Феникс полуночи

Хорус

Дверь в наши покои открылась с тихим скрипом, и я увидел её — Элион стояла у огромного, распахнутого настежь окна. Вечерний ветер с багровых равнин Ада трепал её пепельные волосы, словно приглашая в полёт. Её поза, прямая и собранная, говорила об одном: она уже мысленно покинула эти стены. Я успел сделать лишь один стремительный шаг, прежде чем она собралась оттолкнуться от подоконника.

Моя рука схватила её за запястье. И в тот же миг я ощутил всю мощь, что таилась в её, казалось бы, хрупком теле. Удержать её было как попытаться остановить низвергающуюся лавину одной лишь силой воли. Мускулы на её руке напряглись, словно стальные тросы, и я почувствовал, как сквозь ладонь передаётся не просто физическая сила, а сокрушительная, первозданная энергия феникса, та самая, что могла пережить смерть и возродиться из пепла. Она не ослабла — она стала только могущественнее.

«Постой!» — вырвалось у меня, больше рывком, чем словом. Я не отпускал её, уверившись ногами в каменный пол, чувствуя, как подошвы сапог слегка скользят.

«Я только что всё объяснил ей, — начал я, переводя дух, слова вылетали сбивчиво и быстро, как будто я боялся, что она исчезнет, не дослушав. — В самой жёсткой форме. Уверен, она больше не посмеет тебя провоцировать. И меня тоже. В наш дом она больше не придёт, это я ей чётко поставил условие.»

Я сделал паузу, всё ещё удерживая её руку, но уже не с силой, а скорее с мольбой, стараясь, чтобы в моём голосе звучала не оправдывающаяся слабость, а твёрдая уверенность.

«У нас действительно есть совместный проект. Глобальный. И я планирую подключить к нему тебя, как только ты… освоишься в новых реалиях, почувствуешь свои силы. Твоя помощь там будет бесценна, поверь.»

Тут голос мой дрогнул, прорвалась та самая, клокочущая внутри вина.

«Прости… прости, что допустил такое. Я думал, что после нашего разговора она всё поняла с первого раза. Очевидно, я ошибался в её… упрямстве.»

Я наконец осмелился поднять взгляд и встретиться с её глазами. В них не было прежней ледяной царственности. Теперь в её бездонных, знакомых до боли глазах бушевало иное море — в нём плескалась едкая, жгучая обида, клубился холодный гнев, и где-то в самой глубине мерцала рана, которую я нанёс своим невольным допущением. Этот взгляд резанул меня острее любого клинка.

«Что мне сделать? — спросил я, и мой шёпот был почти неслышен над завыванием ветра в окне. — Скажи. Что я могу сделать, чтобы ты меня простила?»

Элион

Я видела его безысходность. Она читалась в каждой напряжённой мышце его лица, в том, как он сжимал моё запястье — не для контроля, а словно пытаясь удержать что-то ускользающее, в тени под его глазами, которые стали глубже за эти сто лет. Он переживал. Не за себя, а за *нас*. За эту хрупкую, едва восстановленную нить между нами, которую утренняя сцена едва не порвала.

Тишина, что повисла после моих холодных слов, длилась вечность. Она гудела в ушах, наполненная всем невысказанным. И ответить словами было невозможно. Слова сейчас были бы ложью, уколом или оправданием. А мне не хотелось ни того, ни другого, ни третьего.

Вместо ответа я спустилась с подоконника. Мои шаги по холодному камню были беззвучны. Я подошла к нему так близко, что наши тела почти соприкасались, и подняла руки. Ладони легли на его щёки, на эту знакомую, шероховатую кожу, нащупав напряжённые скулы. Я вгляделась в его глаза — в эти тёмные, бездонные колодца, где бушевала целая буря, — и потянула его лицо к своему.

Поцелуй не был нежным. Он был жарким, стремительным, почти отчаянным. Это было не просьбой, а утверждением. Моим ответом на всё. Я вложила в него всю свою сдерживаемую ярость, всю боль разлуки, всю дикую, животную радость возвращения и собственнический огонь, который зажгло в моей груди утреннее «милый». Мое дыхание сперва перехватило, а потом оно стало тяжелым и прерывистым, горячим паром, смешивающимся с его дыханием. Внутри всё сжалось, а потом распахнулось жгучим, пульсирующим желанием. Это была не просто страсть. Это было голодное, тысячелетнее требование плоти и души — подтвердить, что он здесь, что он мой, что между нами нет места для призраков или живых, наглых девчонок. Волна жара прокатилась от губ по всему телу, заставляя кожу под бронёй гореть, а сердце биться в диком, первобытном ритме.

