Либерализм

Эти права не свободны от затруднений и двусмысленностей. Существует граница, на которой речь становится неотличимой от действия, и свобода слова может означать право создавать беспорядок. Пределы справедливой свободы здесь нелегко провести ни в теории, ни на практике. Они немедленно подводят нас к одному из тех пунктов, где свобода и порядок могут вступать в конфликт, и именно с конфликтами подобного рода нам предстоит иметь дело. Возможности конфликта не менее значительны в отношении связанного с этим права на свободу вероисповедания. Утверждать, что эта свобода абсолютна, невозможно. Ни одно современное государство не потерпело бы формы религиозного культа, включающей каннибализм, человеческие жертвоприношения или сожжение ведьм. По существу, практики подобного рода, вполне естественно вытекающие из различных форм примитивных верований, которых придерживаются с величайшей искренностью, обыкновенно подавляются цивилизованными народами, ответственными за управление менее развитыми народами. Британский закон признаёт полигамию в Индии, но я полагаю, что ни мусульманину, ни индусу не было бы дозволено заключить два брака в Англии. И не за свободу такого рода велась борьба.

Что же тогда составляет первичный смысл свободы вероисповедания? С внешней стороны, я полагаю, она включает свободу мысли и выражения и добавляет к ним право на отправление культа в любой форме, которая не причиняет вреда другим и не влечёт за собой нарушение общественного порядка. Это ограничение, по-видимому, несёт с собой определённую сдержанность и тактичность в выражениях, избегающую ненужного оскорбления чувств других людей. Полагаю, это следствие необходимо признать, хотя оно оставляет некоторое пространство для натянутых и несправедливых толкований.

С внешней стороны необходимо также отметить, что требование свободы вероисповедания вскоре выходит за пределы простой веротерпимости. Свобода вероисповедания неполна до тех пор, пока какое-либо верование наказуется, например влечёт за собой отстранение от должности или лишение доступа к образованию. И в этом отношении полная свобода предполагает полное равенство.

Если обратиться к внутренней стороне, дух религиозной свободы покоится на представлении о том, что религия человека принадлежит к самым сокровенным его мыслям и чувствам. Это наиболее конкретное выражение его личного отношения к жизни, к себе подобным, к миру, к собственному происхождению и предназначению. Нет подлинной религии, которая не была бы насквозь пропитана личностью; и чем более религия осознаётся как духовное начало, тем разительнее ощущается противоречие в любой попытке навязать религию другому. При правильном рассмотрении такая попытка не преступна, а невозможна. Однако более всего грешат против истинной религии те, кто пытается обращать людей извне, механическими средствами. Они носят ложь в душе, будучи в глубочайшем неведении относительно природы того, что переживают так глубоко.

И всё же здесь мы вновь натыкаемся на затруднения. Религия личностна. Но разве религия не является в высшей степени социальным явлением? Что более жизненно для общественного порядка, чем его верования? Если мы сажаем человека в тюрьму за кражу безделицы, что нам делать с тем, кто, по нашему убеждению и чести, развращает сердца людей и, быть может, ведёт их к вечной погибели? И что, во имя свободы, нам делать с людьми, чья проповедь, будучи претворена в действие, вернула бы дыбу и костёр? Здесь вновь возникает трудность разграничения, которую необходимо будет тщательно разобрать. Замечу лишь, что наша практика пришла к решению, которое в целом до сих пор работало удовлетворительно и имеет корни в принципе. Человек вправе проповедовать принципы Торквемады или религию Магомета [Прим. пер.: Торквемада (Tomás de Torquemada, 1420–1498) — первый великий инквизитор Испании, ставший символом религиозных гонений]. Но люди не вправе практиковать те из их предписаний, которые нарушали бы права других или вели бы к нарушению мира. Выражение свободно, и отправление культа свободно, поскольку оно является выражением личной преданности. Но в той мере, в какой они посягают на свободу или, шире, на права других, практики, предписываемые какой-либо религией, не могут пользоваться безоговорочной свободой.

