В чужом платье

Жанна Пестряева

В чужом платье

Глава 1. Утро, испорченное на корню.

Первый визит. Стратег и пешка.

Карета графа Дмитрия Бобруйского подъехала к усадьбе Вишенских не как свадебный кортеж, а как инспекция. Всё было чётко, сухо, по расписанию. Сам граф, выйдя из экипажа, поразил всех не возрастом (ему было немного за сорок) и не уродством (он был скорее строен и интересен резкими чертами лица), а абсолютной, ледяной выверенностью каждого жеста. Казалось, даже складки на его сюртуке ложились по математическому расчёту.

В гостиной, заставленной милыми безделушками и пыльными гербариями, он выглядел пришельцем с другой планеты. Чай он принял, но не пил, лишь поставил фарфоровую чашку на блюдце с таким тихим звоном, что все вздрогнули.

– Благодарю за гостеприимство, граф Василий, – начал он, и его голос, низкий и ровный, заполнил комнату, вытеснив собой уют. – Я полагаю, нам стоит обсудить дело без лишних церемоний. Мне нужна жена. Вам нужно решить вопрос с долгами и укрепить положение. Ваша дочь, как мне известно, здорова, молода и получила приличное воспитание. Я предлагаю союз. Выгодный, рациональный и, надеюсь, спокойный для всех сторон.

Он говорил о браке, как о слиянии двух компаний. О детях – как о «продолжении линии и гарантии наследства». О жизни Софьи в его имении – как о «приобретении нового, более эффективного управляющего для женской половины дома». Софья, сидевшая рядом с матерью, застыла. Цветущее, живое лицо её постепенно становилось восковым. Она ловила каждое слово, и с каждым словом внутри неё умирала какая-то маленькая надежда. Он не смотрел на неё как на женщину. Он оценивал её. Его взгляд, быстрый и аналитический, скользнул по её фигуре, лицу, рукам – как взгляд покупателя на лошадь: «Зубы целы? Копыта крепки? Характер покладист?»

Когда он, закончив свою речь, наконец обратился к ней напрямую, Софья вздрогнула.

– Барышня Софья, вы, я надеюсь, понимаете разумность данного предложения?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. От ужаса. От осознания, что её жизнь, её мечты, её сердце – всего лишь переменные в его бездушном уравнении. Он был не злодеем из сказки. Он был хуже – он был бесстрастным архитектором, и её предназначили быть одним из кирпичиков в его идеальном, холодном проекте.

Тайные встречи. Музыка против арифметики.

Первую тайную встречу с Алексеем после визита графа Софья начала не с объятий, а с тихих, безумных слёз. Они сидели на старой скамейке у ручья, в самом глухом уголке сада Вишенских.

– Он… он спросил о моих навыках, увлечениях, знаниях языков, какие книги читаю! – всхлипывала она, сжимая его руку так, что кости хрустели.

– О том, как часто я болею в году! Он сказал, что «эмоциональная неустойчивость нежелательна в виду ответственности положения»! Я для него – породистая кобылица!

– Тсс, тише, Софи, тише, – Алексей не пытался утешать её громкими словами. Он просто держал её, гладил по волосам, и его тихий, спокойный голос был полной противоположностью металлическому тембру графа.

– Он дурак. Гениальный, расчетливый, но дурак. Он не видит в тебе самого главного.

– Чего? – спросила она, поднимая заплаканное лицо.

– Твоей души. Твоей музыки. Того, как ты смеёшься, как читаешь стихи. Как у тебя взлетает бровь, когда ты не согласна. Он из тех, кто в картине не разглядел, что она шедевр.

Алексей не был героем. Он был худощавым, с задумчивыми глазами и тонкими, длинными пальцами, вечно перепачканными чернилами или смычковой канифолью. Он говорил не о дуэлях и подвигах, а о гармонии музыкальных фраз, о красоте старых книг, о том, как меняется свет в лесной чаще за час до заката. Рядом с ним Софья не чувствовала себя экспонатом. Она чувствовала себя человеком. Со всеми своими страхами, глупостями и смешными мечтами. Их диалоги были тихим бунтом против мира графа Бобруйского. Там, где граф видел облако долгов и выгоду, они видели облако, похожее на дракона. Там, где граф планировал расписание приёмов, они планировали, какую оперу хотелось бы послушать, если бы вдруг оказались в Италии.

