Наташе я нравился, когда мы оба учились в школе, потом, после инцидента, она вроде как стала меня побаиваться, хотя я ничем не выдавал, что отца Ани убил я. Там, конечно, глаза открой пошире, и все увидишь, и Наташа наверняка понимала, что моя просьба забрать Анюту к себе с ночевкой не совпадение и не случайность. Но ментам не сдала, значит, шанс есть: возможно, жалела Аню, и раз встречались как старые знакомые, значит, точно место сочувствию есть.
Снимаю с запястья командирские часы, сую в окошечко приемки под вывеской.
— Отставать стали, — громко объясняю я, — на час где-то. Вы посмотрите, а?
Седая женщина в толстенных очках щурится, разглядывая циферблат.
— Двадцать минут погуляйте, — закрывает форточку, и я боковым зрением замечаю, как Наташа отрывается от журнала и глядит прямо в мою сторону. На мне форма, почти парадка, суды, я, конечно охраняю в другом варианте, но тут выпендрился: белый ворот рубашки затянут петлей галстука, и черный язык прячется под лацканом кителя; брюки со стрелкой, сам все утро утюжил, натянув на диване простынь. Люди в форме вызывают доверие: это не я убил, Наташ, совпало так. Кто бы убийцу на службу взял? Дядя Андрей это. Ты ведь думала о таком исходе, что это мог быть он?
По радио играет «Милая моя далеко» Губина, с соседних торговых мест слышу крики продавщиц, зазывающих покупателей, орут, как чайки на берегу: «Джинсики, недорого», «Свитера, турецкое качество». Ната молчит, просто смотрит глаза в глаза, не отводя взгляда, сглатывает и вдруг дышит часто и рвано. Улыбаюсь уголком самым губ, хмурюсь — и узнаю; делаю вид, что вспомнил.
— Наташка
Она отворачивается резко, утыкается носом в журнал, кончики ушей красные, лицо в розовых пятнах. Ну, Наташа, с такой реакцией в развездку не ходить — все выдаст. Подхожу ближе, беру кассету с прилавка, разглядываю. «Скала» с Николасом Кейджем, классный фильм, я несколько раз смотрел, дома — там, в деревне, — была кассета. Протягиваю Наташе, но она лишь стреляет взглядом в стороны, опустив голову.
— Хорошее кино?
Неловко, что ли, что я по форме стою, а ты вместо учебы в педе на еду пытаешься заработать? Во дурость. Забирает нехотя из рук, кладет на место.
— Нормальное, — выдыхает. — Брать будешь?
Я улыбаюсь ей — и она, наконец-то, мне. Пшеничные волосы рассыпаны по плечам, глаза густо подведены черным, отчего голубая радужка кажется бледной, почти водянистой; губы накрашены яркой малиновой помадой. Не изменилась почти. Приношу чай в двух пластиковых стаканчиках, чтобы не обожгла руки, жирные беляши на тонких салфетках. Сажусь рядом на табурет, разглядываю стопку кассет за спиной. Музыкальные клипы, комедии, ужастики, мультфильмы. Говорим о том, как все сложилось; Наташа рассказывает и про пед, и про тараканов на кухне общаги, и про то, как парни из соседней квартиры взяли кастрюлю и не вернули, и что стипендии не хватило купить другую, а надо и поесть, и одежду взять. Оправдывается, это заметно, но я кладу руку поверх девичьей ладони, глажу большим пальцем косточку на запястье успокаивающе, и у нее опускаются расслаблено плечи, только уши снова алеют, и к шее точно свеклой приложились. Свободной рукой поднимаю стаканчик ко рту, и кипяток обжигает язык, дую немного, чтобы остудить, делаю глоточек; замечаю взгляд на губах, шее. Снимаю фуражку, ерошу «ежик». Да я тоже нормально, — начинаю о себе, — переехали с матерью, на работу приличную взяли, не на стройку какую, подрабатываю, квартиру снял. Простенькая, холостяцкая, не до девушек, сама понимаешь, кручусь, как белка в колесе, а ты, Наташа, во сколько заканчиваешь, можно я тебя до общежития провожу? Можно? Как хорошо. Мама тоже нормально, повысили даже, сейчас начальником отдела стала, каждую субботу к ней хожу на торт с чаем. Из наших только Леху видел, соседи теперь с ним, а так ни с кем из деревни не общаюсь больше. Дима повесился? Да ты что!
Придвигаюсь ближе, почти касаясь жесткой тканью брюк капрона на коленке, и рука сама как-то соскальзывает на бедро. Не отталкивает. Краснеет, как целочка, губы облизывает, забыв про помаду, смотрит в сторону. Ну, чего ты? Вот же я — парень, которого ты добивалась, но не смогла добиться. Недоступный мальчик теперь открыт для предложений.
— Не бойся меня, Наташ, — склоняю голову, шепчу над ушком почти, и волос щекочет нос. — Тогда, с отцом Ани... Совпало так.
