Журнал «Юность» №04/2026

Журнал «Юность» № 04/2026

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Четыре непальских поэта

Лакшмипрасада Девкоту называют мастером поэзии, и дело не только в удивительном феномене – сплаве традиционной поэзии Индии, ее мифологии с западноевропейским инструментарием. Писавшие столетие назад, поэты того времени, часто и самой жизнью, свидетельствуют о благородстве самого поэтического призвания – свободе самовыражения, свободе от повседневности и обретенном таким образом пророческом даре.

Поэт – не от мира сего, он сходит с ума, чтобы говорить истину с улыбкой; он показывает нам человеческую природу, потенциально скрытую в каждом из нас. Прекрасная опасность поэзии – понимание ежеминутного выбора открывателя, удивительная новизна – в противовес рутине. Это свободный ум, или, на языке обыденном, – сумасшествие. Однако именно такое творческое горение позволяет поэту видеть голоса, слышать картины, вкушать запахи, различать в камне цветок и говорить с предметами на иностранном языке…

Но вспомним гофмановского Ансельма, обнимающего куст бузины, и нам понятнее будут герои Девкоты, жизнь которого состояла из взлетов и падений. Будущий основоположник литературы романтизма родился в Катманду на праздник Пуджа Лакшми, 13 ноября 1909 года. Отец, знаток санскрита и фольклора, оказывает на него важное влияние, а сам Девкота учится на юриста.

Он занимается переводами (переводит на непальский «Гамлета» Шекспира), увлекается «Озерной школой» (Вордсворт и Кольридж), его поздние стихи – основа для появления так называемой поэзии природы, где, помимо идиллии, воспевает бури (общественные волнения как целостное проявление природы).

Девкота отходит от санскритской традиции и создает на основе песни-баллады поэму на непальском «Муна и Мадан». Также, нарушая традицию, Девкота пишет о нищих (параллель с Вордсвортом), утверждая, что божественное можно найти в каждом человеке. Одновременно он с опорой на санскритскую пьесу Калидасы работает над эпической поэмой «Шакунтала». Фактически Девкота создает современный литературный непальский язык.

Страдая от нервных срывов после смерти родителей и двухмесячной дочери, Девкота проходит курс психотерапии в клинике Ранчи. Результатом почти полугодового пребывания там становится, возможно, лучшее из написанного – верлибр «Безумец», а самого автора именуют сегодня Махакави, или Великий поэт.

Девкота не был приверженцем какой-либо партии, но редактировал оппозиционное издание, за что лишился имущества. После революции 1951 года Девкота – член Непальского консультативного совета, а в 1957 году даже становится министром просвещения.

Лакшмипрасад Девкота умирает на берегу реки Багмати в возрасте 49 лет. Он был заядлым курильщиком.

Манджу Канчули родилась в 1951 году в семье непальского драматурга Бхима Нидхи Тивари. Мать поэта – дипломированный художник. Сама семейная атмосфера и литературное окружение способствуют развитию таланта, а последующее образование (Канчули изучает английский и психологию, работает клиническим терапевтом) дает богатый материал для творчества. Манджу Канчули – автор нескольких книг стихов и прозы (первая публикация состоялась в 1995 году). Произведения переводятся на иностранные языки. Пожалуй, главный мотив стихов – положение женщины в обществе и сопряженные с этим трудности. Осуждая тех, кто рассматривает женщин как добычу, Канчули анализирует психологию виктимизатора вместе с самим механизмом таких жертвоприношений. Манджу Канчули охотно цитирует традиционные тексты, не отягощая свои стихи туманными культурными аллюзиями. Ей куда ближе негромкое, но ясное нравоучение, за которым стоит возмущение, сопереживание и сострадание.

Мукул Дахал – поэт, переводчик и редактор. Родился в 1969 году, вырос и получил образование в Непале. В дальнейшем переезжает в Абердин (Шотландия), где продолжает учебу и занимается творчеством. Редактирует литературный ежеквартальный журнал Pen Himalaya, в котором публикуются стихи, короткие рассказы и интервью. Автор сборника стихов на непальском языке. Стихи Мукула Дахала публиковались в литературных журналах в стране и за рубежом.