## 4. Социальная свобода

От духовной стороны жизни мы переходим к практической. Здесь следует отметить, во-первых, что либерализму пришлось бороться с теми ограничениями индивида, которые вытекают из иерархической организации общества и закрепляют определённые должности, определённые виды занятий, а также, возможно, право или по крайней мере возможность получения образования за людьми определённого ранга или сословия. В своей крайней форме это кастовая система, а её ограничения имеют религиозный или юридический характер наряду с социальным. В Европе она принимала не одну форму. Это монополия определённых занятий корпорациями, занимавшая умы французских реформаторов XVIII века. Это закрепление государственных назначений и церковного патронажа за теми, кто «рождён», а также более тонко проникающий дух сословности, порождающий враждебное отношение к тем, кто мог бы и стремился бы подняться. Этот дух находит себе более материального союзника в образовательных трудностях, которые преграждают путь способным людям, не наделённым богатством.

Мне нет нужды подробно разъяснять то, что очевидно каждому, но я вновь должен отметить два обстоятельства. (1) И здесь борьба за свободу, доведённая до конца, является одновременно борьбой за равенство. Свобода выбирать и следовать занятию, если она должна стать полностью действенной, означает равенство с другими в возможностях для этого занятия. Это, в сущности, одно из тех соображений, которые побуждают либерализм поддерживать национальную систему бесплатного образования и поведут его ещё дальше по тому же пути. (2) И вновь, хотя мы можем настаивать на правах индивида, невозможно игнорировать социальную ценность корпорации или квазикорпорации, такой как профессиональный союз. Опыт показывает необходимость определённой меры коллективного регулирования в вопросах промышленности, а при согласовании такого регулирования с индивидуальной свободой возникают серьёзные трудности принципиального характера. Нам предстоит обратиться к ним в следующем разделе. Но один момент уместен уже на данном этапе. Из либерального принципа явно следует, что членство в корпорации не должно зависеть от какой-либо наследственной квалификации и не должно быть обставлено искусственными трудностями вступления, где под «искусственными» подразумеваются те, которые не вытекают из природы самого занятия, а предназначены для целей исключительности. Против всех подобных методов ограничения позиция либерализма недвусмысленна.

Необходимо лишь добавить, что ограничения по признаку пола во всех отношениях аналогичны сословным ограничениям. Несомненно, существуют занятия, для которых женщины непригодны. Но если это так, критерия пригодности достаточно, чтобы их исключить. «Открытая дорога для женщин» есть одно приложение, и весьма значительное, принципа «открытой дороги для таланта», и обеспечить и то и другое составляет самую суть либерализма.

## 5. Экономическая свобода

Помимо монополий, промышленность в ранний период Нового времени была скована ограничительным законодательством различного рода, навигационными актами и тарифами. В частности, тариф был не просто препятствием для свободного предпринимательства, но и источником неравенства между различными отраслями торговли. Его основной эффект состоит в перемещении капитала и труда с тех объектов, где они могут быть наиболее прибыльно задействованы в данной местности, на те, где они задействованы менее прибыльно, посредством субсидирования одних отраслей в ущерб интересам потребителя в целом. И здесь либеральное движение представляет собой одновременно атаку на препятствие и на неравенство. В большинстве стран атака увенчалась успехом: местные тарифы были сломлены и установлены относительно крупные зоны свободной торговли. Лишь в Англии, и лишь благодаря раннему промышленному превосходству этой страны, удалось полностью преодолеть принцип протекционизма. И даже в Англии протекционистская реакция, несомненно, одержала бы по крайней мере временную победу, если бы не зависимость страны от иностранных государств в отношении продовольствия и промышленного сырья. Самая яркая победа либеральных идей оказалась одной из самых непрочных. В то же время это битва, которую либерализм всегда готов вести заново. Она не привела ни к обратному удару, ни к контрдвижению в самих либеральных рядах.

