ТЕНИ ПРОШЛОГО

Но в этом сне не было страха.

Была только злость.

Глубокая, холодная, профессиональная злость человека, которого предали.

Он не помнил, кто и как.

Но тело помнило.

И тело ждало своего часа.

Глава 2. Хозяин теней

Сон кончился выстрелом.

Андрей вскочил, не открывая глаз — тело среагировало быстрее мозга. Кулаки сжаты, плечи развёрнуты, центр тяжести смещён вперёд, на подушечки стоп. Боевая стойка. Готовая к атаке. Готовая к убийству.

Но выстрела не было.

Тишина. Только угли шипят, и где-то в темноте кашляет старик.

Андрей открыл глаза.

Платформа жила своей обычной ночной жизнью. Кто-то спал, кто-то ворочался, кто-то шептался у дальней стены. Никто не стрелял. Никто не нападал.

Сон. Просто сон.

Он опустил руки. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли. Андрей посмотрел на них — грязные, с обломанными ногтями, но пальцы не дрожали. Странно. После такого сна должны дрожать. Должна быть слабость. А тут — только холодная, собранная готовность.

Кем же я был?

Он сел на нары, обхватил колени руками. Холодно. Под землёй всегда холодно — бетон вытягивает тепло, как вампир. Даже костёр не спасает. Даже телогрейка, воняющая чужой жизнью, не греет по-настоящему.

— Не спится?

Голос — женский, тихий. Андрей поднял голову. Вера сидела напротив, на перевёрнутом ящике, и курила. Сигарета без фильтра, самокрутка, дым тянется вверх, к чёрному потолку.

— Выстрел приснился, — сказал Андрей. — Проснулся.

— Бывает, — она кивнула, выпустила дым через нос. — Здесь многим снится. Только редко кто просыпается. Замерзают.

— А мне повезло?

— Посмотрим. Ночь покажет.

Вера докурила, затушила окурок о подошву валенка, спрятала в карман. Порядок. Чистота. Женщина, привыкшая к дисциплине. Может, из персонала? Может, из заключённых? Андрей не мог определить. Но чувствовал — за ней что-то есть. История. Тайна.

— Вы знаете, кто я? — спросил он напрямую. — Фрол сказал, вы всех здесь знаете.

— Фрол много говорит, — ответила Вера. — Я не всех знаю. Я всех чувствую. Это разные вещи.

— И что вы чувствуете во мне?

Она помолчала. Долго. Так долго, что Андрей уже решил — не ответит. Но ответила. Тихо, глядя куда-то в сторону, в темноту.

— Чужого. Ты не отсюда, парень. Ты не из тех, кто сдался. У нас здесь живут те, кто сдался. Кто бросил бороться. Кто принял, что жизнь кончилась. А ты — нет. Ты ещё дерёшься. Во сне, наяву. Ты даже не знаешь, за что дерёшься, а дерёшься. Это опасно.

— Почему?

— Потому что Смотритель не любит тех, кто дерётся без причины. Он любит предсказуемость. Людей, которых можно купить. Которым можно дать дозу, бутылку, кусок хлеба — и они твои. А тебя не купишь. Потому что ты сам не знаешь, чего хочешь. А незнающий — неуправляемый.

— Меня уже пытались купить. Циркуль предлагал работу.

Вера усмехнулась. Усмешка вышла горькой, как полынь.

— Циркуль… этот купит кого угодно. Себя не купит — других купит. Ты ему не верь. Он слуга. Думает, что хозяин, а на самом деле — слуга. Самый преданный пёс Смотрителя. Просто кость погрызть даёт.

— А кто тогда настоящий хозяин?

— Смотритель. — Вера встала. — И ты его скоро увидишь. Только не вздумай ему врать. Он ложь чует за версту. Как собака — страх. Он на этом и держится.

Она ушла. Андрей остался один, считая удары своего сердца.

Следующие несколько часов он не спал. Сидел, смотрел на угли и пытался собрать себя заново — как мозаику, от которой осталось пять кусочков.

Он знал своё имя — Андрей. Это что-то давало, но почти ничего.

Он знал, что умеет драться. Умеет убивать. Умеет терпеть боль и ждать.

Он знал, что его ударили по голове — намеренно, сильно, сзади.

Он знал, что до того, как очнуться на рельсах, он искал золото. Или знал про золото. Или золото было ключом к чему-то большему.