Бегство в неизвестность.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Туман стелился по земле, окутывая сад Вишенских молочно-белой пеленой, сквозь которую едва пробивались огоньки из окон барского дома. Софья стояла у своего окна, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки. Она уже простилась с комнатой, с портретом матери, с детством. Письмо Артуру лежало под пресс-папье на его столе.

Тихий скрежет у калитки заставил её сердце пропустить удар. Она взяла небольшой саквояж с самыми необходимыми вещами — пара сменного белья, несколько книг, засушенный цветок из их с Алексеем первого лета. Всё. Её прошлая жизнь умещалась в этот жалкий ридикюль. Она выскользнула из комнаты, стараясь не скрипеть половицами. В коридоре было темно, лишь слабый свет лампады в углу освещал знакомые до боли стены. Она миновала дверь родителей, прислушалась к их ровному дыханию, и её сжало чувство вины, но шаг не замедлился. В саду её встретил Алексей, дрожащий от утреннего холода и нервного напряжения. В руках он держал старую крестьянскую котомку и футляр со скрипкой — единственное сокровище, которое он взял с собой.

— Это всё? — шёпотом спросил он, вглядываясь в её лицо, бледное в сером предрассветном свете.

— Всё, — так же тихо ответила она. Он взял её за руку. Ладони были ледяными, но её ладонь в его руке казалась единственным правильным местом на земле.

Они крались через сад, обходя знакомые клумбы, вдоль старой яблони, под которой они целовались этим летом, мимо зарослей сирени, где он впервые сказал ей, что любит. Каждый шаг отдавался в груди глухим, паническим стуком.

Сердце колотилось так, что казалось, его стук разбудит весь дом. Задняя калитка, ведущая в поле, была заперта. Алексей достал старый, смазанный ключ, который неделю назад выпросил у старого садовника за бутылку настойки. Скрежет замка был мучительно громким, но калитка поддалась, и они выскользнули наружу.

Холодный утренний ветер ударил в лицо, пахнущий мокрой травой и свободой. Они побежали. Сначала по узкой тропинке, потом через мокрое от росы поле, где под ногами хлюпала земля, и Софья несколько раз чуть не поскользнулась в своих лёгких городских туфельках. Алексей держал её за руку, не давая упасть, и она порхала, как бабочка, не чувствуя ни ног, ни холода, ни страха. Только ветер, её дыхание и его рука.

За мельницей, где мокрые лопасти застыли в ожидании ветра, их ждала повозка. Старый кучер Прокофий, закутанный в тулуп, несмотря на лето, сидел на козлах, равнодушно попыхивая трубкой. — Дождались, — буркнул он, сплёвывая табачную жвачку. — Садитесь, баре. Да побыстрее, пока дом не проснулся.

Они забрались в кузов, накрытый старым, пахнущим конским потом брезентом. Повозка была жёсткой, неуютной, но им показалось, что они забрались в мягчайший диван в богатейшей карете. Софья прижалась к Алексею, и он обнял её, чувствуя, как она дрожит от холода и пережитого волнения. Прокофий щёлкнул языком, лошадь тронулась. Телега скрипнула и покатила по разбитой лесной дороге, удаляясь от усадьбы, от всего, что было раньше.

— Куда мы едем? — тихо спросила Софья, поднимая заплаканное лицо к Алексею. — Не знаю, — честно ответил он. Его голос был ровным, но она чувствовала, как бьётся его сердце под сюртуком.

— Просто едем. Подальше. В лес.

Она кивнула. Этого было достаточно. Впереди клубилась плотная, молочная стена тумана. Где-то там, в этой белой неизвестности, начиналась их новая жизнь. Без денег, без положения, без планов. Главное — они вместе. Дорога вела их в никуда. И это «никуда» было прекраснее любых графских хором.

Имение в панике.

А пока беглецы исчезали в предрассветном тумане, в имении Вишенских, что под самым Бобруйском, творилось нечто невообразимое. Воздух, густой от запаха нагретой пыли и скошенного сена, звенел теперь от испуганных голосов.

Такого тут не приключалось со времён Великого княжества Литовского, когда прапрадед нынешнего графа Вишенского, Сигизмунд, по ошибке продал шведу не ту лошадь, и ему пришлось неделю прятаться в камине.

А паника, как известно, начинается с женщин. Графиня Анжелика Вишенская, обычно воплощение сдержанности, пала духом и лежала на турецком диване, беспомощно обмахиваясь сложенным веером. Она напоминала птицу с подбитым крылом. Графиня издавала звуки, средние между воплем филина и скрипом несмазанной телеги. Её грудь вздрагивала в такт.