Авая Шреста – поэт, прозаик, колумнист. Родился в 1972 году в Непале (район Бхактапур). Получил степень бакалавра в области социологии и политических наук в Университете Трибхуван. Известен своими провокационными, бунтарскими, нонконформистскими стихами. Среди его многочисленных наград и признаний – премия Балкумари Рисал в области журналистики, премия «Гарима» за лучшую прозу (2012), премия «Лучшее произведение» в журнале Prahari Bi-monthly (2008), премия Непальской академии за лучший рассказ (2004) и почетная награда еженедельника Dristi за ведение колонки (2008). Благодаря опыту работы журналистом и редактором в различных национальных ежедневных изданиях Непала его колонка «Сатьякура» пользовалась популярностью среди непальских читателей. Он является главным редактором журнала Kavita – поэтического ежеквартальника, издаваемого Непальской академией.

Переводчики выражают признательность нашему коллеге из Непала, поэту, драматургу и художнику Суману Похрелу за неоценимую помощь в подготовке материала.

Герман Власов

Лакшмипрасад Девкота (Махакави)

Безумный

1Да, мой друг, – я сошел ума!Такова моя участь.2Я вижу голоса!Я слышу видения!Запахи я пробую на вкус!Я прикасаюсь к тому, что легче неба.К вещам,Чье существование отрицают,К формам, о которых мир знать ничего не знает.Я вижу в камне – цветок!Когда в лунном светеНа мягких, скользких от воды камнях,У самой кромки водыНебесная ведьмаМне улыбается —Разворачиваясь, трепеща, мерцая,Пульсируя, как обезумевший немой, —Вздымается нечтоПодобное цветку – цветку лунного жаворонка.Я говорю с ними так, как они говорят со мной,Говорю на их языке, мой друг!На языке, какой нельзя ни записать, ни напечатать, ни высказать;Ты говоришь – а тебя не поймут,Ты шепчешь – а тебя не слышат.На берегах Ганга, залитых лунным светом,Рябью расходится язык, на каком они говорят.Мой друг! Волнистой рябью!Да, мой друг, – я сошел ума!Такова моя участь.3Ты умен, остер на язык!Твои правила математики верны и действуют безотказно,А по моим расчетам, если вычесть единицу из единицы —Все равно будет единица!Ты в ладу со своими пятью чувствами, А я – шестым!У тебя есть ум, мой друг!У меня есть сердце.Для тебя роза – всего лишь роза.Для меня она – Елена и Па́дмини[1].Ты – сама строгость прозы;Я – текучесть поэзии.Я таю, когда ты леденеешь,Я мрачнею, когда ты ясен,И обратное – также справедливо!Твой мир тверд.Мой состоит из пара!Твой – плотен, а мой – прозрачен.Ты утверждаешь, что камни – объекты,Твердая почва – твоя реальность.Я тянусь к мечте так же,как ты постигаешь холодную истину монеты с надписью по кругу!Моя острота подобна шипам, мой друг!Твоя – из золота и брильянтов!Холмы для тебя немы,По мне они – само красноречие.Да, мой друг.Я свободен в своем опьянении,Такова моя участь.4Прохладным месяцем Магхом[2]Я сидел, согреваясь первыми лучами звезды,И мир прозвал меня бродягой!Когда, вернувшись из Бхасмасура[3],Я просидел неделю, уставясь в одну точку, —Он одержим духами! – сказали они.Когда я проплакал три дня,Заметив первые снежинкиНа волосах прекрасной женщины;Когда милосердие Будды тронуло мою душу —Меня объявили сумасшедшим!Когда увидели, как я танцую,Услышав первую кукушку весной, —Надо мной потешались, как над безумцем!Одинокое новолуние меня душило,Я вскочил, корчась от боли, предчувствуя погибель.И тогда умники надели на меня колодки!Однажды, стоило мне начать подпевать буре, —Мудрецы свезли меня в Ранчи*!Однажды, когда я лежал ничком, думая, что умер, —Один друг сильно меня ущипнул и сказал:«Сумасшедший, твоя плоть еще не умерла!»И такое случалось со мною из года в год.Я живу, как безумец, мой друг!Такова моя участь.5Вино набоба обозвал я кровью,Соседку-блудницу – бездыханным трупом!А самого правителя – нищим!Я ругал Александра!Я поносил святых!Зато я превознес тишайших на мосту хвалыДо седьмого неба,Ибо твои ученые умы – непроходимые тупицы!Твой рай – мой ад!Твое золото – мое пятно!Твоя набожность – мой порок!Там, где ты считаешь себя гением,Я нахожу тебя полным тупицей!Твой взлет для меня – падение, —Так извратили мерило наших ценностей,Мой друг!Весь твой мир для меня – не больше пряди волос.Да, мой друг!Я весь во власти Луны,Да, я во власти Луны.Такова моя участь.6Я вижу слепцов, вижу мировых лидеров.Вижу аскетов в пещерах, вижу беглецов.Вижу, как люди взбираются на бутафорские сцены —Мрачная клоунада!В проигравшем я вижу – победителя!В прогрессе я вижу – регресс!Может, у меня испортилось зрениеИли я просто спятил?Да, мой друг, я просто спятил!Смотри, как бесстыжие лидеры,Будто шлюхи,Отплясывают голыми.Смотри, как трещит под нимиХребет прав человека!Когда гнусная ложь,Оттиснутая на газетной бумаге шрифтом с воробьиную голову,Бросает вызов моей мудрости, герою внутри меня, —Щеки мои пылают —Красные от гнева, мой друг!Красные – как горящие угли!Когда безгласные людиПьют черную отраву —Они глотают ее ушами,Думая, что это нектар,Прямо у меня на глазах, мой друг! —Тогда волосы мои встают дыбом —Как у ядовитой Горгоны!Локон за локоном!Когда я вижу тигра,Готового растерзать оленя, мой друг,Или вижу, как большая рыба пожирает меньшую, —Тогда неукротимая мощь духа Дадхичи[4],Пронизывая хрупкие мои кости,Хочет зарычать, мой друг,Как в оный день, когда с небес ударила молния.Когда один человек не видит человеческое в другом, мой друг,Мои челюсти – все тридцать два зуба – скрежещут —Обе челюсти дрожат!Так скрежещут зубы Бхимасены[5]!Зубы мои скрежещут – как у Бхимасены – в ярости.И тогда,Закатывая огненно-красные от гнева глаза,Я, подобно бушующему пламени,Глазею на этот человеческий мир нелюдей, мой друг!Внутренности мои рвутся на части —Разъять! Растоптать! Разрушить!Ярость бури – мое дыхание,Лицо мое искажено,А мой мозг, мой друг,Становится лесным пожаром!Всепожирающим пламенем!Я безумен, мой друг! Безумен!Я готов проглотить весь мир целиком.Да, мой друг!Я и есть та прекрасная лунная птица.Нежная и жестокая – разрушитель безобразного.Птица, похитившая небесный огонь,Дитя бури,Ревущего вулкана,Носительница дикого духа!Да, мой друг!Я – сумасшедший, я сошел с ума.Такова моя участь.Перевод Германа Власова