Всё.

Остальное — пустота.

Он потрогал повязку на голове. Бинт пропитался кровью, засохшей, чёрной. Рана под ним ныла, но не гноилась — Вера обработала её чем-то едким, должно быть, марганцовкой или перекисью. Рука у неё лёгкая, умелая. Скорая помощь на дне.

Почему она здесь? — подумал Андрей. — Женщина с руками медсестры, с глазами сыщика, с манерами хозяйки лагеря. Почему она не наверху, в белом халате, а здесь, в подземелье, среди бродяг и отбросов?

Проиграла? Сбежала? Или её сослали?

Вопросы накапливались, как мусор в углу. Андрей не знал, как их сортировать. Не знал, какие важные, а какие — пустая трата времени. Всё, чему его учили — а учили многому, тело помнило это, — всё это было бесполезно без главного: без цели.

Он был солдатом без приказа. Псом без хозяина.

И это пугало больше, чем любой враг.

Утро в подземелье наступало не с солнцем, а со звуком.

Ровно в шесть — Андрей понял это по внутренним часам, которые работали, даже когда память спала — где-то в глубине тоннеля загудела вентиляция. Гулко, низко, как струна контрабаса. И следом загудели люди. Зашевелились, закашляли, зашаркали.

Мир просыпался.

Фрол появился с кружкой чая — чёрного, сладкого, с мятой. Протянул Андрею.

— Пей, — сказал. — Силы нужны. Сегодня Смотритель зовёт.

Андрей взял кружку. Чай обжог пальцы, но он не выпустил. Боль была приятной — она напоминала, что он жив.

— Когда?

— После завтрака. Я провожу. — Фрол присел рядом, понизил голос. — Ты слушай меня, паря. Сейчас я тебе скажу главное. Смотритель — он как паук. Сидит в центре паутины и ждёт. Каждое слово твоё — ниточка, по которой он поймёт, кто ты. Каждый взгляд — сигнал. Не смотри ему в глаза долго. Не отводи первым. Держись ровно. И не проси. Никогда не проси.

— Что он хочет услышать?

— Правду. Только правду. Даже если ты сам её не знаешь, говори как есть. Он это оценит. Врёшь — пожалеешь.

Андрей допил чай, отдал кружку.

— Понял.

— Дай-то бог, — сказал Фрол и перекрестился мелко, быстро, как староверы.

Завтрак был тем же, что и ужин — каша, хлеб, вода. Андрей ел молча, не поднимая глаз. Чувствовал на себе взгляды — много взглядов. Кто-то с любопытством, кто-то с враждебностью, кто-то — с животным, голодным интересом хищника, оценивающего, можно ли сожрать.

Он не обращал внимания.

Внутри нарастало странное спокойствие. То, которое бывает перед боем. Когда адреналин уже в крови, но ещё не управляет телом. Когда разум холоден как лёд, и каждая секунда растягивается в вечность.

Интересно, — подумал Андрей, — я всегда был таким перед опасностью? Или это новое качество — родиться заново и не бояться смерти, потому что ты уже однажды умер?

Он не знал.

И это незнание стало его оружием.

Фрол пришёл за ним ровно в девять.

— Пошли, — сказал коротко, и Андрей пошёл следом, не задавая вопросов.

Они миновали платформу, прошли мимо спящих, мимо играющих в карты, мимо женщины с ребёнком, которая сидела на том же месте, где и вчера, и качала младенца, глядя в пустоту. Прошли в тупик, где начиналась старая багажная. Там была дверь — железная, ржавая, с кодовым замком.

Фрол набрал код. Андрей отвернулся. Не из вежливости — из инстинкта. Он не должен был запоминать. Он не хотел знать того, за что его могут убить.

Дверь открылась. За ней — коридор. Узкий, длинный, выложенный белым кафелем — когда-то, должно быть, служебное помещение. Лампочки — редкие, тусклые — горели через одну. Пол скользкий, сырой. Пахло хлоркой и чем-то сладковатым — лекарствами, что ли?

— Не отставай, — бросил Фрол через плечо. — И ничего не трогай.

Они шли минут пять. Коридор вилял, разветвлялся, но Фрол шёл уверенно, без колебаний. Знал путь. Проходил его сотни раз.

Потом ещё одна дверь. Деревянная, тяжёлая, с бронзовой ручкой. Неожиданно дорогая для этого места. Фрол постучал — три удара, пауза, два.

