Последняя любовь

Чтобы понять, что же все-таки происходит, Самарин решил найти клинику искусственного оплодотворения, которая теперь называлась модным словом ЭКО: экстракорпоральное оплодотворение. Она никуда не переезжала, была также рядом с домом.Дела Арутюняна Арама Аванесевича, судя по недавно отремонтированному зданию, шли неплохо. Клиника ЭКО процветала. Девушка на стойке регистрации посмотрела на него удивленно:

— Вы — донор? У нас контингент для сдачи биоматериала — до 35 лет.

Она явно не хотела произносить вслух слово «сперма».

— Нет, я по личному вопросу к доктору Арутюняну.

Табличка Арама Аванесевича Арутюняна блестела медью, но дверь его кабинета была плотно закрыта.

— Я когда-то стал донором. Еще в студенчестве. Вот хотел кое-что прояснить?!

— Вы сдавали в 90-х?

Девушка смотрела на него с интересом.

— В 87-м, если мне не изменяет память. Нуждался, жил на стипендию, грузил мешки на вокзале.

Девушка оглядела его дорогой костюм, ее взгляд задержался на массивной серебряной печатке с опалом на правой руке, на трости с бронзовым набалдашником. Вид Самарина ее успокоил, и она встала со своего места, постучалась в дверь и заглянула внутрь кабинета доктора:

— Примите? К вам — посетитель…

Голос из глубины кабинета казался глухим, но раскатистым:

— Приглашайте!

Кирилл Михайлович поднялся с дорогого кожаного дивана, вошел к Арутюняну и сразу обратил внимание на огромный пластиковый плакат на стене. На нем выпукло отсвечивал живот беременной женщины в разрезе, ее половые органы, яичники: в них вонзался наполненный сперматозоидами микрохирургический шприц-манипулятор. Рядом виднелась прозрачная, серая фигура донора с обнаженными семявыносящими протоками. «Действительно, мужчина — лишь тень в жизни женщины», — подумалось Самарину. Арутюнян строго спросил:

— Вы хотели проконсультироваться по поводу вашей супруги? ЭКО мы делаем, но большая запись на год вперёд, увы. Так что лучше пойти в другую клинику, если вам срочно.

— Нет. У меня нет супруги.

Кирилл Михайлович загнездился на массивном стуле с кожаным сидением, оперся на палку двумя руками и, чуть вздохнув, продолжил:

— Вы меня не помните? Я был первым счастливчиком, расставшимся со своим волшебным биоматериалом. Меня зовут Кирилл Самарин - Кирилл Михайлович.

Лицо Арама Аванесовича мгновенно преобразилось. Он явно обрадовался посетителю:

- А! Как же, как же… Припоминаю. Вы были студентом библиотечного факультета Института культуры, последний курс, насколько я помню. Мы с вами еще индийского поэта Рабиндраната Тагора обсуждали.

Память доктора не подвела. Он вскочил, достал синюю папку из стоящего рядом шкафа, на которой виднелись золотые буквы: «Диссертация»:

— Ваш случай я описал в своей диссертации. Вы знаете, что вы стали отцом почти 20 детей? Я думал вам будет интересно, что вы зайдете и поинтересуетесь! Вы же стали моим первым донором, по сути, но вы пропали… (он невольно посмотрел на календарь на стене) почти на 30 лет!

— На 38! Я, если честно, забыл про это, увлекся антиквариатом, у меня началась другая жизнь. Но совсем недавно мне об этой позорной странице моей биографии напомнили.

Арутюнян нахмурился, видимо, слова Самарина задели его за живое:

— Почему позорная? Вы своими сперматозоидами спасли почти 20 женщин. Они родили от вас и успешно воспитывают детей.

Кирилл Михайлович почувствовал, как у него холодеют пальцы:

— 20? Скажите точнее, а то у меня скоро сердце разорвется от такого наплыва новых родственников.

— 20. 25 подсадок, 20 — успешных родов. А вы что против? Против новой жизни?

Самарин побледнел:

— Даже 25 подсадок? Подсадки — это введение спермы донора в яйцеклетку? И 20 - успешных родов! Почему же писем 19...

- Каких писем?

Самарин промолчал:

- Подсадки - это...

