ТЕНИ ПРОШЛОГО

— Плохо, — сказал Циркуль, останавливаясь. — Ты думаешь. Не надо думать. Надо чувствовать.

— Я чувствую.

— Чувствуешь не то. Ты защищаешься, как новобранец. А надо — как машина. Без мыслей. Без страха.

— Я не боюсь.

— Вот это и плохо. Страх — это инструмент. Он обостряет рефлексы. А ты — пустой. Как выключенный прибор.

Циркуль подошёл к стене, взял бутылку воды, отпил. Протянул Андрею. Тот тоже отпил — вода была тёплой, с металлическим привкусом.

— У тебя был учитель, — сказал Циркуль. — Хороший. Такая стойка не рождается сама собой. Ты учился долго. Лет десять, не меньше.

— Может быть.

— Где? В спецназе? В разведке?

— Не помню.

— Удобно, — Циркуль усмехнулся. — Ничего не помнить. Ни за что не отвечать.

— Я отвечаю. За себя.

— Этого мало. — Он бросил бутылку на пол. — Продолжаем.

Час. Два. Три. Андрей потерял счёт времени. Они дрались, отдыхали, дрались снова. Циркуль не щадил — каждый удар был сильным, каждый приём — болевым. Андрей падал, вставал, падал снова. Тело ныло, губа была разбита, под глазом наливался синяк.

Но он улыбался.

Потому что в какой-то момент — на втором часу, когда усталость затмила сознание — он перестал думать. И тогда пришло то, что обещал Циркуль. Машинное состояние.

Он блокировал удар, которого не видел. Ушёл от подсечки, которой не ждал. Ответил серией, которая родилась не в голове — в позвоночнике, в мышцах, в древней памяти тела.

Циркуль отступил. Выдохнул.

— Есть, — сказал он. — Нашёл.

Андрей опустил руки. Дышал тяжело, но ровно.

— Что я сделал?

— Ты перестал быть человеком. На три секунды. Этого достаточно. — Циркуль подошёл, похлопал его по плечу — почти дружески. — Завтра в это же время. Будем учить дальше.

— Чему?

— Вспоминать, кем ты был.

Андрей оделся, вышел. Штырь ждал снаружи, проводил обратно. На платформе Андрей рухнул на нары и закрыл глаза.

Вера принесла ужин — кашу, хлеб, кружку чая. Поставила рядом, не сказав ни слова. Ушла.

Андрей не ел. Лежал, смотрел в потолок, слушал своё тело. Оно гудело, но не от боли. От удовлетворения.

Он вспомнил.

Не лицо учителя. Не место. Не обстоятельства.

Он вспомнил чувство. Чувство, когда тело работает идеально. Когда нет страха, нет сомнений, нет ничего, кроме цели. И когда цель достигается — ударом, блоком, движением.

Он был наёмником. Или спецназовцем. Или кем-то, кого учили убивать без колебаний.

Но главное — он был хорош в этом. Очень хорош.

И те, кто ударили его по голове, знали это. Поэтому ударили сзади. Не спереди — боялись.

Андрей сел, взял кружку. Чай остыл. Он выпил его залпом, не чувствуя вкуса.

Кто я? — спросил он в который раз.

И в этот раз ответа не было снова.

Но появилось предчувствие.

Скоро. Очень скоро он узнает.

Потому что память — это не архив. Это мышца. Её можно натренировать.

И он будет тренировать.

Каждый день.

Каждый час.

Каждый удар.

Пока не вспомнит всё.

И тогда — тогда он найдёт тех, кто ударил его сзади. И спросит.

Не словами.

Глава 4. Территория зверя

Утро пятого дня началось с того, что Вера разбудила Андрея раньше обычного.

— Вставай, — сказала она, тронув за плечо. — Сегодня я покажу тебе владения. Смотритель велел.

Андрей открыл глаза. Тело ломило после вчерашней тренировки — каждое движение отдавалось болью в непривычно натруженных мышцах. Но он поднялся без стона, натянул куртку, зашнуровал берцы.

— Экскурсия? — спросил он.

— Знакомство с местностью, — ответила Вера. — Чтобы знал, где что. И где не стоит появляться без спроса.

