Либерализм

[2] В Англии «привилегия духовенства» (*benefit of clergy*) всё ещё оставалась уважительным основанием для смягчения наказания за ряд преступлений в XVII веке. В то время все умевшие читать могли претендовать на эту привилегию, которая, таким образом, носила характер привилегии для образованного сословия. Требование грамотности, ставшее формальностью, было отменено в 1705 году, но пэры и лица в священном сане всё ещё могли ссылаться на свою принадлежность к духовенству в XVIII веке, а последние остатки этой привилегии были окончательно упразднены лишь в XIX веке. [Прим. пер.: *Benefit of clergy* — средневековая правовая привилегия, первоначально освобождавшая клириков от подсудности светским судам, а впоследствии распространившаяся на всех грамотных людей.]

[3] См. интересную главу в работе Фаге «Либерализм» (*Liberalisme*), где указывается, что расхожее выражение «мысль свободна» опровергается любым дознанием, которое принуждает человека раскрывать свои убеждения и карает его, если они не угодны дознавателю. [Прим. пер.: Эмиль Фаге (Émile Faguet, 1847–1916) — французский литературный критик и историк идей.]

Глава III. Движение теории

Великие перемены не совершаются одними лишь идеями, но и без идей они невозможны. Страсти людей должны быть разбужены, если предстоит сломать лёд обычая или разорвать цепи власти; однако сама по себе страсть слепа, и мир её хаотичен. Чтобы действовать результативно, люди должны действовать сообща, а чтобы действовать сообща, им необходимо общее понимание и общая цель. Когда встаёт вопрос о сколько-нибудь глубоких преобразованиях, недостаточно просто ясно осознавать свою непосредственную задачу. Нужно убеждать других, вызывать сочувствие, привлекать на свою сторону сомневающихся. В целом необходимо показать, что цель достижима, что она совместима с существующими институтами или, по крайней мере, с какой-то работоспособной формой общественной жизни.

Таким образом, сами требования момента подталкивают людей к разработке идей, а в конечном счёте к некоему подобию социальной философии. И те философии, за которыми стоит реальная движущая сила, рождаются именно так: из практических запросов человеческого чувства. Философии же, остающиеся бездейственными и академическими, создаются абстрактным размышлением, без связи с жаждущими душами людей.

Правда, в Англии, где люди склонны чуждаться теории и чувствовать себя в ней неуверенно, либеральное движение нередко стремилось обойтись без общих принципов. На ранних стадиях и в более умеренных формах оно добивалось своих целей под прикрытием конституционализма. В противовес притязаниям монархии Стюартов существовали не только философские доводы, но и историческая аргументация, и ранние лидеры парламента опирались скорее на прецедент, чем на принцип. Этот метод закрепился в вигской традиции и сохраняется до нашего времени как один из элементов, составляющих действующую конституцию либерального сознания. Это, если угодно, консервативный элемент в либерализме: ценный для сопротивления посягательствам, ценный для обеспечения преемственности развития, но недостаточный для целей созидания.

Отстаивать старый порядок в изменившихся обстоятельствах может означать, по существу, начало революции. Именно так обстояло дело в XVII веке. Пим [Прим. пер.: Джон Пим (John Pym, 1584–1643), один из лидеров парламентской оппозиции Карлу I] и его сторонники могли найти обоснование своих требований в конституционной истории Англии, однако для этого им приходилось обращаться к эпохе, предшествовавшей и Стюартам, и Тюдорам; а применять принципы XIV и XV столетий в 1640 году означало фактически совершать революцию. И в наше время отстаивание прав Палаты общин против Палаты лордов выглядит на первый взгляд как приверженность старому конституционному праву. Но делать это в новых условиях, когда Палата общин стала представительницей нации в целом, означает в действительности впервые утвердить демократию на прочном основании, а это, в свою очередь, равносильно революции.

Те, кто совершает революцию, должны знать, куда ведут мир. Им необходима социальная теория. И в действительности наиболее последовательные сторонники движения всегда такую теорию имеют. Хотя, как мы заметили, теория вырастает из практических нужд, которые они ощущают, и потому склонна придавать идеям сугубо временной ценности характер вечных истин, это ещё не основание считать её второстепенной. Раз сформировавшись, она воздействует на умы своих приверженцев и придаёт их усилиям направление и единство. Она сама становится реальной исторической силой, и степень её стройности и убедительности имеет значение не только академическое, но и вполне практическое.