Манджу Канчули

Расстояние

Вместе, но врозь,ноги движутся параллельно по зеленому ковру.Эти жесты! Синхронные, оживленные,как если бы…Насколько же лучше было в начале:ничто не могло сломить меня,ничто не ранило, нигде не саднило!А прямо сейчас – вечер, чашка чая в руке.Глоток, сосредоточенный взгляд.Случайная улыбка.Рядом, в паре сантиметров.Вокруг двери: закрыты, открыты, полуоткрыты, полузакрыты.Ужин в десять, тусклый свет, скатерть,два столав двух разных домах,и расстояние в километры.Наутро черепа встречаются,жесты вогнутые, раздраженные!Тело громогласно ревет: «Доброе утро!»Сердца, их удары – скорее «коллеги».Соединенные полушария отдаляются.Перевод Анны Шараповой

Мукул Дахал

Окно

Окно в моей комнате открыто.Оно не закрывается.Трава на лугу открывает его;вижу, как тонкие ее рукидергают щеколду.Ручей тянет руки,чтобы открыть окно;вижу, как влажные его рукиизгибаются, когда тянут за край.Мокрые камешки с песчаного днарассыпаны на полу.Они манят меня к себе,и я начинаю играть.Они отодвигают угол шкафа,чтобы освободить себе место.Манговое дерево, стоящее на горбатой земле в поле,открывает окно.Ветра порыв сотрясает ветви,и листья падают на пол.Листья приносят запах далекого прошлого.Я играю с ними.Из открытого окна я вижу горизонт,низко нависший над рисовой мельницей.Прерывистый шум мельницыперемежается со звуками дамаха и дхоли[6].Голос бабушки оживает,сплетаясь с их отзвуками.Белье, вывешенное сохнуть на дворе,развевается под ветром.Как ни старался я закрыть окно —оно распахнуто настежь.Перевод Германа Власова