Иначе обстоит дело с организованными ограничениями промышленности. Старые регламенты, совершенно не отвечавшие условиям своего времени, либо вышли из употребления в XVIII веке, либо были формально отменены в первые годы промышленной революции. На некоторое время казалось, что ничем не ограниченное промышленное предпринимательство станет прогрессивным лозунгом эпохи, и отголоски того времени слышны до сих пор. Но старые ограничения ещё не были формально упразднены, когда начался новый процесс регулирования. Условия, порождённые новой фабричной системой, потрясли общественную совесть; и уже в 1802 году мы находим первый из длинной серии законов, из которых вырос промышленный кодекс, из года в год всё более детально регулирующий жизнь рабочего в его отношениях с работодателем.

Первые этапы этого движения многие люди либеральных убеждений наблюдали с сомнением и недоверием. Намерение, несомненно, состояло в защите более слабой стороны, но метод заключался во вмешательстве в свободу договора. Между тем свобода здравомыслящего взрослого индивида (даже такие убеждённые индивидуалисты, как Кобден, признавали, что дело детей стоит особняком) предполагала право заключать такие соглашения, какие казались наилучшими для его собственных интересов, и включала как право, так и обязанность самому определять течение своей жизни. Свобода договора и личная ответственность лежали в самом сердце всего либерального движения. Отсюда сомнения, которые испытывали столь многие либералы в отношении законодательного регулирования промышленности. Тем не менее с течением времени люди самых горячих либеральных убеждений стали не просто принимать, но с энтузиазмом продвигать расширение государственного контроля в промышленной сфере, коллективной ответственности в деле образования и даже питания детей, обеспечения жильём рабочего населения, заботы о больных и престарелых, создания условий для постоянной занятости. В этом отношении либерализм, казалось бы, определённо отступил от своих прежних позиций, и нам предстоит тщательно разобраться в вопросе, представляет ли это отступление перемену принципа или лишь перемену в его применении.

Со свободой договора тесно связана свобода объединений. Если люди могут заключать любые соглашения друг с другом в своих взаимных интересах, не причиняя вреда третьей стороне, то они, казалось бы, могут договориться действовать совместно на постоянной основе для любых целей общего интереса на тех же условиях, то есть образовывать объединения. Однако по существу полномочия объединения представляют собой нечто весьма отличное от полномочий составляющих его индивидов, и лишь в силу юридического педантизма можно пытаться регулировать поведение объединения на принципах, выведенных из отношений между индивидами и пригодных для них. Объединение может стать настолько могущественным, что превратится в государство в государстве и будет состязаться с правительством на вполне равных условиях. История некоторых революционных обществ, некоторых церковных организаций, даже некоторых американских трестов могла бы быть приведена в доказательство того, что эта опасность отнюдь не воображаема. Но даже не доходя до этого, объединение может действовать деспотически по отношению к посторонним и даже к собственным членам, и функция либерализма может состоять скорее в защите индивида от власти объединения, нежели в защите права на объединение от ограничений закона.

В действительности в этом вопросе принцип свободы работает в обоих направлениях, и это двойное применение отражено в истории. Эмансипация профессиональных союзов, охватывающая период с 1824 по 1906 год и, возможно, ещё не завершённая, была по преимуществу освободительным движением, поскольку объединение было необходимо, чтобы поставить рабочего в условия, приближающиеся к равенству с работодателем, и поскольку негласные объединения работодателей в действительности никогда не могли быть предотвращены законом. Это было, таким образом, движение к свободе через равенство. С другой стороны, деспотические возможности профессионального союза никогда нельзя было сбрасывать со счетов, тогда как объединения капитала, которые могут быть неизмеримо более могущественными, по справедливости вызывали недоверие. В этом нет непоследовательности принципа, но есть верная оценка реального различия обстоятельств. В целом можно сказать, что функция либерализма состоит не столько в том, чтобы отстаивать общее право на свободу объединений, сколько в том, чтобы определять это право в каждом конкретном случае на таких условиях, которые обеспечивали бы максимум подлинной свободы и равенства.