Более того, поступательный ход движения яснее постигается через анализ последовательных точек зрения, которые занимали его мыслители и государственные деятели, нежели через прослеживание извилистых поворотов политических событий и хитросплетений партийных споров. Точка зрения естественным образом определяет весь метод рассмотрения проблем, будь то умозрительных или практических, а для историка она служит центром, вокруг которого идеи и политические курсы, пусть различающиеся и даже противоречащие друг другу, могут быть сгруппированы так, чтобы обнаружились их глубинные сходства.

Попытаемся же определить основные точки зрения, которые занимало либеральное движение, и выделить главные типы теории, в которых страсть к свободе искала своего выражения.

Первый из этих типов я назову теорией естественного порядка.

Раннему либерализму приходилось иметь дело с авторитарной властью в церкви и государстве. Ему надлежало отстоять основы личной, гражданской и экономической свободы, и, решая эту задачу, он опирался на права человека, а в той мере, в какой его вынуждали быть конструктивным, на предполагаемую гармонию естественного порядка. Власть притязала на сверхъестественную санкцию и божественное установление. Либеральная теория отвечала, по существу, что права человека основаны на законе Природы, а права правительства на человеческом установлении. Древнейшим «установлением» в этом воззрении был индивид, а первобытным обществом было естественное объединение людей под влиянием семейных привязанностей и ради взаимной помощи. Политическое общество было более искусственным устройством: соглашением, достигнутым с конкретной целью обеспечить лучший порядок и поддержать общую безопасность.

Возможно, как полагал Локк, оно было основано на договоре между королём и народом, который прекращал своё действие, если одна из сторон нарушала его условия. Или же, согласно воззрению Руссо, оно было по сути договором людей друг с другом: соглашением, посредством которого из множества противоречивых индивидуальных воль формировалась общая воля. Правительство могло быть учреждено как орган этой воли, но по самой природе вещей оно оставалось бы подчинённым народу, от которого получило власть. Народ был суверенен. Правительство было его уполномоченным.

Каковы бы ни были расхождения между этими теориями, те, кто от Локка до Руссо и Пейна работал в русле этих идей, сходились в понимании политического общества как ограничения, которому люди добровольно подчинили себя ради определённых целей. Политические институты были источником подчинения и неравенства. За ними и прежде них стояла совокупность свободных и равных индивидов. Но изолированный индивид был бессилен. Он обладал правами, ограниченными лишь соответствующими правами других, но не мог, если только случай не давал ему преимущества, обеспечить их соблюдение. Поэтому он находил наилучшим вступить в соглашение с другими о взаимном уважении прав и для этой цели учредить правительство, которое защищало бы его права внутри сообщества и оберегало сообщество от нападения извне.

Из этого следовало, что функция правительства ограничена и определима. Она состояла в том, чтобы поддерживать естественные права человека настолько точно, насколько позволяют условия общественной жизни, и не делать ничего сверх того. Любое дальнейшее действие, использующее принудительную силу государства, было по своей природе нарушением того соглашения, на котором покоилось правительство. Вступая в договор, индивид отказывался ровно от той доли своих прав, которую требовало подчинение общему правилу, и не более. Он отдавал свои естественные права и получал взамен гражданские права: нечто, возможно, менее полное, зато более действенное, поскольку опиралось на гарантию коллективной силы.

Если вы хотите узнать, каковы должны быть гражданские права человека в обществе, следует спросить: каковы естественные права человека[4] и в какой мере они неизбежно видоизменяются при согласовании взаимных притязаний людей друг к другу? Всякое вмешательство, выходящее за пределы этого необходимого согласования, есть угнетение. Гражданские права должны как можно точнее соответствовать естественным правам, или, как выражается Пейн, гражданское право есть обменённое естественное право.