Я оторвалась всего на секунду, всего на один короткий, пьянящий вдох, не отводя рук от его лица. Мои глаза искали в его взгляде ответ — не сомнение, не сожаление, а ту же самую, неконтролируемую нужду.

И он ответил.

Ответил не словами. Его руки — сильные, уверенные — схватили меня за бёдра и в один миг подняли в воздух. Я инстинктивно обвила его ногами, а он притянул меня к себе в новый поцелуй. На этот раз в нём не было моей отчаянной дерзости. В нём была вся мощь и нетерпение, копившиеся веками. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявление. Он нёс меня, не разрывая губ, через комнату.

Секунда — и моя спина коснулась прохладных шёлковых простыней нашей кровати. Его вес, желанный и властный, накрыл меня. Броня стала внезапно невыносимой преградой. Руки — его и мои — торопились с ремнями и застёжками, движение сливалось в едином порыве. Кожа касалась кожи, и каждый такой контакт был как удар молнии — ослепительный и очищающий. Я впивалась пальцами в его спину, чувствуя под ними мощные мышцы и шрамы, которые помнила наизусть. Мои крылья, не сдерживаемые более, расправились с тихим шелестом, окутав нас синим сиянием, его чёрные крылья ответили им, создав над нами тёмный, интимный шатёр.

Не было нежности. Была яростная, всепоглощающая встреча двух стихий, слишком долго разлучённых. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждое движение было знаком, молитвой и битвой одновременно. Я тонула в нём, в этом знакомом и новом ритме, отдаваясь волне ощущений, что смывала всю боль, все сомнения, весь холод мира за пределами этой кровати. Это было не просто соитие. Это было возрождение *нас* — на языке, который не нуждался в словах, на языке плоти, огня и абсолютной, безоговорочной принадлежности.

Хорус

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, тревожным стуком в висках. Я боялся. Боялся, что она сейчас сорвется с этого подоконника и исчезнет в багровых сумерках Ада. А найти её… Зная Элион, она могла намеренно забраться в самую гибельную дыру или просто замкнуться в себе, отрезав все связи. Мысль о новой разлуке, пусть даже на день, была невыносима.

Но она поступила иначе. Её взгляд, ещё секунду назад полный бури, сменился на что-то глубокое, выжидающее. Она не улетела. Она спрыгнула с каменного откоса, и её босые ступни бесшумно коснулись пола. Этот простой жест разрядил напряжение, как громоотвод. Вместо бегства — вызов. Вместо слова — действие.

И вот мы на кровати. Ткань моей рубашки и тонкий лён её тренировочного костюма — жалкие преграды. Между нами лежала её боевая кираса, холодная и твёрдая, последний бастион. Я смотрел в её глаза, и в них не осталось ни льда, ни гнева. Они пылали. Пылали той самой страстью, что копилась, тлела и выжигала нас обоих все эти долгие, пустые годы. В них читалось нетерпение, голод и та дикая, животная радость узнавания.

«Не забыла ещё, как это делается?» — прошептал я, и голос мой звучал хрипло от нахлынувших чувств.

Ответом был её вздох, когда мои губы прикоснулись к чувствительной коже у основания шеи. Знакомое место. Она вздрогнула, и её дыхание участилось, стало неровным, прерывистым.

«Вот сейчас и проверим, кто что помнит,» — выдохнула она в ответ, и в её голосе звенел тот самый, задорный вызов, который сводил меня с ума раньше.

Боги, она настоящая. Это не сон, не морок. Она здесь, она дышит, она отвечает мне, — пронеслось в голове вихрем, пока мои пальцы, будто обладая собственной памятью, нащупывали и расстегивали хитрые застежки на её доспехах. Каждый щелчок отдавался в тишине комнаты громче любого заклинания. Кираса отпала, потом наплечники. Под ними оказался простой, плотно облегающий тренировочный костюм из темной ткани, который не скрывал, а подчеркивал каждую линию её тела — упругие бедра, тонкую талию, изгиб спины. Она не была хрупкой. Она была сильной, новой, и от этого желание обладать ею вспыхнуло с новой, неистовой силой.