— Василий! Василий, он же всё рассчитал, как на шахматной доске! А мы мы теперь просто пешки, которым объявили мат! — голосила она, обращаясь к супругу. — Он же Бобруйский! Он смотрит на людей, как на бревна, которые надо ровно уложить в поленницу!

Граф Василий Вишенский, мужчина в самом рассвете увядания, а именно — пятидесяти пяти лет от роду, не находил, что ответить. Он только хватал ртом воздух, будто вытащенная на берег рыба-карп. Граф мерно шагал от камина к распахнутому окну, откуда лился слепящий солнечный свет и доносилось мирное жужжание, и теребил фалды сюртука. В сюртуке, к слову, уже отчаянно трещал шов. Не от хорошей жизни, а оттого, что граф за последний месяц изрядно поправился на почве нервов.

— Молчи, Анжелика, — сипел он. — Надо думать. Думать! Хотя о чём думать? Пропала. Сбежала. Накануне помолвки. С этим музыкантом! Я этого Бобруйского боюсь больше, чем турецкого ятагана. Он же не разгневается, нет. Он возьмёт, и без всякого шума хлоп!.. и наш вексель, который у него, станет единственным, что останется от нашего рода. Мы будем должны ему следующие три поколения! И проценты! Проценты, Анжелика! Сложные!

Граф Василий, казалось, не слышал собственного голоса. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть, и заговорил тише, но от этого его слова звучали ещё страшнее: — Ты понимаешь, Анжелика, что это не просто долг? Это не просто вексель, который можно когда-нибудь отдать. Бобруйский уже год скупает наши земли. Через месяц он сможет объявить нас банкротами. Он выставит имение на торги. И мы — его голос сорвался, — мы останемся на улице. Я, ты, Артур, а теперь и Соня с её музыкантом — все пойдём по миру. А Бобруйский купит нашу усадьбу за бесценок и посмеётся, что мы сами себя загнали в петлю. Он замолчал, переводя дыхание.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как за окном жужжит муха, бьющаяся о стекло. В эту душераздирающую сцену, словно не замечая грозовых туч, собравшихся над родным гнездом, впорхнул любимый сын и надежда фамилии, Артур Вишенский. На его щеках играл румянец от быстрой ходьбы, в руках он держал пару луговых цветов, запутавшихся в петлице. Он только что вернулся с утренней прогулки, на щеке красовалась царапина от ветки, а в душе царила умиротворённая благодать, которую могут дать только два часа, проведённые наедине с ружьём, болотом и парой уток, которых он, впрочем, так и не подстрелил.

— Что случилось? — спросил он, снимая мокрый плащ. — Опять папаша наш вексель Бобруйскому проиграл в карты? Или матушке привиделось, что служанка Марфутка красивее неё в новом чепце? Или она обнаружила, что розы в палисаднике недостаточно розовые?

— Молчи, несчастный! — взревел граф, найдя наконец, на ком сорвать накопившуюся досаду. — Твоя сестра! Твоя легкомысленная, ветреная сестрёнка! Она она взяла и испарилась! С этим скрипачом своим! Оставила записку! Читай! — Он швырнул в Артура смятый листок.

Артур поднял записку. Почерк был знакомым до боли — таким же, каким он сам писал в юности, пока учитель каллиграфии не отучил его от излишней лёгкости. Пока Артур читал письмо, в углу гостиной сгрудилась челядь. Старый камердинер Ефим, служивший у Вишенских сорок лет, мелко крестился, шепча что-то про себя. Молодая горничная Дуняша закрыла лицо передником и тихо всхлипывала — она обожала барышню. Повариха Агафья, женщина могучего телосложения, хмуро переглядывалась с лакеем Петром.

— Пропали наши головы, — прошептал Пётр. — Граф Василий не пощадит, что не доглядели, как барыня сбежала.

— Цыц, — рявкнул на них Ефим, хотя его собственная рука, державшая серебряный поднос, дрожала так, что ложечки звенели. — Не сметь при господах! Всё образуется. У нашего-то Артура Васильевича голова варит не хуже, чем у того ну, у кого надо.

Он посмотрел на молодого барина с надеждой, смешанной с отчаянием. Вишенские всегда были добры к своим людям. Если правда вскроется и Бобруйский узнает о побеге, имение разорят, слугам придётся идти по миру.