Эта концепция отношений государства и индивида надолго пережила теорию, на которой основывалась. Она лежит в основе всего учения манчестерской школы. Её дух был усвоен, как мы увидим, многими утилитаристами. Она действовала, хотя и с убывающей силой, на протяжении всего XIX века и прочно удерживается такими современными либералами, как Фаге [Прим. пер.: Эмиль Фаге (Émile Faguet, 1847–1916), французский литературный критик и политический мыслитель, автор книги «Либерализм» (1903)], которые откровенно отбрасывают её умозрительные основания и строят свои доводы на общественной пользе.

Сила этой концепции, по существу, не в её логических принципах, а в той цельности и последовательности, которую она придаёт взгляду на функции государства, отвечающему определённым потребностям современного общества. Пока эти потребности стояли на первом плане, теория сохраняла живую ценность. По мере того как они удовлетворялись и возникали новые потребности, появлялась необходимость в более полном и основательном принципе.

Но у теории природы была и другая сторона, которую нельзя упускать из виду. Если в этой теории правительство является помехой, а власть источником угнетения и застоя, то где же находятся источники прогресса и цивилизации? Очевидно, в действиях индивидов. Чем больше простора индивид получает для применения своих способностей, тем быстрее будет продвигаться общество в целом.

Здесь содержатся элементы важной истины, но каков вывод? Если индивид свободен, два любых индивида, каждый из которых преследует собственные цели, могут оказаться в конфликте. Именно возможность такого конфликта признавалась нашей теорией как основание и фундамент общества. Людям приходилось соглашаться на определённую меру взаимного ограничения, чтобы их свобода была действенной. Но в течение XVIII века, особенно в экономической сфере, возникло представление о том, что столкновение воль основано на непонимании и невежестве, а его вредные последствия усугубляются правительственным подавлением. В глубине вещей существует естественная гармония интересов. Поддерживайте внешний порядок, пресекайте насилие, обеспечьте людям владение их собственностью и принуждайте к исполнению договоров, а остальное устроится само собой.

Каждый человек будет руководствоваться личным интересом, но интерес поведёт его по линии наибольшей производительности. Если устранены все искусственные барьеры, он найдёт занятие, которое лучше всего соответствует его способностям, а это будет и то занятие, в котором он наиболее производителен и, следовательно, наиболее ценен для общества. Он вынужден будет продавать свои товары добровольному покупателю, а значит, должен посвятить себя производству вещей, в которых нуждаются другие, то есть вещей, имеющих общественную ценность. Он будет по предпочтению производить то, за что можно получить наивысшую цену, а это будет то, в чём в данное время, в данном месте и с учётом именно его способностей существует наибольшая потребность. Он найдёт работодателя, который заплатит ему больше всех, и это будет тот работодатель, которому он может принести наибольшую пользу.

Личный интерес, если он просвещён и не стеснён, приведёт его, коротко говоря, к поведению, совпадающему с общественным интересом. В этом смысле между индивидом и обществом существует естественная гармония. Верно, для её действенности может потребоваться определённый уровень образования и просвещённости. Чего она не требует, так это правительственного «вмешательства», которое всегда будет сковывать силы, содействующие её плавному и успешному действию. Правительство должно поддерживать правила игры, предоставив индивидам вести саму игру.

Теория естественных прав индивида дополняется, таким образом, теорией взаимной гармонии индивидуальных и общественных потребностей. Вместе они образуют концепцию человеческого общества, которая *prima facie* работоспособна, содержит важные элементы истины и на протяжении значительного периода отвечала нуждам большого класса и многим потребностям общества в целом.

Однако при критическом рассмотрении теория обнаруживает с обеих сторон фундаментальные слабости, имеющие как историческое, так и теоретическое значение. Рассмотрим сначала концепцию естественных прав. Что это за права и на чём они основаны? По первому вопросу люди стремились к определённости. В качестве иллюстрации лучше всего привести ведущие статьи Декларации 1789 года.[5]

*Статья I.* Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе.

*Статья II.* Цель всякого политического союза есть сохранение естественных и неотчуждаемых прав человека.[6] Эти права суть свобода, собственность, безопасность (*la sûreté*) и сопротивление угнетению.

*Статья III.* Принцип всякого суверенитета по существу пребывает в нации...

*Статья IV.* Свобода состоит в возможности делать всё, что не наносит вреда другому; таким образом, осуществление естественных прав каждого человека имеет лишь те границы, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Эти границы могут быть установлены только законом.