Он махнул на плакат. Арутюнян вскочил, схватил указку и привычно забубнил:

— Сперматозоид донора через специальный микрохирургический инструмент, похожий на шприц, внедряется в яйцеклетку будущей матери…

Он хотел продолжить лекцию, но Кирилл Михайлович резко встал:

— Но почему моему сыну, который написал мне письмо с просьбой о встрече, всего 18? Это — какая-то профанация, ведь я участвовал в вашем эксперименте ровно 38 лет назад. У меня могут быть только взрослые дети! А мне пишут 25-летние, 26-летние и так далее?

— Потому что я замораживал вашу сперму, экспериментировал с первым биоматериалом, искал! А вы чем недовольны, уважаемый? Что вас нашли ваши дети?

Арутюнян почти визжал. Кирилл Михайлович перебил его:

— А как же медицинская тайна?

Доктор зло бросил указку на стол, сел, захлопнув диссертацию:

— Судиться хотите? Ничего не выйдет… Я выгнал тогда юриста, и помню, что сам правил первый договор. Там есть пункт, что я могу сообщать рождённым от вас детям и другим родственникам по их требованию любую информацию о вашем донорстве, с указанием вашего имени и возраста. Вы подписывали этот договор. Ваши родные дети против? Не готовы к братьям и сестрам из пробирки? Стыдятся отца-донора? Молодая жена узнала и выгнала из дома?

— Нет у меня ни родных детей, ни жены.

— Так чем вы недовольны? И как вас нашли, я никому ваш адрес не сообщал!

— Меня нашли по ДНК-тесту, через какой-то сайт поиска родственников!

— Тогда ко мне какие претензии? Я тесты ДНК не провожу, информацию на сайтах не размещаю!

Он гневно посмотрел на Самарина:

— И вообще радовались бы, что хоть на старости лет стали наконец-то отцом. Почти отцом-героем! Целых 20 детей! Это — не шутка, а проведение Господне.

— Мне написало пока 19, видимо надо ожидать еще письма.... ВСе просят встречи с биологическим отцом.

— Серьёзно? Кто же из них? - спросил Арутюнян,махнув рукой. - В моей базе есть все: от первой женщины, зачавшей от вашего биоматериала, до последней! Я вообще переписывался с ними лет двадцать. Первая роженица, как сейчас помню, написала мне, что родила дочку. Светочку по-моему. Как она пошла в детский садик, потом в школу. У вас сердце все эти 38 лет не екало? Что где-то живет ваше семя, развивается, растет…

— А кто она? Хотя… Какая уже разница!

Кирилл Михайлович решительно двинулся к двери. Информация, вываленная на него доктором Арутюняном, осела тяжелым грузом на плечах, придавив его посильнее, чем известие о смертельном диагнозе - неоперабельной саркоме, озвученный ему месяц назад в поликлинике. Но Арам Аванесович продолжал его добивать:

— Кто она, та самая первая? Вы не поверите… Она жила в Москве в общежитии, залетела от какого-то прощелыги, по-моему, однокурсника. Тот сбежал от нее, и она решилась на аборт. Когда врачи объявили ей о полной невозможности забеременеть еще раз, она долго рыдала, а потом нашла меня по объявлению и решилась на искусственное зачатие. Мы ее оплодотворили вашим семенем, как раз после защиты диплома, потом она уехала к себе: счастливая и беременная.

— Куда? — уже в дверях равнодушно спросил Самарин.

Арутюнян подошел быстрым шагом к двери, сделал жест Кириллу Михайловичу «на выход и произнес:

— В Авдеевку, на Украину. Она — учительницей числилась по диплому, поехала преподавать и рожать. Я когда смотрю сейчас страшные новости по телевизору про Авдеевку, все время вспоминаю ее, и ее дочь Светочку. Не уверен, что они живы. А она не писала?

Оглушенный новостью Самарин отрицательно покачал головой. Арутюнян выставил Кирилла Михайловича за дверь окончательно, хлопнув ею перед самым носом. Сказать, что Самарина с головой накрыла тягучая тоска, — ничего не сказать. Он на ватных ногах прошел мимо секретарши доктора, опираясь на свою палку, дошел до выхода, машинально передвигая ногами, прошел по солнечному летнему Арбату до своей антикварной лавки, открыл дверь и застыл, уставившись на молчаливую Лакшми:

— Ты почему не дала мне знак, безмозглая ты индийская кукла?! Идиотка бронзовая! Ты почему промолчала о детях и об этой Свете, черт бы тебя драл?! Она- номер 20?