Они пошли в другую сторону — не к тоннелям, где был кабинет Смотрителя, а в противоположную, где платформа расширялась и переходила в нечто вроде зала ожидания. Колонны, облупившаяся лепнина, остатки мраморного пола. Над головой — огромное окно-витраж, давно забитое фанерой. Сквозь щели пробивался тусклый свет — уличный, настоящий, с отблеском солнца.

— Это главный зал, — сказала Вера. — Раньше здесь был вестибюль. Сейчас — общая столовая. По праздникам — место собраний.

«Столовая» выглядела убого. Длинные столы из неструганых досок, скамейки из тех же досок. На столах — алюминиевые миски, ложки, кружки. В углу — железная бочка с водой, в другой — бочка с кашей, уже остывшей, затянувшейся плёнкой жира.

Несколько человек завтракали. Молча, торопливо, не глядя друг на друга. Андрей заметил, что еду никто не благословлял, не благодарил. Ели как звери — потому что завтрашний день мог не принести еды.

— Кормит Смотритель, — пояснила Вера. — Он организовал поставки. Сухарные заводы, склады МЧС, иногда гуманитарка. Делится не щедро, но ровно. Каждому поровну.

— И чем он за это платит?

— Ничем. Он здесь хозяин. Хозяину не платят. Платят ему.

Они двинулись дальше. Вера вела методично, как экскурсовод — и в этом было что-то жуткое. Словно она показывала достопримечательности ада.

— Тут баня, — она указала на дверь с жестяной табличкой, где красной краской было выведено: «Мойка». — Раз в неделю. Вода греется в бочках над костром. Мыло — хозяйственное, одно на всех. Полотенец нет, сушимся на сквозняке.

— Палата мер и весов, — усмехнулся Андрей.

— Не смейся. Здесь это важно. Грязный быстрее болеет. А больной — обуза. У нас нет лекарств на всех.

Они прошли мимо больничного отсека — комнаты, отгороженной ширмой из старых одеял. Там на нарах лежали двое. Один — старик с жёлтым лицом, дышал тяжело, хрипло. Второй — парень лет двадцати, без ноги. Культя была перевязана грязными тряпками, пахло гнилью.

— Почему ему не ампутировали нормально? — спросил Андрей.

— Нечем, — ответила Вера. — Ни инструментов, ни антибиотиков. Ждём, когда умрёт. Или когда Смотритель разрешит вынести.

— Разрешит?

— Он решает, кому жить. Если человек бесполезен — его не лечат. Экономят силы и лекарства.

Андрей посмотрел на парня. Тот спал — или был без сознания. Лицо белое, восковое. Глаза закрыты, губы шевелятся. Молится? Или бредит?

— Пойдём, — сказала Вера. — Дальше.

Они спустились ниже — по лестнице, вырубленной в бетоне. Вторая платформа. Меньше, темнее, сырее. Здесь пахло не просто бедностью — пахло отчаянием. Люди сидели вдоль стен, не двигаясь, не разговаривая. Просто сидели. Глаза открыты, но в них — ничего.

— Это нижний круг, — сказала Вера. — Здесь живут те, кто сдался окончательно. Кто не работает, не ест, не ждёт. Смотритель их не трогает — они не опасны. Они просто ждут смерти. Она придёт.

— Зачем ты мне это показываешь?

— Чтобы ты понял, куда попал. Здесь нет дна. Есть только уровни падения. Наверху — ты, новенький, ещё держишься. Ниже — те, кто держался, но сломался. Ещё ниже — те, кого сломали. И самое дно — там, куда Смотритель сбрасывает врагов.

— Где это дно?

— Ты не хочешь это знать, Андрей. Поверь.

Они поднялись обратно. Вера показала склад — огромное помещение, забитое ящиками и коробками. Туда Андрей уже заходил с Циркулем. Показала вентиляционную шахту — широкую, с лопастями, которые медленно вращались, гоняя спёртый воздух.

— Через неё можно выбраться? — спросил Андрей.

— Нельзя. Она ведёт в трубу, а труба выходит на крышу вокзала. С решёткой. И там — камера. Смотритель видит всё.

— Везде камеры?

— Везде, где есть выходы. И в некоторых местах, где нет выходов.

Андрей огляделся. Камер он не замечал — ни красных огоньков, ни линз. Но верил. В этом мире вера подменяла знание.

К вечеру он вернулся к своему костру. Фрол подсел, спросил:

— Ну как, показали тебе рай?

— Показали, — Андрей помешал угли палкой. — Красиво.