*Статья VI.* Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право лично или через своих представителей участвовать (*concourir*) в его создании.

Остальная часть этой статьи настаивает на беспристрастности закона и равном допуске всех граждан к государственным должностям. Декларация 1793 года более настойчива в вопросе равенства и более риторична. Статья III гласит: «Все люди равны по природе и перед законом».

Легко подвергнуть эти статьи придирчивой критике, полностью упустив из виду их дух. Я обращу внимание лишь на один-два принципиальных момента.

(а) Какие именно права провозглашаются? «Безопасность» и «сопротивление угнетению» не являются принципиально различными правами и, более того, могут считаться охваченными определением свободы. Смысл, по существу, таков: «Безопасность в отношении свободы его личности и собственности есть право каждого человека». В такой формулировке видно, что это право предполагает существование упорядоченного общества и утверждает обязанность такого общества обеспечивать свободу своих членов. Право индивида, таким образом, не есть нечто независимое от общества, а один из принципов, которые должен признавать хороший общественный порядок.

(б) Заметим, что равенство ограничивается «общей пользой», а сфера свободы в конечном счёте определяется «законом». В обоих случаях нас отсылают от индивида к потребностям или решению общества в целом. Кроме того, в Декларации содержатся два определения свободы. (1) Свобода есть возможность делать всё, что не наносит вреда другому. (2) Свобода есть право, ограниченное тем, что другие должны пользоваться такими же правами. Важно учитывать, что эти два определения сильно расходятся между собой.

Если моё право ударить человека ограничено лишь его равным правом ударить меня, закон не должен вмешиваться, когда мы пускаем в ход кулаки. Если же, напротив, я не имею права причинять вред другому, закон должен вмешаться. Даже минимального размышления достаточно, чтобы увидеть: второй принцип более основателен, а уважение к равной свободе другого не является удовлетворительным определением свободы. Моё право не давать соседу спать, играя на рояле всю ночь, не уравновешивается удовлетворительно его правом держать собаку, которая воет всё время, пока играет рояль. Право «потогонного» хозяина платить голодную заработную плату не ограничивается удовлетворительно соответствующим правом его работника, которым тот воспользовался бы, будь он в состоянии навязать такие же условия кому-то ещё.

В целом, право причинять вред другому или извлекать из него выгоду недостаточно ограничивается правом этого другого отплатить тем же, если у него есть для этого возможность. Не существует права причинять вред другому; а если мы спросим, что есть вред, мы снова оказываемся отброшены к некоему общему принципу, который стоит выше индивидуального притязания делать что вздумается.

(в) Доктрина народного суверенитета покоится на двух принципах. (1) Утверждается, что суверенитет пребывает в нации. Закон есть выражение общей воли. Здесь «нация» мыслится как коллективное целое, как единство. (2) Каждый гражданин имеет право участвовать в создании закона. Здесь речь идёт об индивидуальном праве. Каково подлинное основание демократического представительства: единство национальной жизни или неотъемлемое право индивида быть выслушанным в том, что его касается?

Далее, и это очень серьёзный вопрос: что является высшей инстанцией, воля нации или права индивида? Допустим, нация сознательно принимает законы, отрицающие права индивида. Должны ли такие законы соблюдаться во имя народного суверенитета или нарушаться во имя естественных прав? Это реальная проблема, и на этих основаниях она, к сожалению, совершенно неразрешима.

Эти трудности были в числе соображений, которые привели к формированию второго типа либеральной теории. А то, что следует сказать о гармонии естественного порядка, можно рассмотреть вместе с этой второй теорией, к которой мы теперь перейдём и которая знаменита как принцип наибольшего счастья.

Бентам, посвятивший бо́льшую часть жизни разработке принципа наибольшего счастья как основы для общественного переустройства, прекрасно сознавал трудности, которые мы обнаружили в теории естественных прав. Так называемые права человека были для него не более чем анархическими софизмами. Они не основывались ни на каком ясно определимом принципе и не допускали доказательства. «Я говорю, что имею право». «А я говорю, что у вас нет такого права». Кто или что рассудит спорящих? Что представляет собой так называемый закон природы? Когда он был записан и чьей властью? На каком основании мы утверждаем, что люди свободны или равны? По какому принципу и в каких пределах мы можем отстаивать право собственности?