Он почти кричал, но потом опомнился, быстро прошел внутрь, вытащил серьги и кольцо с фианитом, купленные у странной Светы из Авдеевки. Неужели это его дочь приехала в Москву, дошла до его античного царства и сдала свои украшения? Почему он ее даже не рассмотрел? Он сел на стул и стал неподвижно смотреть на стеклянную дверь. Так прошел один день, второй, третий. Света не приходила, и письма больше не приходили. Он совсем отчаялся увидеть ее, но когда опять зазвенел колокольчик и вошла эта странная учительница из Авдеевки, он почему-то совсем не удивился. Она опять надела свой дешевый плащ и странный платок. Ее лицо, черные брови, сросшиеся на переносице, совсем как у его мамы Любы, угольки черных глаз, совсем как у него, кудрявые, непослушные, рыжие локоны, видимо, в ее мать, нервные, тонкие пальцы. Без сомнения, она — его кровь, но почему Света ни в чем не призналась? Очевидно, что посетительница его лавки из Авдеевки появилась в магазине «Антиквар» неслучайно. Кирилл Михайлович с минуту размышлял, не признаться ли во всем, но Света молча сняла цепочку со своей шеи, отцепила крестик и смущённо сказала:

— Здравствуйте! Вы меня так выручили прошлый раз. Может быть, и цепочку возьмете? Она — старинная, то же мамина, из серебра (тихо). Крестик я оставлю себе.

Кирилл Михайлович сделал вид, что рассматривает в лупу пробу на серебре, а Света продолжала:

— Прочла книгу, спасибо! Вспомнила маму. Действительно именно ее она читала мне в детстве, а потом я сама прочла. Любимая книга!

— Да, вы уже говорили…

Кирилл Михайлович произносил слова сдержанно. Тайна прорывалась из него, билась признанием во рту, но почему-то он промолчал, вытащил пачку денег, несусветную сумму за дешевую, ничем непримечательную вещь и пробурчал:

— Хорошая вещица, беру… (после паузы, отдавая деньги Свете) А о чем книга? Признаюсь, я ее даже не открывал. О добром отце?

Голос его дрогнул, а Света, не поднимая глаз, положила деньги в карман и ответила:

— О непростых отношениях отца и дочери.

Кирилл Михайлович посмотрел на нее пристально:

— А у вас были непростые отношения с отцом?

— Вовсе нет… У меня просто его никогда не было.

Они коротко встретились глазами, что-то произошло между ними, еще секунда, и все бы прояснилось, но Света вдруг развернулась и пошла на выход, бросив от двери:

— Спасибо вам еще раз за деньги! Пойду.

Она махнула рукой и вышла за дверь. Самарин взял в руки цепочку. Она еще хранила тепло ее шеи, он крутил ее в руках, размышляя, потом накинул на шею Лакшми и решительно направился к двери. Но нет - не догонять Свету из Авдеевки. Решение к нему пришло очень быстро. Он отправился к нотариусу, чтобы составить завещание. Теперь Кирилл Михайлович Самарин не боялся умирать.

Ровно через год после дня его рождения, в индийском ресторане «Дели» накрыли на стол. Он стоял там же, где и в 60-летие Самарина, только места вокруг него оказались заняты все — 19 мест. На двадцатый пустой стул сел официант Андрей и, сняв феску, спросил:

— Кто в этом году будет задувать свечи?

Он махнул на стоящий торт с цифрой из крема: 61. А потот покосился на единственный пустой стул во главе стола, на котором год назад восседал в одиночестве Самарин. Рядом с пустыи стулом сидела учительница из Авдеевки Света. Она задумчиво смотрела на 61 свечу и бронзовую статуэтку Лакшми по соседству. На нее же смотрел и 18-летний парень с кудрявыми черными волосами, чем–то похожий на Кирилла Михайловича в юности. Он сидел рядом со Светой и произнес:

— Хотите я задую?

Света махнула на него рукой:

— Молчи, Прохор! Из-за твоего письма, вероятно, и не стало Кирилла Михайловича, сердце не выдержало новостей, что ты - его сын!

— Ну, уж… Это же радостные новости, — возразил Прохор Лялин, или уже Самарин, никто уже не понимал.