— Ты иронизируешь, паря. Зря. Ирония — это память. Память о том, что когда-то было лучше. А лучше не вспоминать. Забудь. Живи здесь. Здесь — просто.

— Просто умирать, — поправил Андрей.

— И это просто. Со временем.

Ночь прошла спокойно. Андрей спал крепко, без снов. Или со снами, но не теми, что запоминаются.

На шестой день Циркуль сказал:

— Сегодня отдыхаешь. Завтра первый бой.

— Бой? С кем?

— С таким же, как ты. Одиночка. Правила простые — пока один не сдастся или не упадёт. Без оружия. На ринге.

— Зачем?

— Смотритель любит зрелища. И проверяет новых. Твой черёд.

Андрей кивнул. Спросил только:

— Если я проиграю?

— Если проиграешь — ничего. Тебя не убьют. Но репутация упадёт. А репутация здесь — валюта. Без неё ты никто.

— А если выиграю?

— Заметят. Это и хорошо, и плохо. — Циркуль помолчал. — Ты готов?

— Готов.

Но готов ли он был на самом деле — Андрей не знал. Он не помнил, как дерется в настоящем бою. Тренировки — одно. Бой, где противник не щадит, где каждый удар может стать последним, — другое.

Всё, что оставалось — верить телу.

Утром седьмого дня Штырь привёл его в бомбоубежище. Ринг был готов. Вокруг стояли зрители — человек двадцать. Вера, Фрол, несколько охранников Смотрителя, пара бездомных, которые, видимо, пришли поглазеть. Циркуль сидел в углу на табурете, наблюдал.

Противник уже ждал. Высокий, под два метра, с бритой головой и бычьей шеей. Руки — как кувалды, пальцы в татуировках. Глаза — маленькие, свинячьи, бегающие.

— Это Хрящ, — шепнул Штырь. — Бывший десантник. Три боя — три победы. Смотритель его любит.

Андрей разделся до пояса. Вышел на ринг. Хрящ смотрел на него сверху вниз, скалился.

— Новенький, — прогудел он. — Мягонький. Я тебя поломаю, цветочек.

Андрей молчал. Стойка — левая нога вперёд, кулаки у лица. Дышать ровно. Глаза — в глаза противнику, но расфокусировано, чтобы видеть всё тело.

Циркуль поднял руку.

— Начали.

Хрящ атаковал сразу. Мощно, без разведки — правый прямой в голову. Андрей ушёл под удар, нырнул влево, ответил — джеб в корпус. Хрящ даже не охнул. Удары, которые на тренировке заставили бы Циркуля отступить, для Хряща были как комариные укусы.

— Слабак, — усмехнулся Хрящ. — Мамка не кормила?

Он пошёл вперёд, как таран. Андрей отступал, уходил, блокировал. Каждый удар Хряща заставлял дрожать всё тело — сила была огромная. Если такой попадёт в голову — бой закончен.

Не думать, — сказал себе Андрей. — Чувствовать.

Он перестал анализировать. Позволил телу двигаться самому. Хрящ бил — Андрей уходил. Хрящ давил — Андрей скользил по рингу, как тень.

Зрители молчали. Даже не свистели.

Хрящ начал злиться. Удары стали чаще, но менее точными. Он открывался. Андрей ждал. Терпеливо, как волк.

И дождался.

Хрящ бросился в сокрушительную атаку — серия прямых, потом хук слева. Андрей не ушёл — он шагнул внутрь, в клинч, и врезал коленом в пах. Коротко, сильно, точно.

Хрящ охнул, согнулся.

Андрей добил — правый в челюсть, левый в висок, ещё правый. Хрящ рухнул, как подкошенный. Ринг задрожал.

Тишина.

Циркуль поднял руку.

— Победа.

Зрители молчали. Потом захлопали — нестройно, удивлённо. Вера улыбнулась. Фрол перекрестился.

Хрящ лежал, не двигаясь.

— Живой? — спросил Андрей у Штыря.

— Живой.

Андрей спрыгнул с ринга, натянул куртку. Циркуль подошёл, посмотрел в глаза.

— Молодец, — сказал он. — Но не празднуй. Смотритель теперь тебя заметил всерьёз.

Этой ночью Андрей не мог уснуть.

Не от адреналина — он давно выветрился. Не от боли — синяки болели, но терпимо.