Письмо было коротким: «Дорогие, особенно Артур. Не могу я выйти замуж за графа. Он смотрит на меня, как на новый коллекционный экспонат. Или на как на новый вид животного. Не хочу жить с этим человеком. Я люблю Алексея. Мы уезжаем. Простите. Ваша Софи». Артур присвистнул. Длинно и с придыханием. В голове, как кадры из плохой мелодрамы, пронеслись картины: сестра в клетке, а могучий граф Бобруйский в цилиндре и с усами тычет в неё пальцем, приговаривая: «Цыть, животное!». Потом картина сменилась: Алексей, тот самый музыкант, худой и восторженный, читающий ей стихи под дождём. Артур всегда считал того придурковатым, но безвредным. Теперь выходило, что придурковатость — страшная сила.

— Ну что, — сказал Артур, опуская записку. — Поздравляю, папаша. Ваш зять будет не граф, а человек, идеально знающий разницу между allegro и andante. Без денег, зато на скрипке играет.

— Играй он хоть на сковороде! Артур, не до ироний! — воскликнул граф, и его лицо приобрело цвет спелой свёклы. — Через несколько часов за ней пришлют карету! А потом — обед в его доме и объявление о помолвке! Что мы скажем? Что наша невеста, словно фея из сказки, исчезла с первыми лучами солнца? Да он с нас последнюю рубаху снимет! Вместе с фамильным гербом!

Артур перечитал письмо ещё раз. Он знал графа Бобруйского понаслышке. Холодный, расчётливый, с репутацией человека, который не прощает долгов и не терпит неповиновения. Он представил сестру в этом холодном доме, под этим ледяным взглядом, и его передёрнуло. Софья была права. Она там просто засохла бы. Поэтому его сестрёнка сбежала. Но цена этой правды могла стать катастрофой для всей семьи.

Графиня тихо всхлипнула, закрывая лицо кружевным платочком. Казалось, даже гортензии за окном поникли от всеобщего отчаяния. Артур взглянул на отца, на мать, на портрет сурового предка в рыцарских доспехах. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на белом летнем платье, висевшем на резной ширме. Платье для помолвки, сшитое для Сони. Для его зеркальной копии. Он стоял перед ширмой, глядя на белое платье, и в ушах у него звенел детский смех. Ему было восемь, Софье — восемь. Они выменяли друг у друга одежду на целый день. Он в её розовом платьице, она — в его штанишках и рубашке. Мать, войдя в детскую, охнула. Отец потом долго хохотал и сказал: «Вот ведь, шалунишки!». Потом было ещё несколько таких игр. В гостях у тётушки они разыграли кузину, заставив её гадать, кто из них Артур, а кто Софья. Кузина сдалась после получаса, а они, счастливые, показывали друг другу языки за её спиной.

В этот момент графиня издала особенно пронзительный звук и окончательно сползла с дивана на пол, изображая из себя драпировку. Горничные бросились ей помогать, поднимая графиню, будто мешок с овсом. Принесли лечебные капли для успокоения. В доме запахло солью, лавандой и крахом.

Артур посмотрел на отца, красного и задыхающегося. Посмотрел на мать, которая теперь тихо всхлипывала в кружевной платок. Посмотрел на портрет деда Сигизмунда над камином, который, казалось, ехидно подмигивал ему из прошлого. И в этот миг в голове у Артура, известного в уезде не только как неплохой стрелок, но и как мастер по выходу из дурацких положений, щёлкнуло. «Мы всегда были друг другом, — подумал Артур. Он стоял с запиской в руке, и в голове его, помимо ярких картинок побега сестры, вдруг всплыло другое воспоминание. Год назад. Софья, в его охотничьем сюртуке, с его ружьём, стоит перед зеркалом в коридоре.

Артур почувствовал, как внутри него, за привычной маской повесы и насмешника, медленно поднимается волна настоящего, холодного страха. Не за себя — за отца, за мать, за разорённое имение. Но он привык не показывать страха. В нём жила та самая «придурковатая» смелость, которую он только что приписывал Алексею. В конце концов, если его сестра смогла рискнуть всем ради любви, почему он не может рискнуть всем ради спасения семьи? Он вдруг осознал, что его рука уже тянется к платью. Тонкая ткань скользнула под пальцами, прохладная, почти живая. Его тронула идея, показавшаяся ему сначала дикой и безумной. Но чем дольше он стоял, тем яснее он понимал: это не просто выход. Это единственный выход.