## 6. Свобода семейной жизни

Из всех объединений внутри государства миниатюрное сообщество семьи является наиболее универсальным и обладает сильнейшей независимой жизнеспособностью. Авторитарное государство отражалось в авторитарной семье, в которой муж в широких пределах являлся абсолютным хозяином личности и имущества жены и детей. Движение освобождения заключается (1) в превращении жены в полностью правоспособную личность, способную владеть собственностью, выступать в суде в качестве истца и ответчика, вести дела от своего имени и пользоваться полной личной защитой от мужа; (2) в установлении брака, насколько это касается закона, на чисто договорной основе с предоставлением сакрального аспекта брака обрядам той религии, которую исповедуют стороны; (3) в обеспечении физического, умственного и нравственного воспитания детей: отчасти через возложение определённых обязанностей на родителей и наказание их за пренебрежение, отчасти через создание государственной системы образования и гигиены.

Первые два направления представляют собой достаточно типичные случаи взаимозависимости свободы и равенства. Третье чаще рассматривается как социалистическая, нежели либеральная тенденция, и в действительности государственный контроль над образованием порождает ряд глубоких принципиальных вопросов, которые до сих пор не получили полного разрешения. Если в целом образование является обязанностью, которую государство вправе навязывать, то существует и уравновешивающее право выбора направления образования, которое было бы неразумно игнорировать, и способ согласования этих начал до сих пор не определён удовлетворительно ни в теории, ни на практике. Я бы, однако, решительно настаивал на том, что общая концепция государства как «сверхродителя» является столь же подлинно либеральной, сколь и социалистической. Она лежит в основе прав ребёнка, его защиты от родительского пренебрежения, равенства возможностей, на которое он может притязать как будущий гражданин, его подготовки к тому, чтобы занять своё место взрослым человеком в общественной системе. Свобода вновь предполагает контроль и ограничение.

## 7. Местная, расовая и национальная свобода

От наименьшей социальной единицы мы переходим к наибольшей. Значительная часть освободительного движения связана с борьбой целых наций против иноземного владычества: с восстанием Европы против Наполеона, с борьбой Италии за свободу, с судьбой христианских подданных Турции, с освобождением негров, с национальным движением в Ирландии и в Индии. Многие из этих борений представляют проблему свободы в её простейшей форме. Слишком часто речь шла и идёт о завоевании элементарнейших прав для более слабой стороны; а те, кого этот призыв не трогает, испытывают скорее недостаток воображения, нежели логики или нравственного чувства.

Но за национальными движениями встают весьма непростые вопросы. Что такое нация в отличие от государства? Какого рода единство она представляет и каковы её права? Если Ирландия — нация, является ли нацией Ольстер? А если Ольстер есть британская и протестантская нация, что сказать о католической половине Ольстера? История в некоторых случаях дала нам практический ответ. Она показала, что, пользуясь даром ответственного правления, французы и британцы, вопреки всем историческим распрям и всем различиям религии, языка и общественного устройства, слились в единую канадскую нацию. История подтвердила убеждение, что Германия была нацией, и обратила в посмешище презрительное изречение Меттерниха о том, что Италия — лишь географическое понятие [Прим. пер.: Клеменс фон Меттерних (1773–1859) — австрийский государственный деятель, канцлер Австрийской империи. Его знаменитая фраза была произнесена в 1847 г.]. Но как предвосхитить историю, какие права предоставить народу, заявляющему о себе как о самоопределяющейся единице, решить не так просто.