Дальше был хаос. Нетерпение, копившееся столетие, не оставило места церемониям. Мы срывали с друг друга одежду, не прерывая поцелуя — жадного, соленого от слез, которые мы оба не признавали, глубокого. Ткань рвалась под дрожащими пальцами, пуговицы отлетали, куда-то в темноту. Мы помогали и мешали друг другу, смеясь сквозь поцелуи, задыхаясь. И вот, наконец, кожа к коже. Тепло к теплу. Шрамы, которых не было раньше, и старые, знакомые до боли родинки. Наши руки, грубые и нежные одновременно, заново исследовали карту друг друга — каждый изгиб ребер, каждый позвонок, знакомый рельеф мышц на спине. Напряжение нарастало, гудело в крови, становилось нестерпимым. Слова были лишни. Мы знали. Я знал, чего хочет она — не нежности, а огня, ярости, подтверждения жизни в этом соитии. И она, читая меня как открытую книгу, отвечала тем же.

«Жестко,» — было не сказано, а выдохнуто мной в пространство между нашими ртами, и в этом одном слове был весь вопрос и весь ответ.

В ответ её ноги обвили мои бедра, а пальцы впились в плечи, подтверждая согласие. Я перевернул её с легкой, почти грубой силой, поставил на четвереньки. Вид её спины, выгнутой дугой, упругих ягодиц, смутно мерцающих в полумраке, свел с ума. Я встал сзади, чувствуя, как мой член, твердый как сталь, упирается в её плоть. Она была более чем готова. Когда я провел пальцами между её ног, они встретили горячую, обильную влажность. От моего прикосновения она громко, без стеснения застонала, и её спина прогнулась еще сильнее, приглашая, требуя.

Я вошел резко, одним глубоким, властным толчком. Ощущение было ослепительным. Тесно, жарко, невероятно знакомо и в то же время ново — она была другой, и это сводило с ума. Я схватил её за бедра, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, и начал двигаться. Ритм был яростным, неистовым, без каких-либо ухищрений — только насущная, животная потребность соединиться, запечатлеть этот миг в самом нутре.

Наши дыхание смешалось — ее прерывистые вздохи, мои хриплые выдохи, звук кожей о кожу наполняли комнату самым древним и честным гимном.

Она здесь. Она со мной. Она жива, — стучало в такт бешеному пульсу. Я приподнял её, изменив угол, одной рукой вцепился в прядь её волос, оттягивая голову назад, обнажая шею для поцелуев, другой сжал её грудь, чувствуя, как сосок твердеет у меня под ладонью. Она помогала, отчаянно двигая бедрами навстречу каждому толчку, её стоны становились все громче, отчаяннее.

Я чувствовал, как волна нарастает у основания позвоночника, готовясь захлестнуть с головой. Не желая заканчивать так скоро, я резко вышел, и горячие струи моей семени брызнули на её взмыленную, трепещущую спину. Мы рухнули на матрас рядом, как подкошенные, грудь вздымалась, выравнивая дыхание.

В тишине, нарушаемой только нашим учащенным сердцебиением, я повернул голову. Нашлись силы улыбнуться.

«Ну что, красавица, — прохрипел я, — не разучились мы с тобой этой шалости?»

Она фыркнула, коротко и счастливо, поворачиваясь ко мне. Её глаза сияли усталым, торжествующим блеском.

«Мне кажется, сноровку все-таки подрастеряли», — сказала она, и её голос был низким, хриплым от страсти. — Нужна практика. Много практики.»

Она приподнялась, наклонилась и крепко, влажно поцеловала меня в губы, а затем, ловко соскочив с кровати, скрылась в проеме двери в ванную.

«Меня ждут на арене, — бросила она уже на бегу. — Не скучай. Как вернусь — продолжим с того же места.»

Дверь в душ закрылась. Я лежал, глядя в потолок, чувствуя на коже её тепло, её запах, соль пота и намек на дым феникса. Усталость накрывала волной, но внутри бушевало ликование. Это было не просто примирение. Это было возвращение. И практику, как она сказала, мы обязательно продолжим.

Элион

Мысленная связь с Катариной гудела, как разъярённый шершень. Она обрывала мои попытки сосредоточиться, сыпала угрозами, что вот-вот ворвётся в спальню и лично вытащит меня за сияющие перья. *Всё, я лечу к тебе! * — отрезала я наконец, вырываясь из объятий Хоруса (он провожал меня долгим, тёмным взглядом) и вылетая в огромное окно спальни.

На арене Катарина уже ждала, расхаживая по песку с видом разгневанной кошки.