— Войдите, — сказал голос изнутри.

Голос был негромким, даже мягким. Но Андрей почувствовал — за этой мягкостью сталь. Каленая, заточенная. Голос человека, который привык, чтобы его слушались. Не боялись — слушались. Это высший пилотаж власти.

Фрол открыл дверь, шагнул в сторону, пропуская Андрея.

— Заходи, паря, — шепнул. — Я здесь подожду.

Андрей вошёл.

Комната оказалась просторной — гораздо больше, чем можно было ожидать по тусклому коридору. Метров пятьдесят, не меньше. Стены обиты тёмным деревом — панели, скорее всего, снятые с какого-нибудь старого поезда. Мебель — массивная, тяжёлая, в стиле «сталинский ампир». Письменный стол, кресло, несколько стульев. На стенах — карты. Много карт. Схемы метро, железных дорог, городских коммуникаций. Некоторые — старые, пожелтевшие, другие — современные, распечатанные на принтере.

И портрет.

Большой, в раме, на центральной стене. Портрет человека в прокурорской форме. Молодого, с жёстким взглядом и сжатыми губами.

Андрей узнал его мгновенно. Не лицом — осанкой, энергией. Как узнаёшь врага даже в темноте, по одному только запаху.

Это был Смотритель.

Но сам Смотритель сидел за столом. И он оказался совсем не похож на портрет.

Старик. Лет семидесяти, не меньше. Сухой, жилистый, с глубокими морщинами на лице — как трещины на древней иконе. Глаза — живые, острые, серые, как у того, кого Андрей видел вчера — у Циркуля. Только у Циркуля глаза были холодными, а у этого — ледяными. Абсолютный ноль. Температура, при которой замерзает всё — страх, надежда, жалость.

— Андрей, — сказал Смотритель. Без вопросительной интонации. Утверждение. — Садись.

Он указал на стул напротив стола. Андрей сел.

Смотритель смотрел на него долго. Молча. Так, что даже стены начали давить. Но Андрей не отвёл взгляда. Не смотрел в глаза — чуть ниже, на переносицу. Уважительно, но без подобострастия. Фрол учил хорошо.

— Фрол сказал, ты потерял память, — наконец произнёс Смотритель. — Это правда?

— Да.

— Всё? Совсем всё?

— Всё, кроме имени. И некоторых навыков.

— Каких?

— Драться. Терпеть боль. Ориентироваться в темноте.

Смотритель кивнул — без одобрения, просто как факт.

— Значит, военный. Или бывший. — Он помолчал. — Кто тебя ударил?

— Не знаю.

— Где?

— На рельсах. Возле тупика.

— Зачем?

— Не знаю.

Смотритель встал. Подошёл к картам, стоя спиной к Андрею. Пауза затягивалась. Андрей чувствовал — это часть игры. Его проверяют на нервы. Он не дёргался. Сидел, смотрел на портрет на стене, ждал.

— Здесь, — наконец сказал Смотритель, не оборачиваясь, — все что-то потеряли. Жизнь. Совесть. Человеческий облик. Ты потерял память. Это и много, и мало. Много — потому что без памяти ты не опасен. Мало — потому что без памяти ты бесполезен.

— Я могу быть полезным, — сказал Андрей.

— Чем?

— Работой. Тем, что умею.

Смотритель резко повернулся. Глаза сузились, лицо стало хищным.

— А что ты умеешь, Андрей? Драться? Убивать? Здесь каждый второй умеет убивать. Вопрос не в умении. Вопрос в том, ради чего. Ради чего ты готов убивать?

Андрей задумался. Не потому что не знал ответа — а потому что ответ был страшен в своей простоте.

— Ради выживания, — сказал он. — Сейчас — ради выживания. Потом — посмотрим.

Смотритель усмехнулся. Первый раз за разговор. Усмешка вышла кривая, неприятная, как трещина на льду.

— Честно. Это хорошо. Я люблю честных. Они предсказуемы. — Он вернулся за стол, сел, сложил пальцы домиком. — У меня к тебе предложение, Андрей. Ты остаёшься здесь. Живёшь, ешь, спишь. Взамен работаешь. Работу даст Циркуль. Он мой человек, хоть и думает, что свой. Будешь выполнять приказы — выживешь. Нет — сгниешь в тоннеле. Всё просто.

— А если я захочу уйти?