Не мог уснуть, потому что в голове крутилась одна мысль.

Он победил. Легко. Словно делал это сотни раз.

Кем же я был?

Мысль сверлила, не давала покоя. Андрей встал, огляделся. Платформа спала. Только угли тлели, да сторож — старик с клюкой — дремал у выхода.

Он решил прогуляться.

Тихо, бесшумно пошёл вдоль платформы. К зоне, которую ещё не видел — к старой багажной. Проход был узкий, без освещения. Андрей шёл на ощупь, но ноги помнили каждую неровность пола.

Багажная оказалась большим помещением, заваленным хламом. Чемоданы, ящики, старые вещи — всё это десятилетиями собиралось здесь, пахло плесенью и мышами. Андрей побродил между кучами, бесцельно, просто чтобы успокоить нервы.

И вдруг заметил.

В дальнем углу, за грудой рваных матрасов, что-то блеснуло. Металлическое. Он подошёл, разгрёб хлам.

Камера.

Маленькая, чёрная, с тускло мигающим красным огоньком. Запись.

Андрей замер. Провёл рукой по стене рядом — ещё одна. И ещё. Вся багажная была утыкана камерами. Но они были спрятаны так умело, что он их не заметил с первого раза.

Смотритель всё видит, — вспомнил он слова Веры. — Везде, где есть выходы.

Но багажная не была выходом. Багажная была тупиком.

Значит, камеры везде. Абсолютно везде.

Андрей медленно повернулся. Посмотрел в объектив самой ближней камеры. Секунду смотрел прямо, не моргая.

Потом развернулся и пошёл обратно.

На полпути к платформе его перехватили.

Четверо в чёрных куртках. Без масок, но с битами. Молодые, злые, с одинаковыми стрижками «ёжик». Охрана Смотрителя.

— Гуляешь, — сказал первый, с родимым пятном на щеке. — Ночью. Один.

— Дышу воздухом, — ответил Андрей. — Проблемы?

— Проблемы у тех, кто лезет не туда. А ты полез.

— Я был в багажной. Там нет запрета.

— Теперь есть. — Пятнистый усмехнулся. — Смотритель хочет тебя видеть. Живо.

— Сейчас ночь.

— Смотритель не спит. А ты — тем более.

Они окружили его. Близко, угрожающе. Андрей оценил дистанцию — четверых он мог уложить. За десять секунд. Может, за пятнадцать. Но что потом? Побег? Куда? Наверх, без документов, без денег, без памяти?

Он поднял руки.

— Без глупостей. Я иду.

Охранники переглянулись. Удивились — видимо, ждали сопротивления. Пятнистый кивнул, и они повели Андрея по коридору. Не к кабинету Смотрителя — в другую сторону, вниз, в ту самую глубину, о которой говорила Вера.

— Куда мы идём? — спросил Андрей.

— В карцер, — ответил Пятнистый. — Переночуешь. А завтра Смотритель сам решит, что с тобой делать.

Карцер оказался бетонным мешком два на два метра. Без окон, без света, с грязным полом и ржавой трубой, из которой капала вода. Дверь — железная, с засовом.

— Заходи, — сказал Пятнистый. — Отдыхай.

Андрей вошёл. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Темнота.

Абсолютная, плотная, как могила.

Он сел на пол, прислонился спиной к стене. Холод пробирал сквозь куртку, но он не дрожал. Сжал кулаки, разжал. Сжал. Разжал.

Ну что ж, — подумал он. — Первая ночь в тюрьме. Не самая худшая.

Он закрыл глаза. В темноте всё равно ничего не видно.

И начал ждать.

Ждать утра. Ждать Смотрителя. Ждать того момента, когда он сможет задать вопрос, который мучил его с первого дня:

Что я сделал не так?

Но ответа не было.

Только капли падали с трубы. Кап. Кап. Кап.

Как секундомер.

Как обратный отсчёт.

Глава 5. Исповедь в бетоне

Тьма в карцере была абсолютной — не просто отсутствие света, а плотная, липкая чернота, которая давила на глаза, заставляла их напрягаться впустую. Андрей сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к холодной стене, и считал удары сердца. Сто тридцать в минуту. Много для спокойного человека, мало для того, кого только что бросили в каменный мешок без объяснений, без воды, без надежды.