— Ну наконец-то, — зашипела она, едва я приземлилась. — Уже думала, ты там навсегда застряла в его… объятиях. Что, принцесса, опоздания вошли в моду? Или забыла, как пользоваться крыльями, пока возрождалась?

Я только фыркнула, сбрасывая плащ. Её шутки были грубы, но беззлобны — способ выпустить пар. Разминка заняла пару минут, а потом всё стало серьёзно.

Наш бой с Катариной был не тренировкой, а катарсисом. Она атаковала яростно и беспощадно, вымещая на мне все накопившиеся за столетия фрустрации, а я отражала её удары, превращая синее пламя в щиты и хлысты. Мы кружили по арене, взвихривая песок, в танце, понятном только нам двоим — тем, кто прошёл через смерть и возвращение.

Идиллию нарушил одинокий, демонстративно громкий звук аплодисментов. Мы замерли, прервавшись на полуслове. На трибуне стояла Розалин.

— Красиво, — крикнула она, и в её голосе звенела едкая сладость. — Но для такой, как ты, можно и сильнее. Или это всё, на что ты теперь способна?

Я медленно опустила руки, чувствуя, как закипает кровь.

— Что ты хочешь? Я не намерена выяснять отношения, потому что их нет и не будет, — мой голос прозвучал ледяным, ровным тоном. Я развернулась к скамейке с флягами.

— Что она себе позволяет, Эл? — прошипела мне Катарина.

Я лишь покачала головой, призывая её к спокойствию.

— Думаешь, если затащила сегодня Хоруса в постель, я отступлю? — Розалин не унималась, её голос лился, как мёд, смешанный с ядом.

Катарина резко дернулась, выпустив короткую, яркую вспышку магии в сторону трибуны. Я успела отразить её в последний миг.

— Элион, я убью её! Сейчас же! — закричала Катарина, пытаясь вырваться.

— Остановись. Она этого только и добивается, — я крепко держала её за плечи, впиваясь пальцами в кожу.

Розалин лишь усмехнулась, видя, что ей удалось кого-то вывести. Она спустилась с трибуны и подошла ближе, нагло нарушая личное пространство.

— Ладно, — прошептала она так, что слышала только я. — Если Хоруса не возьму… значит, возьму Бета. Это даже лучше. Молодой, горячий, податливый…

Последняя фраза взорвалась у меня в ушах, как снаряд. Всё, что было натянуто до предела, лопнуло. Она стояла слишком близко.

Моя реакция была молниеносной. Я резко вытянула руку и со всей силы ударила кулаком ей в переносицу. Раздался отвратительный хруст.

— А-аргх! Чёрт! Ты мне нос сломала! — Розалин взвыла, зажимая лицо руками. Кровь хлынула между её пальцев, заливая рот и подбородок.

— Ты можешь делать что угодно, но не трогай моих детей, — прошипела я сквозь стиснутые зубы.

Я уже развернулась, чтобы уйти, когда кожу обожгла волна чужой, яростной энергии. Инстинктивно я резко обернулась, поставив щит. Атака Розалин — грязный, не сфокусированный сгусток магии — с грохотом разбилась о синее сияние.

— Думала, просто уйдешь? Только не от меня! — выкрикнула она, с трудом артикулируя из-за сломанного носа. Её глаза горели безумием и болью.

Я вздохнула, сказав себе под нос: «Вот же, блять, неугомонная». Она, не сдаваясь, начала набрасывать на меня одну вспышку магии за другой. Я стояла, держа щит, ожидая, когда она выдохнется. Но каждая следующая атака была сильнее предыдущей — отчаянная, питаемая унижением и злобой.

В конце концов мне это надоело. По-настоящему надоело. Я закрыла глаза на долю секунды, нашла внутри то ядро холодного огня и отпустила его.

Моё тело охватило ослепительное синее сияние. Формы поплыли, сжались, и через мгновение на арене уже не было демоницы — там был синий феникс, огромный и величественный, с перьями из живого пламени. Я раскрыла клюв и выпустила не атаку, а *вспышку* — сконцентрированный столб сапфирового огня. Она успела вскинуть щит, пытаясь отразить его, но сила удара была чудовищной.

Щит треснул, а потом разлетелся вдребезги. Пламя обожгло её, сожгло одежду до тления, опалило крылья, оставило ужасные ожоги на руках и ногах. От неё потянуло запахом гари и палёной плоти.