— Уйти? — Смотритель поднял бровь. — Куда? Наверх? С пустой головой, без документов, без денег? Ты даже не знаешь, кто ты. В лучшем случае закончишь в психушке. В худшем — в морге. Здесь у тебя есть шанс. Маленький, но есть.

— И что я должен делать?

— Пока — ничего. Привыкай. Смотри. Слушай. Запоминай. Через неделю Циркуль даст первое задание. — Смотритель помолчал, вглядываясь в Андрея, как в стекло. — А пока — иди. И запомни, Андрей. Я всё вижу. Всех. Всегда. Если ты врёшь — я узнаю. Если ты что-то скрываешь — я узнаю. Если ты против меня — я узнаю раньше, чем ты сам решишь.

Андрей встал. Коснулся рукой груди — легкий поклон, не ниже.

— Я не враг, — сказал он. — Я просто человек, который хочет жить.

— Посмотрим, — ответил Смотритель и отвернулся к картам, показывая, что аудиенция окончена.

Фрол ждал в коридоре. Молча повёл обратно. Только когда они вышли на платформу, спросил:

— Ну?

— Жить буду, — сказал Андрей. — Пока.

— Это уже много, — кивнул Фрол. — Здесь и это — много.

Они вернулись к костру. Андрей сел, протянул руки к огню. Пальцы грелись медленно, с неохотой — как будто холод въелся в кости.

В голове крутился один образ. Портрет на стене. Молодой прокурор с жёстким взглядом. И старик, сидящий под этим портретом.

Он был прокурором, — подумал Андрей. — Теперь он криминальный авторитет. Что случилось? Почему он здесь? Почему он не на свободе?

И главное, — какое отношение ко всему этому имею я?

Ответов не было. Но появилось новое чувство.

Не страх. Не надежда.

Азарт.

Азарт охотника, который вышел на след. Ещё не знает, чей след — зверя или другого охотника. Но знает — это след. И он приведёт к чему-то важному.

Андрей улыбнулся.

— Что лыбишься? — спросил Фрол, косясь на него.

— Солнце вспомнил, — ответил Андрей. — Тёплое. Настоящее.

Фрол перекрестился.

— Ты, парень, того. Того. Не сходи с ума. У нас тут каждый второй того. А ты пока — ничего. Побудь ничего подольше.

Андрей кивнул и уставился на огонь.

Впервые за два дня он почувствовал, что жив не просто телом. Жив чем-то ещё.

Целью.

Смутной, далёкой, непонятной — но целью.

И это было важнее любого золота.

Глава 3. Чужие среди своих

Первые три дня в анклаве превратились в серую однородную массу, где прошлое не имело значения, а будущее умещалось в промежуток между завтраком и ужином. Андрей привыкал. Или делал вид, что привыкает.

Он научился просыпаться от гула вентиляции, есть кашу без соли, пить чай с привкусом мазута и не морщиться. Научился не обращать внимания на запахи — кислый пот, прелая солома, карболка. Научился ходить по платформе так, чтобы не наступать на спящих, не задевать локтями чужое пространство, не привлекать лишнего внимания.

Но внимание всё равно привлекалось.

— Новенький идёт, — шептались за спиной. — Смотри, как ступает. Не шаркает. Тихо. Волк, наверное. Или мент.

— Какой мент? Менты наверху, в тепле. А это — оборотень.

— Смотритель его не тронул. Значит, нужный.

— Все мы нужные. Пока.

Андрей делал вид, что не слышит. Шёл к своей лежанке у костра, садился, смотрел на огонь. Огонь был единственным, что не требовало объяснений. Просто горел. Просто давал тепло. Просто жил своей жизнью, независимой от людей и их интриг.

На четвёртый день за ним пришёл Циркуль.

— Одевайся, — сказал он, бросив на нары свёрток. — Работа есть.

Андрей развернул — чёрная куртка, почти новая, плотные штаны, берцы. Не его размер — великоваты, но носить можно.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Отработаешь.

Они вышли через боковой тоннель — тот, который Андрей ещё не видел. Узкий, низкий, с капающей с потолка водой. Идти пришлось, согнувшись, в три погибели. Циркуль шёл впереди, не оглядываясь, его мощная фигура загораживала слабый свет налобного фонаря.

— Куда идём? — спросил Андрей.

— Наверх.

— Наверх — это куда?

— В город. За вещами.