— Слушай, не хочу об этом, — она отводит взгляд, кусает беляш, и мясной сок стекает на подбородок. Я стираю его подушечкой, прикладываю палец к губам, облизываю; Наташа перестает жевать, сидит, как бурундучок, с набитыми щеками. Я указательным пальцем давлю на челюсть снизу, заставляя закрыть рот, подмигиваю весело. Не хочешь — не будем.
Забираю часы уже перед закрытием рынка — приходится взглядом заткнуть старушку, когда та пытается мне сказать, что механизм в порядке, — и вместе с Наташей идем до остановки, перепрыгивая через лужи, ступая в мокрый, грязный снег; трясемся в «ПАЗике», сидя плечом к плечу, затем — снова прыжки через лужи до самого крыльца общежития. Обычная пятиэтажка, серый от влаги кирпич, деревянные окна, из форточек на бельевых веревках выброшены кульки с мясом; на первом этаже — фигурные решетки. Летом тут, наверное, красиво: тротуар утонет в зелени, а пока деревья крючат уродливые ветки, и в тусклом свете от фонарей место кажется декорациями к «Ночи страха». Вспоминаем первую пьянку, Наташа заливается смехом, делает «Оп!», пытаясь перескочить через ручей, но как-то неловко валится на меня; я шагаю в воду, подняв ее над потоком за талию, и ее лицо — над моим, в свете фар проезжающей мимо машины вижу слезы в ее глазах.
Смех стихает, губы находят губы.
Не разрывая поцелуя, несу к зданию, ставлю на снег, прижимая спиной к холодной стене общаги, нависаю всей тушей — захочешь сбежать, да не сможешь, — отрываюсь для глотка воздуха и тут же продолжаю целовать: медленно уже, влажно, вылизывая рот так, что слюна остается на щеках и подбородке, можно даже сказать, с жадностью; с показной алчностью; так, что очки съезжают на кончик носа. Наташа стонет в губы, обвивает руками шею.
Кровать в общаге скрипучая до ужаса, железный прут изголовья долбит обшарпанную стену, пока я долблю Наташу. Она стоит на четвереньках, запрокинув голову, и я сжимаю волосы в кулаке, на себя тяну; я опускаю взгляд — мой член исчезает в ней, и толчок вызывает вскрик. Вытягиваю до головки и погружаюсь до шлепка и кольца резинки, падаю грудью на спину, кусаю ушко, умоляю чуть-чуть потише —
мне неприятен голос, я не хочу ни звука, ни пшеничных волос в руке — мне бы огня в ладонях и на носу веснушек, золотой россыпи на плече.
Остаюсь на ночь; прижимаемся друг к другу, и Наташа не успокоится, все целует меня в подбородок, шею, ведет по груди пальцами, царапает ноготками, и по загривку бегут мурашки. Она лежит у меня на плече, и я подушечкой большого лениво глажу ее лопатки, почти засыпаю, вымотанный. Кожа влажная от пота, Наташины волосы липнут к телу, у кровати разбросаны завязанные мешочки презервативов, полные моих детей. Редко-редко проезжает машина, и мрак на миг отступает перед светом фар. С подоконника доносится тиканье будильника, и я дремлю, веки опускаются тяжело; снимаю очки и швыряю к учебникам, на стол у кровати. Наташа шепотом спрашивает про девушек — но осторожно так, как будто не имеет в виду одну-единственную, и я вместо ответа целую пшеничную макушку, сжимаю в объятиях.
— Сказал же — не общаюсь ни с кем оттуда, — сипло проговариваю я и, прикрыв глаза, делаю вид, что сплю, но тут же вздыхаю горько. — Мне фальшивки, которые с мужиком ради бабла, не подходят. — Не светит с ними ничего, но вслух произнес другое. — Мне, как ты, нужна, которая своим трудом все, понимаешь?
К лету Наташа переехала ко мне. Она по-прежнему продавала на рынке кассеты до девяти, а я развозил воду почти до десяти вечера; когда совпадали выходные, болтались по улице, вечером — собирались в общаге у знакомых Наташи или отправлялись на дискотеку в дом культуры. Друзей у Наташи много, и была одна подруга, от которой меня держали подальше, только я все равно знал, что виделись и что про меня трепались. Приехал как-то с бутылем, как всегда, а на меня зыркнули так, будто ледяной водой окатили. Конечно, не только ревность: теперь я парень подружки — и со мной вообще на расстоянии двух метров, так, сухой кивок, взгляд, полный непонимания и разочарования. Ну, Анюта, не все же нам вот так тайком, как ворам над краденым, видеться! А может, я ревность себе придумал.
Осенью я завязал с доставкой воды. Уволился, ведь я образцовый парень, который проводит время со своей девушкой, и вообще показал себя с лучшей стороны, даже ни разу не попросил отвернуться или заткнуться во время секса. Стало меньше гулянок, в выходные валялись на диване, пересматривая «Скалу», или гостили у мамы. Одомашнились, одним словом; в целом быт устроили ладный, почти семейный. Поэтому на Новый год я, как хороший мальчик, заслуживший доверие, был приглашен на елку к Новиковым — у меня аж зубы скрежетнули, когда Наташа это произнесла, хорошо, что не заметила. Девчонки за две недели стали готовиться: Наташа попросила у мамы кастрюльку холодца и тетрадку с рецептами салатов, чтобы поставить на стол что-то кроме селедки под шубой и маринованных грибов. Все посчитали, скинулись; закупились шампанским для девочек и водки для парней, Лехе и Игорю, — как понял, Максим тоже не пил.