Она рухнула на песок, едва дыша, содрогаясь от шока и боли.

— Это я даже усилий не приложила, — прозвучал мой голос, уже в обычном облике. Я прошла мимо неё, не удостоив взглядом. — Ещё раз заикнёшься о моих детях — выжгу дотла и отправлю туда, откуда я сама пришла. В небытие.

После такой «тренировки» от меня несло, как от палёной птицы. Всё, чего я хотела, — это душ и тишина.

Розалин сразу же связалась с Хорусом:

*Хорус! Твоя пернатая психопатка совсем с катушек слетела! Помоги мне добраться до

Глава 6. Разлом

Хорус

День начался с редкого, почти забытого чувства — глубокого, спокойного благополучия. Я был в наших покоях, и никуда не торопился. Солнце Ада (или то, что его заменяло) лилось сквозь витраж, разбрасывая по полу кровавые блики. Работать не хотелось абсолютно. Мир, что рушился и складывался заново последние дни, наконец позволил мне просто быть. Я собирался посвятить это утро себе — может, перечитать старые свитки, может, просто смотреть в окно и наслаждаться тишиной, в которой не было пустоты, потому что она была где-то рядом.

Этот покой длился недолго.

Сначала в уме, как ледяная игла, пронзила мысленная связь с Розалин. Не слова, а всплеск чистой, невыносимой агонии — обжигающая боль, паника, чувство пожирающего кожу пламени. Я вскочил на ноги, сердце ушло в пятки. И в тот же миг в окно, с грохотом разбив верхнюю перекладину, влетела Элион. Она рухнула на пол, откатилась и встала на колени, отряхиваясь. От неё валил густой, едкий дым, одежда была обуглена по краям, а лицо и руки покрыты слоем сажи и пепла. Она кашляла, но в её глазах не было боли — лишь дикое, торжествующее возмущение.

Я сразу всё понял. Арена. Сила феникса. Розалин. Волна ярости и ужаса захлестнула меня, но первым, что прорвалось сквозь ментальный щит, была опять волна боли от Розалин — уже слабеющая, переходящая в шоковое онемение. Приоритеты расставились сами собой.

«Ты не должна была так поступать,» — выпалил я, глядя на Элион. В моём голосе не было вопроса, лишь констатация чудовищного факта. Я не стал ждать ответа, объяснений, оправданий. Рванувшись к окну, я вылетел наружу, даже не оглянувшись, оставив её откашливаться в облаке копоти.

Арена была пустынна и тиха, если не считать шипения остывающего камня в том месте, где песок спекся в чёрное стекло. И в центре этого пятна, на спине, лежала она. Розалин. Её фигура казалась неестественно маленькой и хрупкой. Одежда на ней тлела, волосы обгорели с одной стороны, а кожа… кожа на руках и шее была покрыта страшными, пузырящимися ожогами багрового и чёрного цвета. Она не двигалась. Даже дыхания не было видно. Холодный ужас сжал мне горло.

«Нет, нет, нет…» — бормотал я себе под нос, опускаясь рядом. Осторожно, боясь причинить ещё больше боли, я подхватил её на руки. Она безвольно обвисла, голова запрокинулась. Её вес был ничтожным. Я взмыл в воздух и понёсся к лазарету Академии, прижимая её к груди, чувствуя сквозь ткань жуткое, липкое тепло обожжённой кожи.

Врачи, знакомые с самыми ужасными ранами, встретили меня молча. Они забрали её у меня из рук, уложили на каталку, и сразу же вокруг неё засветились десятки диагностических чар, зашипели мази и эликсиры.

«Уходи — коротко бросил старший, не отрываясь от работы. — Мы справимся. Жизни не угрожает, но кожа… и шок. Уходи. Ты здесь только мешаешь.»

Меня выпроводили за дверь. Я стоял в пустом коридоре, опершись лбом о холодный камень, и впервые за сегодняшний день осознал всю глубину кошмара. Дежавю. Проклятое, циклическое дежавю. Снова я разрываюсь между ними. Снова сначала Розалин, потом Элион. И с каждым витком этой спирали ситуация становится всё хуже, всё опаснее. Это нужно остановить. Сейчас.

Я вернулся в наши покои, уже не летя, а почти падая от тяжести в душе. Элион уже отмылась. Она лежала на широкой кровати в тонком шелковом халате, полураскрытом, мокрые волосы были растрепаны. В её позе не было и тени раскаяния или тревоги. Она смотрела в потолок, и на её лице читалось лишь усталое удовлетворение, как у хищника после удачной охоты.