Через пятнадцать минут они вылезли через люк в заброшенном подвале. Пахло мышами, плесенью и свободой — тем странным, сладковатым запахом воздуха, который бывает только на поверхности. Андрей замер на мгновение, закрыл глаза, вдохнул полной грудью.

Ветер. Настоящий ветер. Не вентиляция.

— Отвык? — усмехнулся Циркуль.

— Нет. Вспомнил.

— Что?

— Что я дышал этим раньше.

Они вышли во двор. Пустырь, заваленный строительным мусором, забор, гаражи. Раннее утро, город ещё не проснулся. Андрей огляделся — высотки на горизонте, трубы ТЭЦ, чайки над свалкой. Место казалось смутно знакомым. Не детали — общее ощущение. Будто он здесь уже был. И не раз.

— Не зависай, — бросил Циркуль. — Идём.

Они пересекли пустырь, перелезли через забор, вышли к гаражному кооперативу. Циркуль достал ключ, открыл один из гаражей. Внутри — старенькая «Нива», ободранная, но на ходу. В багажнике — коробки.

— Что это? — спросил Андрей.

— Лекарства. Антибиотики, обезболивающие, перевязочные материалы. Смотритель их достал. Надо перевезти вниз.

— Почему я?

— Потому что я сказал.

Они грузили коробки молча. Андрей работал быстро, без лишних движений — поднимал, переносил, укладывал. Тело работало как механизм, чётко и слаженно. Циркуль наблюдал.

— Ты это делал раньше, — сказал он, когда они закончили.

— Что именно?

— Грузчиком не был. Слишком аккуратно. Слишком тихо. Ты военный. Или из охраны. Кто учил?

— Не помню.

— Врёшь.

Андрей поднял на него глаза.

— Зачем мне врать? Я ничего не знаю о себе. Совсем. Если ты можешь сказать мне, кто я — скажи. Буду благодарен.

Циркуль помолчал. В его ледяных глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Но только на секунду.

— Ладно. Верю. Пока. — Он захлопнул багажник. — Погнали обратно. Ты поведешь.

— Я?

— Ты слышал.

Андрей сел за руль. Руки легли на баранку привычно, без колебаний. Ноги нашли педали. Он повернул ключ — двигатель завёлся с пол-оборота.

И в этот момент пришло воспоминание.

Не картинка — ощущение. Скорость. Темнота. Кто-то рядом, тяжело дышит. Фары выхватывают из темноты рельсы. Много рельсов. И запах — железо, масло, страховой пот.

Андрей тряхнул головой. Видение исчезло.

— Ты в порядке? — спросил Циркуль.

— Да. Всё нормально.

Он выехал со двора. Ехал молча, сосредоточенно, не нарушая правил. Циркуль смотрел на дорогу, потом на него, потом снова на дорогу.

— Ты водишь лучше меня, — сказал он. — Профессионально.

— Может быть.

— Кто же ты такой?

Андрей не ответил. Он и сам хотел бы знать.

Они вернулись в подземелье через другой вход — техническую дверь у старых путей. Коробки перетаскали в склад, который находился рядом с платформой. Циркуль расписался в какой-то бумажке, сунул её в карман.

— Всё, — сказал он. — Сегодня свободен. Завтра в шесть утра быть здесь же. Будешь учиться.

— Чему?

— Драться. Настоящему бою. Не тому, что ты показывал в первую ночь.

— А что я показывал?

— Рефлексы. А нужна техника. Технику ты забыл. Тело помнит, но голова не управляет. Будем возвращать.

Андрей кивнул. Уходить не хотелось — внутри зудело желание спросить. Спросить про Смотрителя, про золото, про тот поезд, который пропал десять лет назад. Но он сдержался.

Вопросы — роскошь. Особенно здесь.

Ночью он опять не спал.

Сидел у костра, смотрел на угли, слушал, как дышат спящие люди. Где-то в глубине тоннеля застонала женщина — тихо, надрывно. Ей не приснился сон. Ей снилась жизнь.

— Не спится? — спросила Вера, подходя сзади. Она, как всегда, появлялась бесшумно, словно тень.

— Не спится.

— Мысли?

— Мысли.

Она села рядом, протянула кружку. Андрей взял — чай, тёплый, сладкий. Спасибо не сказал. Она и не ждала.

— Сегодня ты был наверху, — сказала Вера. Это не было вопросом.