Несомненно, общая тенденция либерализма состоит в том, чтобы благоприятствовать автономии. Однако, сталкиваясь с проблемами дробления и сложного переплетения групп, он вынужден полагаться на конкретные уроки истории и практическую мудрость государственного искусства в определении границ автономии. Существует, однако, один эмпирический критерий, который представляется применимым в целом. Там, где более слабая нация, включённая в состав более крупной или более сильной, может управляться обычным законом, применимым к обеим сторонам союза и отвечающим всем обычным принципам свободы, такое устройство может быть наилучшим для обеих сторон. Но там, где эта система даёт сбой, где правительство вынуждено постоянно прибегать к исключительному законодательству или, быть может, к свёртыванию либеральных начал в собственных институтах, ситуация становится неотложной. В таких условиях самая либерально настроенная демократия поддерживает систему, которая неизбежно подрывает её собственные принципы. Ассирийский завоеватель, замечает Герберт Спенсер, изображённый на барельефах ведущим пленника на верёвке, сам связан этой верёвкой. Он утрачивает свою свободу, пока сохраняет свою власть.

Несколько сходные вопросы возникают в связи с расой, которую многие ошибочно смешивают с национальностью. Что касается элементарных прав, здесь не может быть вопроса об отношении либерализма. Когда же в поле зрения появляется политическая власть, которая должна гарантировать эти права, возникают вопросы факта. Способен ли негр или кафр умственно и нравственно к самоуправлению или к участию в самоуправляющемся государстве? Опыт Капской колонии склоняет к утвердительному ответу. Американский опыт с неграми даёт, насколько я могу судить, более сомнительный ответ. Внешне убедительное распространение прав белого человека на чёрного может оказаться лучшим способом погубить чёрного. Разрушить племенной уклад, внедряя понятия индивидуальной собственности, свободного отчуждения земли и свободной покупки джина, может быть удобнейшим методом для экспроприатора.

Во всех отношениях с более слабыми народами мы движемся в атмосфере, отравленной неискренним употреблением громких слов. Если люди говорят «равенство», они имеют в виду угнетение под маской правосудия. Если они говорят «опека», они, по-видимому, имеют в виду опеку, какую оказывают откармливаемому гусю. В такой атмосфере, пожалуй, наш самый надёжный путь, насколько вообще помогают принципы и выводы из них, состоит в том, чтобы сосредоточить внимание на сути дела и в любой части мира поддерживать тот метод, который обеспечивает «цветному» человеку защиту от личного насилия, от плети, от экспроприации и от джина; и прежде всего, насколько это ещё возможно, от самого белого человека. Пока белый человек не научится в полной мере управлять собственной жизнью, лучшее, что он может сделать с темнокожим, это ничего с ним не делать. В этом отношении день более созидательного либерализма ещё впереди.

## 8. Международная свобода

Если невмешательство есть лучшее, что можно сделать для варвара, многие либералы считали его высшей мудростью и в международных делах вообще. Я рассмотрю этот взгляд позднее. Здесь лишь замечу: (1) Для либерализма существенно противодействовать применению силы, которая лежит в основе всякой тирании. (2) Одна из его практических задач — противостоять тирании вооружений. Военная сила может быть не только прямо обращена против свободы, как в России, но существуют и более тонкие способы, какие мы видим в Западной Европе, посредством которых военный дух разъедает свободные институты и поглощает общественные ресурсы, которые могли бы пойти на развитие цивилизации. (3) По мере того как мир становится свободным, применение силы утрачивает смысл. Нет цели в агрессии, если она не ведёт к той или иной форме национального порабощения.