«Зачем? — спросил я, и мой голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Зачем ты это сделала? Ты же понимала, какая у неё конституция. Ты могла её убить. Ты почти её убила, между прочим.»

Она медленно повернула ко мне голову. Её глаза были чистыми, ясными и абсолютно спокойными. Она не стала оправдываться. Вместо этого она пододвинулась ближе, её пальцы, всё ещё пахнущие дымом и мылом, коснулись моих висков. Лёгкое давление, знакомый ментальный толчок. Я не сопротивлялся.

И хлынули образы. Не как чужое воспоминание, а как прожитый опыт. Я увидел арену с её точки зрения. Услышал голос Розалин, насмешливый и острый. Я почувствовал то, что почувствовала Элион в этот миг — не ревность, а оглушительное, животное оскорбление. Удар по самому святому — по нашей вновь обретённой связи, по её праву быть здесь. И затем — вспышку белого, всепоглощающего гнева. Не просто магию, а выброс чистой, нефильтрованной силы феникса, которую она ещё не научилась сдерживать. Не намерение убить, но и не желание просто испугать. Это был удар на уничтожение того, что её оскорбило.

Связь оборвалась. Я открыл глаза, чувствуя, как у меня стучит в висках. Я потер их ладонями, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

««Я всё увидел», — сказал я на выдохе, голос сдавленный. — Понимаю… понимаю, почему ты вспылила. Её слова… они были за гранью. Она намеренно искала больную точку.»

Я поднял на неё взгляд, и теперь в нём была уже не только ярость, но и мольба.

«Но Эл… ты должна научиться сдерживать эту силу. Иначе в следующий раз ты не просто опалишь, а обратишь в пепел. Ты не можешь решать всё огнём феникса. Да, — добавил я твёрже, — она поступила подло. Отвратительно. Её стоило наказать. Но не смертью. Не калекой. Мы… мы не можем вернуться к временам, где сила решает всё. Мы только что выстроили что-то хрупкое. Не разрушь это.»

Элион

Я слушала Хоруса, кивая головой с видом раскаяния, которое от меня ждали. Но внутри, за каменной маской спокойствия, бушевал ураган. *Вот же сука*, — пронеслось в моих мыслях, острый осколок ярости, направленный не на него, а на ту, что умудрилась влезть между нами даже сейчас. Чувствовала я её присутствие — навязчивое, липкое, как паутина.

И тут в сознании вспыхнула новая связь, тревожная и звонкая.

— *Мама, что ты *натворила*? Я видела Розалин! Что она такого сделала, что ты её так… обожгла? * — голос Биары звучал как смесь ужаса и дикого любопытства.

— *Она провоцировала. И это было ещё просто, предупреждение, что со мной лучше не связываться*, — мысленно парировала я, стараясь, чтобы в мысленном тоне не дрогнула нота сожаления.

Смыв с себя запах дыма, пепла и этой стычки, я вернулась в спальню в лёгкой шёлковой ночнушке. Он уже ждал в постели. Но ждал не так, как раньше. Он сидел, откинувшись на подушки, и был напряжён, как тетива лука. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство, потерянный и тяжёлый. Вид его сжал мне сердце.

*Ну, ничего, ничего*, — думала я, подходя к кровати. — *Он что, думал, попал в сказку? Конечно, ему тяжело, когда его рвут на части. Всё, что ни делается…*

Мысли прервал не мой внутренний голос, а резкий, пронзительный мысленный посыл, который пробился в комнату, как ледяная игла. Это была *её* связь с Хорусом, и я, стоя так близко, уловила её краем сознания.

*Хорус, там срочно нужно отправиться на исследование нового аномального портала в нижних пещерах. Я постараюсь подлететь, как только смогу, восстанавливаю ещё кожу…* — в её «мысленном» голосе сквозила грубая, показная деловитость, призванная скрыть слабость. — *Не мог бы ты сейчас собраться и отправиться? Я пришлю координаты. *

Я видела, как его лицо изменилось. Напряжение сменилось мгновенной боевой готовностью, тревогой. Он резко откинул одеяло и начал собираться с такой поспешностью, которая говорила не просто о долге, а о чём-то большем. Или о ком-то.

— Куда собрался? — спросила я, нарочито лёгким, почти любопытным тоном, садясь на край кровати. — Что за ночная смена такая срочная?