Глава 2

Глава 2. Великое превращение и лесная одиссея.

Часть 1. Имение Вишенских.

Щелчок в голове Артура был похож на звук взводящегося курка. Не музыка, не озарение — чистое, холодное понимание того, что нужно делать. Он вдруг осознал, что больше не чувствует страха. Страх ушёл, оставив место странной, почти пьянящей решимости.

Он посмотрел на платье. Потом на отца, который уже начал заикаться от отчаяния. Потом на мать, которая, казалось, была готова провалиться сквозь землю. И внутри него выросла уверенность, что если он не скажет сейчас — никто не скажет никогда. А если он скажет — весь этот безумный спектакль может спасти всех.

Губы его тронула кривая, почти злая усмешка. Он повернулся к родителям, и в его голосе, когда он заговорил, уже не было прежней игривости:

— А что, если невеста… никуда не пропала?

Он видел, как отец побледнел, а мать замерла с открытым ртом, будто проглотила невидимую муху. Но внутри него самого, за этой внешней бравадой, поднималась совсем иная буря. Теперь оставалось только объяснить им, что эта «невеста» будет в его, Артура, исполнении. И никакая сила в мире не заставит его отступить. В конце концов, разве не этому учила их бабушка: «Если жизнь даёт тебе лимон — делай лимонад»? А он, Артур, собирался сделать из этого лимона целый королевский пунш.

— Сынок, я не понимаю.

– Папаша, – сказал он, подходя к ширме и касаясь лёгкой ткани. Белое, воздушное, кусочек Парижа, привезённый в кредит. Софья мечтала носить его на своей свадьбе. Только не с графом.

– А если невеста… уже здесь? — говорил он медленно, обдумывая идею, — Но, скажем, нездоровая. Простудилась от ночной прохлады. Голос пропал от волнения. Доктор прописал покой, тишину и… например, плотную вуаль, чтобы сквозняки и пыльца с цветов не беспокоила.

Граф Василий уставился на сына, как на внезапно заговорившую лошадь.

– Ты о чем? О Фенке, что ли? Горничной? Так она с Софьей полная противоположность , да и ростом не вышла! И на графа Бобруйского взглянуть без трепета не может!

– Нет, папаша, – Артур сделал шаг к платью и снял его с вешалки. Ткань зашелестела. – Не о Фенке. Я говорю о том, что у меня с Софией один рост. Нос и подбородок, говорят, похожи. А главное… – он обернулся к отцу, и в его глазах вспыхнул тот самый авантюрный огонек, который так пугал графа Василия. – Главное, я с Бобруйским хоть разговор поддержать смогу. Не расплачусь. А если что… я хоть драться умею. В отличие от сестры.

«Что я несу? — пронеслось в голове. — Я, Артур Вишенский, собираюсь надеть платье сестры и притвориться ею перед графом Бобруйским? Это же безумие. Чистейшее, непроходимое безумие». Он сглотнул. В горле пересохло.

«Я не смогу, — подумал он. — Я грубый, неуклюжий, я не умею ходить на каблуках и говорить о погоде с придыханием. А что, если граф догадается? Если он снимет с меня вуаль и увидит щетину? Если я ляпну что-то не то? Мы все пойдём по миру. И Соня, и мама, и папа… Это не шутки. Это жизнь».

Он перевёл дыхание и вдруг, в этом жутком, ледяном страхе, увидел лицо сестры. Её глаза, такие же карие, как у него, смотрящие с мольбой и отчаянием. Он знал, что она счастлива с Алексеем. Он знал, что если она вернётся — а она вернётся, когда поймёт, что свобода не всегда бывает сладкой, — ей будет нужен дом. Ей будет нужно, чтобы этот дом не был продан с молотка.

— Артур, так о чём ты?

Голос отца вырвал его из раздумий.

Но внутри него всё ещё дрожал холодок сомнения. «А я справлюсь? — спрашивал он себя, глядя на своё отражение в оконном стекле. — Смогу ли не выдать себя?»

И тут он вспомнил, как Софья, вместо него ходила к известному художнику, который писал его портрет. Она переодевалась в его сюртук, брала в руки ружье и полдня позировала. А он преспокойно развлекался с приятелями. «Если она могла быть мной, — подумал Артур, — то почему я не могу быть ею? Мы же близнецы. Мы — одно целое, разделённое на два тела. Если я сделаю это — я спасу её. И нас всех».

Наступила тишина. Даже графиня перестала всхлипывать. Граф обвел взглядом сына, платье, портрет хихикающего деда.