Авая Шреста

Сомнение

Сомневайся в прекрасном —в коллажах,состоящих из множества облаков,в красоте сомневайся,в самой сути существования —в изменчивых красках роскошных озери в снеге, облачными заплаткамиоседающем на твоих ладонях.Сомневайся в шумливых новостях,приходящих из телевиденья и газет,сомневайся стихам, безупречно цветущим,помыслам интеллигентным,премьер-министра речи,высказанной от имени сограждан.В историях сладкоречивыхсомневайся,рассказанных учителем почтенным,повествованию великих летописцево всепонятных ценностях земли.Сомневайсяв привязанности к истине Юдхиштхиры[7] —она исчезнет, вытает, как снег;и в храбрости Арджуны[8] сомневайся,что, словно небосвод, недостижима.И в страшной клятве Бхишмы[9]сомневайся,и в подлости Дуриодханы[10],в былинных текстахВеды и пуран[11].Маркс, Ганди и Сократ,Фрейд, Дарвин и Эйнштейн —твои попутчики.Махабхарата, Библия Святая и Рамаяна,Дхаммапада, Трипитака[12]и Коран – все эти истины не непреложны:ни Брахма не реален,ни мир не лживый. СомневайсяХристу и Вишну, Махешваре[13],Мухаммеду, Шри Рамеи Будде самому,который весь – ученье о сомненье.Никто в многообразном этом мирене помещенвне круга всех сомнений.Сомневайсяи этим поэтическим строкам,провозгласившим божество сомненья.Вот так же неустанноя сомневаюсь в совести своей —так почва проверяет всякий развсе семена, посеянные в ней.

Свидетель истины

Отныне даже истина,чтоб достоверной быть,должна иметь свидетеля.А также солнцу, небу и луне,чтоб подтвердить свое существование,необходим свидетель.Когда свет солнца сходит с горизонта,то многие в стремленье отыскатьпригодные окрестности для жизнистирают след от собственных шагов.Теперь одна поэзия не в силахиз человека сотворить поэта.Чтоб быть поэтом,чтобы быть певцом,и даже чтобы человеком быть —необходим свидетель, очевидец.Значенье истины свидетель исказил,меняя правды цвет.Свидетель – вот сама причина,из-за которой истина в темнице.Теперь настало время превращенья,где истина, как носовой платок,хранится у свидетеля в кармане.

Первооснова

Я не смыкаю глаз ни на минуту,чтоб нежности источник не исчез.Как драгоценный стих,как ветхое любовное письмо в моем бумажнике,павлинье многоцветное перо,припрятанное в книге меж страниц,я сердцем охраняю закуток.Я жду тебя всего лишь для того,чтобы однаждывернуть его назад.Перевод Жанны Сизовой

Константин Матросов

Родился в 1987 году в селе Марьинском Костромской области. Окончил три курса филфака. Публиковался в журналах «Новый мир», «Prosōdia», «Интерпоэзия», «Homo Legens», «Пироскаф» и др. Неоднократно входил в лонг-лист премии «Лицей» и в шорт-лист Волошинского конкурса. Живет и работает в Костроме. В «Юности» публикуется впервые.

Шелухи́

ВОЗВРАЩЕНИЕВесна. Но ночью как бы напоследокЗима морозит почву. И по лужамМне весело бродить: их лед алмазныйКак в дальнем детстве исторгает хрустПод сапогом. Однако остальноеТут до неузнаваемости полнойПочти неумолимо изменилось.Конечно, целый Ленин (а не бюст)Стоит все так же у старинной школы.Но школа нынче – дом для престарелых.Учительский в четыре дома хуторВ три четверти, по крайней мере, пуст.Уехал житель и приехал дачник.Лишь я один хожу здесь – неудачник.Но фауну моих воспоминанийЗабвения уничтожает дуст.Здесь мы сушили сено. Здесь сиделиУ жаркого костра. Здесь с другом в салкиИграли. В страхе пятятся неделиПередо мной, что помнит каждый кустИ каждый дом. И как я или дрался,Или играл в футбол на желтом поле,Или как я под деревом касалсяУстами в первый раз девичьих уст.Теперь во всех домах другие окна.Мороз уже свой сад не разобьет в них,И не увидишь ты деревьев Марса,И за стеклом реальный сад не густ:Спилили половину слив и яблонь,И выкорчевали малину с корнем.И лишь белокочанная осталасьОт многих видов папиных капуст.Мир упростился: пропадают вещи.Будильник, патефон, троллейбус, плеер.Немыслимый изыск архитектуры —На сельском клубе пожелтевший руст.Мертво в округе. Лишь шумит машинаЗа рощей, лишь скоблит бомбардировщикДневное небо. И парник на грядкеБез пленки, как зарезанный лангуст.Не только времени мне жаль, но мираМне жаль: теперь мы все в другом, конечно,Живем. И занесла трава забвеньяВсе поле – вездесущий борщевик.Там от ворот осталась только штанга,Как меж врагов последний гордый воин.Друг, берегись! – хочу ему я крикнуть.И я кричу, но вам не слышен крик.РУБАШКА