Воздух здесь был густым, спёртым, с примесью ржавчины, мочи и древней сырости — запах, который, казалось, въелся в бетон за десятилетия. Где-то над головой, в чёрной вышине потолка, капала вода. Кап. Кап. Кап. Ровный, монотонный ритм, который постепенно начинал сводить с ума. Андрей попытался отключиться от звука, сосредоточиться на другом — на шорохе собственной одежды, на дыхании, на биении пульса в висках. Но капли пробивались сквозь все барьеры, напоминая о времени, которое тянулось резиной.

Он не знал, сколько прошло — час, два, вся ночь. Без окон, без смены света и темноты его внутренние часы сбились. Только тело подсказывало: мышцы затекли, спина онемела, в коленях появилась тупая боль. Он попытался сменить позу, но места было так мало, что он мог только слегка сдвинуться, уперевшись спиной в другую стену. Карцер был размером не больше двух шагов в длину и полутора в ширину — бетонный мешок, созданный для того, чтобы ломать волю.

Андрей провёл рукой по стене — поверхность была шершавой, с выбоинами и трещинами, в которых засохла грязь. Где-то на уровне колена он нащупал глубокую царапину — похоже, кто-то до него пытался выскрести что-то на бетоне. Он провёл пальцем по линии — ноготь зацепился за неровность. Бесполезно. Даже если там была надпись, в темноте её не прочитать.

Он закрыл глаза — не чтобы уснуть, а чтобы уйти внутрь себя. Там, внутри, было так же пусто, как и снаружи. Ни имён, ни лиц, ни событий. Только ощущение — смутное, далёкое — что он когда-то знал, как выбираться из таких ловушек. Или как в них не попадать.

Кто я? — спросил он в который раз. Молчание было ответом.

Он попытался вспомнить. Не события — ощущения. Запах мазута, вкус крови во рту, металлический скрежет двери, когда его толкнули сюда. И ещё — женский голос, хриплый, усталый. Он звучал откуда-то из глубины, из того самого тумана, который заменял ему прошлое.

— …не лезь на рожон… терпи… твой сигнал…

— Кто ты? — прошептал Андрей в темноту.

Ответа не было. Только капли продолжали свой бесконечный отсчёт.

Он сжал кулаки, пытаясь вызвать воспоминание силой. Иногда, когда он напрягался так, что начинала болеть голова, из темноты выплывали обрывки: чьи-то руки, покрытые шрамами, жёлтый свет прожектора, тяжёлый запах металла. Но стоило сосредоточиться — всё исчезало, как утренний туман под солнцем.

Терпи, — сказал он себе. — Терпи, как учили.

Кто учил? Неизвестно. Но тело помнило — мышцы расслабились, дыхание замедлилось, сердце перестало колотиться. Он вошёл в состояние, которое, видимо, называлось «ожиданием». Или «готовностью». Или просто — жизнью в темноте.

Время шло. Капли стали реже, или ему так казалось. Жажда начала давать о себе знать — горло пересохло, язык прилипал к нёбу. Он облизал губы — солёные, потрескавшиеся. Во рту был привкус крови — видимо, он прикусил щёку, когда падал.

Он вспомнил тот миг — удар по голове, звон, темнота. Кто-то ударил его сзади, сильно, профессионально. Не убил — вырубил. Значит, не хотели смерти. Хотели чего-то другого — стереть память, сделать послушным, превратить в инструмент.

Инструмент Смотрителя, — подумал Андрей. — Или Циркуля. Или кого-то ещё.

Мысли путались, но он цеплялся за них, как за спасательный круг. Пока он думает — он жив. Пока он анализирует — он не сдаётся.

Он начал перебирать всё, что узнал за последние дни. Фрол — старый, хромой, знает тоннели. Вера — суровая, хозяйственная, что-то скрывает. Циркуль — сильный, опасный, но не враг. Смотритель — власть, страх, тайна. И золото. Пропавший поезд, который он искал до того, как потерял память.

Золото, — повторил он мысленно. — Почему я искал золото? Кто я? Вор? Агент? Жертва?

Он не знал ответа. Но чувствовал — скоро узнает. Слишком много нитей тянулось к нему из темноты. И все они вели к одному узлу.

Где-то в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, не похожие на шаркающую походку бродяг. Андрей насторожился, прислушался. Шаги приближались, остановились у двери.

