рождении близнецов, скрыл это Шарлоты и Малика, подсунув бумагу на подпись о том, что Демало - отец будущих детей, представив это, как обычную формальность.

- И? Как дело обстояло дальше?

- Когда вы родились, Орлова сбежала из клиники при помощи врача, записала двоих детей на себя, указав тебя как Алексея Орлова, и Володю, твоего однояйцового брата как Владимира Орлова, и позвонила мистеру Демало

с новыми условиями оплаты.

- Вот почему я сверчка в твоем шкафу назвал Володя… Видимо слышал это имя от отца, но почему он не взял обоих детей?

- Потому что Шарлота везде растрезвонила, что видела на УЗИ одного сына, вовсе не двух. Скандал был бы сильный, если бы выяснилось, что ты – от суррогатной матери.

- А обратиться в суд, в полицию? Россия, конечно, родина медведей, но и там есть законы.