## 9. Политическая свобода и народный суверенитет

Под всеми этими вопросами о правах лежит вопрос о том, каким образом они могут быть обеспечены и сохранены. Посредством установления ответственности исполнительной и законодательной власти перед всем сообществом? Таков общий ответ, и он указывает на одну из линий связи между общей теорией свободы и учением о всеобщем избирательном праве и суверенитете народа. Однако этот ответ не охватывает всех возможных ситуаций. Народ в целом может быть безразличен к своим правам и неспособен ими распоряжаться. Он может быть увлечён завоеванием других, экспроприацией богатых или какой-либо формой коллективной тирании или безумия. Вполне возможно, что с точки зрения общей свободы и общественного прогресса ограниченное избирательное право даст лучшие результаты, нежели более широкое. Даже в этой стране можно обоснованно утверждать, что расширение избирательного права в 1884 году на протяжении нескольких лет тормозило развитие свободы в различных направлениях [Прим. пер.: имеется в виду Третья парламентская реформа (Representation of the People Act, 1884), распространившая избирательное право на сельское население Великобритании].

На какой теории основан принцип народного суверенитета и в каких пределах он справедлив? Является ли он частью общих принципов свободы и равенства, или здесь задействованы иные идеи? Вот вопросы, которые нам предстоит рассмотреть.

Итак, мы обозрели основные фазы либерального движения в весьма сжатом виде и прежде всего отметили, что оно сопряжено с жизнью во всей её полноте. Оно касается индивида, семьи, государства. Оно затрагивает промышленность, право, религию, нравственность. Было бы нетрудно, если бы позволяло пространство, показать его влияние в литературе и искусстве, описать войну с условностью, неискренностью и патронажем, борьбу за свободное самовыражение, за подлинность, за душу художника. Либерализм есть всепроникающий элемент жизненной ткани современного мира.

Во-вторых, это действенная историческая сила. Если его работа нигде не завершена, она почти повсюду продолжается. Современное государство, каким мы видим его в Европе за пределами России, в британских колониях, в Северной и Южной Америке, каким мы начинаем его видеть в Российской империи и на всём огромном континенте Азии, представляет собой старое авторитарное общество, в большей или меньшей степени преобразованное усвоением либеральных принципов.

Обращаясь, в-третьих, к самим этим принципам, мы признали в либерализме на каждом поприще движение, вполне оправдывающее своё название: движение освобождения, расчистку препятствий, открытие каналов для свободного, спонтанного течения жизненной деятельности. В-четвёртых, мы увидели, что во множестве случаев то, что с одной стороны является движением за свободу, с другой стороны оказывается движением к равенству, и привычная связь этих принципов тем самым подтверждается.

С другой стороны, мы увидели многочисленные случаи, в которых точное определение свободы и конкретный смысл равенства остаются неясными, и обсуждение этих случаев станет нашей задачей. Мы, кроме того, рассматривали либерализм преимущественно в его раннем, более негативном аспекте. Мы видели его как силу, действующую внутри старого общества и преобразующую его ослаблением уз, которые его структура налагала на человеческую деятельность. Нам ещё предстоит спросить, какая созидательная социальная схема, если таковая вообще возможна, может быть выстроена на либеральных принципах. Именно здесь, если где-либо вообще, должен проявиться более полный смысл принципов свободы и равенства и определиться способы их применения. Проблема народного суверенитета указала на ту же потребность.

Таким образом, линии нашей дальнейшей работы ясно обозначены. Нам необходимо добраться до основ либерализма и рассмотреть, какого рода здание можно воздвигнуть на предлагаемом ими фундаменте. Мы подойдём к этому вопросу, проследив историческое движение либеральной мысли через ряд хорошо различимых этапов. Мы увидим, как обозначенные проблемы атаковались сменяющими друг друга мыслителями и как частичные решения давали повод для более глубоких изысканий. Следуя ходу самого движения идей, мы достигнем средоточия и сердцевины либерализма и попытаемся составить представление о существенных началах либерального учения как созидательной теории общества. Это представление мы затем приложим к важнейшим политическим и экономическим вопросам нашего времени, что позволит нам, наконец, оценить нынешнее положение либерализма как живой силы в современном мире и перспективы превращения его идеалов в действительность.