— А кто задувал год назад? — спросила медсестра Люся, она сидела чуть дальше от торта.

— Сам Самарин, — ответил официант Андрей и добавил.— А про задувание свечей на торте никаких указаний в завещании не было?

— Ничего… Это твоя была инициатива собраться здесь и помянуть папу, — вмешался в разговор курьер Антон.

— В прошлый раз я всучил ему торт от себя, он, правда, заплатил.

Уборщица Аня захлюпала носом, ей стало жалко Кирилла Михайловича. Он умер всего полгода назад, и именно она забила тревогу, не достучавшись и не дозвонившись до хозяина, потом к ней присоединилась медсестра Людочка. Они вызвали полицию и взломали дверь, обнаружив Самарина, лежащего на полу с Лакшми в руках.

— Хороший он был человек, меня не обижал, — добавила Анна, которую покойный Кирилл Михайлович гонял по своей квартире с тряпкой в руках. - И я наверное фамилию сменю, на Самарина. Можно ведь?

- И я, - сказала Люся.

- И я, - поднял руку Прохор, а за ним и остальные гости.

- А я не знаю, - промолвила Света, которая не поднимала руку вместе со всеми. - Хороший ли он был человек, знает, только Лакшми, она все время была с ним… Правда, Лакшмм?

Все воззрились на индийскую богиню. Света вдруг встала. Она оказалась старшей среди этих так называемых братьев и сестер. За столом индийского ресторана «Дели» собрались все 20 детей «из пробирки», чтобы помянуть своего биологического отца: Самарина Кирилла Михайловича. Света вздохнула:

— Пусть земля будет пухом! Спасибо ему за все. По-моему, он никого не обделил и всех вписал в свое завещание, разделив квартиру и офис… Все вещи из магазина «Антиквар», которые так любил при жизни Кирилл Михайлович, мы должны разделить между собой…

— А кому досталась Лакшми? — спросил дотошный Прохор.

— Я заберу ее себе. Говорят, она приносит удачу!

Света взяла ее в руки, прижала к груди и вдруг тоже захлюпала носом:

— Простите, мне что-то нехорошо… Я вас, наверное, покину…

Народ приступил к еде, а Света, подхватив свой плащ из гардероба, тихо вышла из ресторана на свежий воздух. Она шла по Арбату быстрым шагом, слезы душили ее, а в бок стучала книжка. Все тот же Голявкин про отцов и дочерей. Она сунула эту книгу во внутренний карман плаща и совсем о ней забыла. Ей почему-то стало неприятно, она представила, как опять откроет ее, будет листать, пытаясь вникнуть в суть родственных отношений героев. Книга «Мой добрый папа» нужна была ей лишь как повод поговорить с отцом, с человеком, которого она никогда не знала и которого смогла рассмотреть только перед его смертью. Сейчас книга жгла ей бок! Света шла все быстрее и быстрее и вскоре оказалась на Большом каменном мосту. Она остановилась, и ветер растрепал ее кудрявые, рыжие волосы. Слезы капали из ее глаз. Книжка еще раз больно ударила в бок. Она вдруг вытащила ее и начала отчаянно рвать, выдирая страницы. Лакшми мешала ей, а потом и вовсе выскользнула из рук. Света охнула, но случилось непоправимое. Статуэтка медленно, сверкая бронзой в последнем луче солнца, летела в воду, будто в замедленной съемке фильма про чью-то чужую жизнь. Луч вдруг спрятался за тучей. А в момент, когда Лакшми достигла воды Москвы-реки, громыхнуло, сверкнула молния и хлынул проливной, «слепой» дождь, окатив Свету холодной водой с ног до головы. И она стояла, рыдая, не двигаясь с места, и слезы мешались с каплями дождя. В какой-то момент стало непонятно, кто плачет навзрыд по ушедшему из жизни Самарину Кириллу Михайловичу: его дочь, рождённая с помощью искусственного оплодотворения, или сама природа?Лакшми с шумом плюхнулась в воду и стала медленно опускаться на дно. Достигнув песка, она мягко закопалась в его объятия. Богиня удачи больше не могла никому и ни в чем помочь. Так закончился ее век. Ибо, как сказала сама богиня при жизни: «Я всегда живу с теми людьми, которые ведут праведную жизнь, и со мной приходят праведность, истина и сила».