— Да.

— Что чувствовал?

— Ветер.

— Ещё?

— Запах. Свободы.

— Свобода пахнет не так, как ты думаешь, — она усмехнулась в темноту. — Свобода пахнет страхом. Страхом перед неизвестностью. Когда у тебя ничего нет, свобода — это проклятие. А когда есть что терять — роскошь.

— А у тебя есть что терять?

Вера помолчала. Долго. Так долго, что Андрей подумал — не ответит.

— Было, — наконец сказала она. — Потеряла. Теперь нечего.

— Как ты здесь оказалась?

— Как все. Сверху упала. — Она встала. — Спи, Андрей. Завтра тяжелый день. Циркуль будет тебя мучить.

Она ушла. Андрей допил чай, поставил кружку на бетонный пол. Лёг, закрыл глаза.

И сквозь дремоту услышал шаги. Тяжёлые, уверенные, не похожие на шаги бродяг.

Он не открывал глаз. Дышал ровно, как спящий. Шаги приблизились, остановились у самой лежанки. Кто-то склонился над ним — Андрей почувствовал дыхание, тёплое, с запахом дешёвого табака.

— Спи, мент, — прошептал голос. Мужской, незнакомый. — Спи пока. Проснёшься — пожалеешь.

Шаги удалились.

Андрей открыл глаза. Сердце колотилось ровно, как метроном. Он не спал. Он ждал.

И дождался.

Мент, — подумал он. — Они считают, что я из полиции. Или из ФСБ. Или из прокуратуры. Почему?

Что во мне такого, что выдаёт военного, но не простого?

Он провёл рукой по лицу, по щетине, по шраму на скуле — старый, белый, едва заметный. Шрам от ножа. Или от осколка. Тело помнило боль — он не помнил.

Завтра, — подумал он. — Завтра Циркуль будет учить меня драться. Посмотрим, чему он учит. И что я на самом деле забыл.

Утро началось с побудки.

Циркуль не пришёл — за Андреем явился его помощник, коротко стриженный парень по кличке Штырь. Молчаливый, злой, с глазами-щёлочками. Он кивнул Андрею, развернулся и пошёл. Андрей — за ним.

Они спустились ниже. Глубже, чем был Андрей когда-либо. Тоннель становился всё уже, потолок опускался, воздух густел, наполняясь запахом сырой земли и старого бетона.

— Стой, — сказал Штырь у железной двери. — Жди.

Он постучал — три удара, пауза, два. Тот же код, что и у кабинета Смотрителя.

Дверь открылась.

За ней оказался зал. Старый бомбоубежище — судя по рёбрам на потолке и гермодверям по бокам. В центре — импровизированный ринг. Верёвки из кабеля, пол из матрасов, набитых поролоном.

На ринге стоял Циркуль. Без куртки, в одной майке. Андрей впервые видел его тело — мускулистое, покрытое шрамами, с татуировками на руках и груди. Тюремные? Армейские? Андрей не мог разобрать в тусклом свете.

— Заходи, — сказал Циркуль. — Раздевайся до пояса.

Андрей снял куртку, майку. Циркуль осмотрел его — медленно, внимательно, как осматривают лошадь перед покупкой.

— Хорошее тело, — сказал он. — Но запущенное. Мышцы есть, но тонус слабый. Восстанавливать надо.

— Я не просил быть твоим учеником.

— А кто тебя спрашивал? — Циркуль шагнул вперёд, встал в стойку. Руки подняты, вес на передней ноге. Бокс. Классический, с небольшими отклонениями. — Давай. Покажи, что помнишь.

Андрей поднял руки. Стойка пришла сама собой — левая нога вперёд, правая сзади, кулаки у лица. Не боксёрская — универсальная. Армейский рукопашный бой.

Циркуль усмехнулся.

— Начинаем.

Он атаковал первым. Серия — джеб, кросс, апперкот. Андрей ушёл в сторону, блокировал левой, пропустил удар по корпусу — больно, но терпимо. Ответил — коротко, в голову. Циркуль отклонился. Слишком легко. Словно знал, куда будет удар.

Они обменялись ещё несколькими сериями. Циркуль бил жёстко, профессионально, без жалости. Андрей защищался — иногда успешно, иногда нет. Его тело помнило приёмы, но голова не успевала за ними. Рефлексы включались с задержкой. Доля секунды — и удар уже в челюсти.