Маше

В платяном шкафу еще осталасьТеплая рубашка от отца —Все, что есть на будущую старостьДля нее теперь от мертвеца.И, когда рубашку надеваю,Становлюсь на время ей отцом.С головой я в ткани пропадаю,Вынырнув потом с чужим лицом,Дышащий подобно водолазу,Возвратившемуся с глубины,На которого упали сразуСвет и горький воздух тишины,К телу своему чужую душуПримеряя, я увижу дочь,Чем законы бытия нарушу,Пусть и не сумев их превозмочь.И она, в объятьях беспокоясь,Потерявшая отца и мать,Счастлива, что может одного изНих как милый призрак обнимать.ШЕЛУХИ́Ночью сядешь в кровати невесть почему,Силуэты размыты и звуки тихи.И сидишь, тыча пальцем куда-то во тьму,Бормоча шелухи, шелухи, шелухи.И немыслимым ужасом обожжена,Приподнимется чуть на дрожащем локте,Оторвавшись от жаркой подушки, жена.Будет долго высматривать их в темноте.Я засну, у нее – не получится спать,Что-то ползает по полу, только вот что?Слишком утло плывет в ночь, как лодка, кровать,Слишком страшно висит у комода пальто.У нее мелким бисером выступит пот,У меня синарена уфтанег углющ,Вишенедешук турана угрунэ нот,Миденец обвивает, как медленный плющ.Шелухи – это то, что неведомо нам.Шелухи – это то, что поймешь лишь во сне.Шелухи – это счет нескончаемым днямБез тебя. Это шепот в ночной тишине.Может быть, это что-то навроде мокриц,С белой шерстью, в полметра примерно длиной,Но с гримасами злых человеческих лицИ стрекочущей церкой в подбрюшье одной.Нет у них ни клыков, ни когтей и ни глаз.Но они за тобой непременно придут.Шелухи – это тени, лишь тени от нас,Шелухи где-то тут, где-то тут, где-то тут.ВЕЩИ В ЧУЛАНЕКакие-то предметы развлеченья —Прыгун, окаменевшее печенье,Спустя года без преувеличеньяИсполнены сакрального значенья.Какой-то мусор, мелочь, безделушки:Солдатики, пластмассовые пушки,Очков давно отломанные дужки,Подъелочного зайца Кости ушки.Слепая парка шьет, но плохо порет.И осенью я поднимаю ворот.Мое решенье вряд ли кто оспорит:В чулане этом я воздвигну город.Поедут по нему автомобили,Наматывая под капотом мили,Смахнут медведи с шерсти тучи пыли,Вы были, потому что вас любили.И задымят в том городе заводы,Соседствуя с явленьями природы.Крестьяне графу повезут подводы,И поплывут по речке пароходы.И диафильмы залистает пальчикИ всем покажет старое кино…Не уходи отсюда, старый мальчик,Мы не были живыми так давно!СВИТОКСоветские оболы:Копейки, пятаки.И старые – со школы —Кассеты и крючки.Две пуговки, клеенка,И между них на днеЦветная фотопленкаПопалась в руки мне.И времени в убытокМне явленный, как есть,Развернут мною свиток,Который не прочесть.Стремительной эскадройБегут в небытиеМгновения и кадрыПоследние ее.Нечетки силуэты,Не видно ни лица.И просятся монетыНа очи мертвеца.И пусть неразличимы (Вот это вроде я),Себя спасти смогли мы,На пленке раздвоя.Вот мама, вот сестренка,Вот папа, дядя, брат.К концу подходит пленка.И вот пустой квадрат.НАСЕЛЕНИЕКогда мой поезд пересек мостыИ наконец я в свой вернулся город,Я вышел на перрон и теплый воротПоднял. И там, в просветах пустотыВетвей увидел, что не стало листьев.Как вор, их ветер до нуля обчистив,Ко мне метнулся. Желтые листы,К ногам моим сметая, полз по коже…И вдруг заметил я: любой прохожий —Один в один – оставленная ты.Асфальт пластался под подошвой плоско.И люди у газетного киоска,И люди в мной покинутом вагонеИ на пересеченном мной перронеИмели все одни твои черты.Как будто здесь живет сто тысяч ты!И дворник, что метет панели, – ты.Старик в сиреневой фланели – ты.И две идущие модели – ты.На самокате пролетели – ты.Повсюду было лишь твое лицо.Тебя я видел в молодом курьере,В соседе, севшем в тапках на крыльцо,В старухе, что запуталась в портьере,В коллегах, в лицах собственной семьи:Везде, где приходилось находиться,Твой нос и губы, и глаза твои,И шрам, и брови, и твои ресницы.Так продолжалось без недели год.И даже в зеркале тебя я видел.Тебя так долго видел я, что вотПочти уже тебя возненавидел.И именно тогда мои черты —И боль была мучительно тупая —Сквозь сотни тысяч вездесущих «ты»Реальностью сквозь праздные мечтыЗашевелились, тихо проступаяВ моем лице. И город в свой режимОбычный потихонечку вернулся.Но для меня стал навсегда чужим.ПРОЩАЛЬНЫЙ НОКТЮРНРаздавленные ягоды рябины,Промокшие в дожде осеннем спины,Фонарный стебель без огня зачах.Подростки в ветре сплющенном, крылаты,Как ангелы, седлая самокаты,Летят во тьму в расстегнутых плащах.Седая осень бродит по проулкамИ в воздухе расширенном и гулкомБросает с веток и метет листву.И это, тучей спрятавшее просинь,Не просто так – очередная осень,А смерть уже моя по существу.Как гонит ветер листья по брусчатке!И как на детской брошенной площадкеПустая одинокая бутыльСтоит! И только ветер на качелиКачается, как призрак, еле-елеИ дремлет, как мастиф, автомобиль.По локти суну руки я в карманыИ завернусь в осенние туманы.Я ничего не помню вообще.Лети ко мне из этой тьмы кромешной,Растрепанный, обугленный и нежныйМой черный ангел в драповом плаще…