Лязгнул засов. Дверь открылась, ударив в лицо тусклым, больным светом. Андрей зажмурился — глаза не привыкли к яркости даже слабой лампочки в коридоре. На пороге стоял Пятнистый — охранник Смотрителя, тот самый, с родимым пятном на щеке.

— Выходи, — сказал он. — Смотритель ждёт.

Андрей поднялся. Тело затекло, ноги онемели, но он не показал слабости — расправил плечи, поднял голову. Пятнистый окинул его взглядом, усмехнулся.

— Держишься? Молодец. Только не надейся, что это тебя спасёт.

Андрей промолчал. Он вышел в коридор, и свет резанул по глазам ещё сильнее. Он прищурился, давая зрачкам время привыкнуть.

— Идём, — бросил Пятнистый, разворачиваясь. — Не отставай.

Они пошли по узкому коридору, мимо ржавых труб и кафельных стен, покрытых слоем грязи. Андрей старался запоминать путь — повороты, двери, ответвления. Но после темноты карцера голова была ватной, и ориентиры ускользали.

— Далеко? — спросил он.

— Увидишь.

Они поднялись по лестнице — три пролёта, скрипучие ступени, перила, шатающиеся под рукой. Потом ещё один коридор, более широкий, с жёлтыми лампами под потолком. Андрей узнал это место — та самая дверь с латунной ручкой, кабинет Смотрителя.

Пятнистый постучал — три удара, пауза, два.

— Войдите, — сказал голос изнутри.

Андрей вошёл. Пятнистый остался снаружи — прикрыл дверь, не заходя.

Кабинет был тем же, что и в прошлый раз — тяжёлая мебель, карты на стенах, портрет человека в прокурорской форме. Смотритель сидел за столом, перед ним лежал пустой лист бумаги и старая шариковая ручка. Он смотрел на Андрея холодно, оценивающе, как смотрят на подопытное животное.

— Садись, Андрей. Пиши.

— Что писать?

— Свою биографию. Всё, что помнишь.

Андрей сел на стул — тот же, что и в прошлый раз. Взял ручку — пальцы не дрожали, хотя в горле пересохло, а голова гудела. Он посмотрел на чистый лист. Белый, без единой пометки. Как его память.

— Имя — Андрей. Документов нет. Памяти нет. Жил — в тоннеле. Ел — кашу. Спал — на нарах.

Смотритель слушал, не перебивая. Когда Андрей замолчал, он взял лист, прочитал и порвал.

— Это не биография, — сказал он. — Это даже не начало.

— Это всё, что у меня есть.

— Ты врёшь, — голос Смотрителя стал жёстче. — Ты помнишь больше. Я знаю. Препарат, который тебе вкололи, не вечен. Воспоминания пробиваются. Я вижу это по твоим глазам.

Андрей встретил его взгляд.

— Я помню обрывки. Лица, голоса, цвета. Но я не знаю, кому они принадлежат. Не знаю, что они значат.

— Тогда запиши их. Каждую деталь. Даже если она кажется бессмысленной.

— Зачем?

— Чтобы я понял, кто ты на самом деле.

Андрей снова взял ручку. Он написал несколько слов: «Женщина. Голос. Не лезь на рожон. Терпи. Твой сигнал». Положил ручку.

— Всё.

Смотритель прочитал, нахмурился.

— Это похоже на код. Или на инструкцию.

— Или на бред.

— Бред бывает у слабых. Ты не слабый.

Он отодвинул лист в сторону, сложил руки на столе.

— Ты опасен, Андрей. Не потому, что можешь убить. Потому что ты — живой вопрос. А вопросы здесь не любят. Они рождают сомнения, а сомнения — хаос. Мой мир держится на порядке. На страхе. На предсказуемости. Ты нарушаешь этот порядок.

— Я не хотел ничего нарушать.

— Неважно, что ты хотел. Важно, что ты делаешь.

Смотритель встал, подошёл к карте на стене — старой схеме метро, испещрённой пометками.

— Почему ты полез в багажную? — спросил он, не оборачиваясь.

— Хотел узнать, что там.

— Значит, любопытство. Самое опасное качество в подземелье.

— Я не знал, что туда нельзя.

— Незнание не освобождает от ответственности. У меня есть правила. За нарушение правил — наказание. Ты уже получил своё — карцер. Но я даю тебе шанс.

Он повернулся, посмотрел на Андрея в упор.