– Ты предлагаешь… Ты хочешь… Артур, да ты с ума сошел! Это же…Это же безумие!

– Единственный способ купить время, – твёрдо перебил Артур. – День. Два. Чтобы найти её. А там… кто знает. Может, наш уважаемый жених сам не захочет связывать жизнь с девушкой, которая молчит, как рыба, и чихает от собственного букета.

Дверь приоткрылась, и в щель показалось бледное лицо камердинера.

– Ваше сиятельство… Из усадьбы… Прислали вестового. Карета будет через два часа. Граф также просил передать, что к обеду будет подано шампанское его собственной летней выдержки и… он очень надеется, что невесте понравятся персики из его оранжереи.

Наступила полная тишина. Даже муха замерла. Все смотрели на Артура. Он же смотрел на платье, в котором «Соня» должна была сделать первый шаг к чужой жизни.

Дело пахло уже не летними цветами и нагретой землёй. Оно пахло безрассудством, отчаянием и дикой, невозможной авантюрой. Что, впрочем, в имении Вишенских всегда считалось вполне приемлемым семейным ответом на вызов судьбы.

Тишина, наступившая после сообщения камердинера, была взорвана хаотичным движением. Графиня Анжелика, будто получив электрический разряд, поднялась с турецкого дивана, и в её глазах загорелся огонь отчаянной решимости.

– Два часа! – воскликнула она, хлопая в ладоши так, словно вспугнула стаю невидимых птиц. – Марфа! Феня! Сюда, живо! Мы должны действовать!

Практицизм, дремавший в ней под грудой кружев и предрассудков, проснулся мгновенно. Спасти положение можно было только действием, и она схватилась за эту соломинку с энергией полководца, ведущего войско в безнадежную атаку.

Артура, уже начавшего сомневаться в здравости собственной идеи, быстро увлекли в будуар его сестры. Комната была залита солнцем, пылинки танцевали в золотых лучах. Здесь всё дышало Соней: акварельные эскизы на столе, раскрытый томик стихов на подоконнике, легкий запах лаванды и персиковой пудры. Артур почувствовал себя чужаком, нарушающим священные границы.

Но времени на рефлексию не было. В комнату ворвались горничные во главе с суровой Марфой, нянькой, вынянчившей обоих близнецов. Её взгляд, острый как булавка, смерил Артура с ног до головы.

– Рост в самый раз, – отчеканила она. – Плечи, конечно, шире, но корсет стянет. Бёдра уже, придется подкладывать. Лицо… – Она приблизилась, заставив Артура инстинктивно откинуться. – Лицо сойдёт. Брови погуще, челюсть… твёрже. Но после пудры и при свете свечей – не отличишь.

– Марфа, голубушка, ты уверена? – заломила руки графиня.

– Для победы, матушка, всегда уверена, – мрачно ответила нянька и тут же отдала первую команду: – Феня, горячей воды, мыться! И мыло с содой, чтобы запах мужской, пардон, снять!

Началось. Артура, краснеющего от нелепости происходящего, заставили вымыться с каким-то цветочным мылом, от которого закладывало нос. Потом наступила очередь белья. Кружевные панталоны вызвали у него приступ немого хохота, который перешел в кашель, когда Феня, потупив взор, принялась шнуровать на нём корсет.

Это было похоже на медленное удушение. Воздух покидал лёгкие, рёбра сходились где-то в районе позвоночника с тихим скрипом.

– Легче, Феня! Я должен дышать, а не задыхаться!

– Барышня Соня тоже дышала с трудом в парадных платьях, сударь, простите, барышня, – бормотала горничная, затягивая шнуровку с силой, достойной лучшего грума на конюшне. – Красота требует… э-э-э… сжатия.

Артур думал, что знает, что такое неудобство. Но это было за гранью. Он, привыкший к свободе движений, к быстрому бегу, к вольному взмаху рапиры, оказался закован в упругую тканевую тюрьму. Стоять было можно. Сидеть – с трудом. Дышать – по договорённости с корсетом.

Потом наступил черед самого платья. Летнее, из слоёв воздушного муслина и кружева, оно весило, как кольчуга. Его водрузили на Артура, застёгивая множество мелких пуговиц сзади. Зеркало отражало странное, двойственное существо. Узнаваемое его лицо было прикреплено к изящно-нелепому, пышному силуэту. Сходство с Соней было пугающим и обнадеживающим одновременно.