Евгения Найдёнышева

Родилась в 1987 году в городе Октябрьске Самарской области. Училась в Балтийской академии туризма и предпринимательства в Санкт-Петербурге. С 2020 года живет в Белграде, Сербия. Программист, редактор IT-статей. В «Юности» публикуется впервые.

Звезды смотрят на мир

Мы повстречались в книжном магазине «Лав и Жабац» – укромном местечке в центре Белграда, где людей объединяет чтение на русском языке. Незадолго до личного знакомства мы узнали друг друга по переписке. Я заметила, что Евгения Найдёнышева публикует зарисовки о Сербии, порой в стихах, но нарочно не читала их. Стало интересно увидеть вживую, как можно подглядывать за поэзией города, еще недавно далекого и чуждого. И два дня напролет мы смотрели Белград вместе. Я повстречала не просто интересного собеседника, а редкого ценителя степенных прогулок. Этот пешеход не берет на карандаш на ходу, а, скорее, делает череду остановок, чтобы расслышать и впитать, как «напевает свою колыбельную Сава», «поет молодежи орава» и «звенит припозднившийся к ночи трамвай». Это обитатель города, который не может оставаться безучастным к жизни улиц, «когда за порогом такие бушуют палитры». Даже не видя стихов, за разговорами я ощутила, что Белград Жени полон жизни и вовсе не замкнут. Ей дорого и ценно, что «в июльскую ночь в небе след молока» различим не только над Сербией. Мне показалось, эти стихи так и вырастают из душевной тяги к перекличкам житейским, словесным – любым, что указывают на родство, разлитое в мире вокруг. Наверное, строка «я здесь живу, я не хочу туристом» не только о Петербурге, она отражает лирическое стремление автора. Оно и помогает не делить окружающее на сегодняшнее и ностальгическое, сербское и русское, а видеть над жизнью звезды, которые тоже смотрят на мир.

Варвара Заборцева* * *У дорчольских домов обветрены лица,Освещают застенчиво их фонари.Зацветает каштан. Засыпает столицаНебольшой, поцелованной солнцем земли.Напевает свою колыбельную Сава,Охраняет от тягостных мыслей Дунай.На знакомом поет молодежи орава,И звенит припозднившийся к ночи трамвай.Звезды смотрят на мир. И семь тысячелетийВ этой точке, в ночи кто-то смотрит в ответ.Есть, пожалуй, древнее места на планете.Несчастливее, кажется, города нет.Спит уже зоопарк: и слоны, и лисицы.Птичий гам прекратился до ранней зари.Все спокойно кругом. Засыпает столицаНебольшой, поцелованной Богом земли.* * *В белградском апрелеТраву нарисуют гуашьюПогуще, поярче – так, словноДобавлены фильтры.Несложно поверитьЛюбым обещаниям счастья,Когда за порогомТакие бушуют палитры.Спят зайчики солнцаНа всех разрисованных стенах.И негде упасть ни ранеткеНа летних террасах.Об этом апреле поетЗдравко Чолич со сцены,Как будто в розеткиВключили все радио разом.На Калемегда́неЗакат нарисован мазками.Случайный турист не поверил:Бывает так ярко?«А здесь так всегда», —Пожимает прохожий плечами,И песня «Април у Београду»Льется над парком.* * *Жили-были красивых и смелых людей племена.Занимались хозяйством, детей потихоньку растили.И давали предметам знакомым вокруг имена —Так удобней, чтоб дети потом ничего не забыли.А затем приключилось такое, что редко когда.Сами люди боялись давать тут оценку явлению.Все вдруг стало меняться: пейзажи, места, берега,И Великим историк назвал это Переселением.Люди были простые тогда, без затей.Собрались и запели в дороге знакомую песню.Понесли с собой скарб немудреный, животных, детей,Сказки, байки, легенды, слова, сочиненные вместе.Часть племен отошла на восток, ну а кто – на юга.Между братьями вдруг оказались другие народы,Расстояния, реки, озера, леса и снега,Звездопады столетий и быстрые вешние воды.Так и жили неблизко, свое сохраняя родство,Разным словом все больше знакомых вещей называя,Отмечая седьмого числа Христа Рождество,И под натиском чисел семейное сходство теряя.Но в июльскую ночь, в небе след молока различив,«Млечный путь» назовет его Маша из Новосибирска.«Млечни пут», – скажет Милош, что курит в белградской ночи,И над Сербией небо большое наклонится низко.БИДОНВ пестром собранииполузабытых предметов,нужных когда-то,сегодня почти неизвестных,тех, что бываливремени верной приметой,слово «бидон» занимаетособое место.Белый бидон трехлитровый,горох на эмали —верный помощникв хозяйстве и жизни свидетель.Сколько в него насыпаливсего, наливали.Когда прекратили – не знаю.Никто не заметил.В памяти день: ряд бидонови запах молочный,длинная очередь,бабушки сильные руки,гольфы, панамаи новое платье в цветочек —и далеко до потерилюбой и разлуки.* * *Два месяца, как длинный-длинный день.Ползет автобус, сдвоенный гармошкой.А я пешком. Мне здесь ходить не лень.Я здесь живу, как книжка без обложки.Не знаю, кто и в статусе каком,Сворачиваю с Пестеля направо.За мной летит орава облаковИ мыслей ностальгических орава.Они летят. А я себе иду.Я здесь живу, я не хочу туристом.Я вспоминаю город на ходуИ удивляюсь, как же все неблизко.Мне имена обидно забывать,Дворцов, и улиц, и мостов названия.Вот вечер. Снова время погулять.И я пойду до площади Восстания.* * *День расписан по минутам.Опоздать везде рискуя,я пройду своим маршрутомот Дворцовой на Морскую.Сделать вид, что все как раньше —Будто не было разлуки?В сизой мороси летящейГаснут запахи и звуки.Дождь идет от центра к краю,под зонтами прячет лица.Мокнет Малая Морская,а культурная столицана меня не смотрит даже.Ей совсем не нужен зритель.Задержусь у Эрмитажабликом в луже.Здравствуй, Питер.