Тридцать первого мне поставили дежурство, поэтому приехал я к Новиковым к шести часам; мороз стоял трескучий, губы с холода горели, очки запотели. Дверь открыл Максим — его, видимо, предупредили, что буду именно я, поэтому он без удивления протянул руку для приветствия. Так сказать, предложил перемирие — было и было, ты теперь с Наташей, что старое вспоминать? Только я не забывал. В это же время Наташа кинулась мне на шею, и я, не ответив на рукопожатие, сгреб ее в охапку, прижался ледяной щекой к коже и поднял на Максима глаза: из-за плеча взгляд получился тяжелый, и он, как мне кажется, все понял. С Аней даже не поздоровались — только переглянулись раз, и она покачала головой; я расценил это как запрет смотреть в ее сторону.
Позже приехали Леха с Леной, Игорь, с ним — какая-то девочка, я ее не запомнил даже. Игорь сильно поправился в плохом смысле: расползся в стороны, и, садясь, раскладывал живот по бедрам. Печатка с массивным камнем пережимала указательный, из-за чего палец походил на красную фрикадельку, на рыхлых щеках навсегда отпечатался сытый румянец. Он с видом хозяина мацал свою девчонку, и смотреть на это было неприятно; то по заднице шлепнет, то утянет на колени и схватит грудь. Наташа тут же влажно и взволнованно зашептала, касаясь губами мочки, что отец Игоря теперь — прокурор, и это как будто объяснило все. А я мысленно удивился: получается, собирался обнести прокурорский дом.
Свет гирлянд мерцал, то накрывая тьмой, то лаская светом; гасла и зажигалась звезда на макушке елки, и от нее несло смолой. Из окон шумно хлопали салюты и петарды, кричали поздравления пьяные соседи. Я склонился за бокалом, красная мишура на шее Наташи пощекотала щеку. По телику шел «Голубой огонек», и Буланова выступила со своим хитом «Ледяное сердце». На словах «Ведь я люблю, я так сильно тебя люблю» я не вынес, и, нарушая запрет, все же взглянул на Анюту исподлобья; Максим в это время что-то рассказывал ей на ухо, но она смотрела на меня. Взгляды столкнулись, и Анюта мгновенно отвернулась, побледнев.
Наташа пошла танцевать: рисуя восьмерки бедрами, стала подзывать меня, я поднялся, прижался телом, склонился к лицу, мои руки нащупали тонкие косточки ребер — птичка, а не женщина. Боковым зрением заметил Максима — он пялился не отрываясь. Славно. Как надо. Всякий раз, когда чувствовал его внимание, я пытался реабилитироваться за взгляд в прихожей: чмокал Наташу в висок или макушку, поправлял волосы, приобнимал. Вел себя порядочно, одним словом. Даже тогда, когда Максим с Анютой тоже вышли из-за стола. Заиграла Abba, Happy New Year, красивая, мелодичная, я теперь ненавижу эту песню всей душой. Максим улыбался обаятельно, влюбленными глазами жадно скользил по губам Ани. Она, весело хохотнув, положила ладошки ему на плечи, откинула голову, и локоны спружинили. Они дурачились, нарочно кружась быстрее, чем нужно, изображая вальс, в общем — вели себя как обычная, счастливая пара, как семья, и мое сердце покрылось коркой льда, обмерзло и тут же растрескалось, рассыпаясь в колючее крошево, оставляя кровавую рану с рваными краями промеж ребер.
Это мое. Это должен быть я.
За пять минут до полуночи включили НТВ, и вместо настоящего Ельцина на экране появился кукольный. Зажгли бенгальский огонь — качественный, импортный, Максим достал из серванта, — разлили шампанское девчонкам, водку парням. Он сказал что-то смешное про кукольного президента, я уже и не помнил что; но все засмеялись, и среди общего счастья я все сильнее осознавал, насколько черно мое завистливое сердце. Искры зажгли тьму, падая в салаты, и в комнате расцвело на несколько звездочек больше. Под башенный звон чокнулись; я — водой, Аня — шампанским, и я опять задержал на ней взгляд, пока пил, и она отвечала тем же, и я знал: пока гремят куранты, мы оба думаем об одном —
я зашел через парадный вход, без маскировки, открыто; я легализовал нахождение рядом с тобой — дома, в колледже, где угодно, ведь я не одинокий мальчик при красивой девушке, я ублюдок, который прикрылся твоей подругой; будет много рыданий громких — когда все вскроется, Наташа зальет слезами постель и никогда не позволит мужчине приблизиться так, как пригрелся у сердца я; и я понимаю, насколько это низко и что осудишь, но мы не воры, чтобы встречаться тайком и вздыхать над краденым.
Сегодня я не ушел через пять минут, как было всегда, я остался на часы;
и в один из следующих разов я останусь на ночь.
А потом — и на всю жизнь.
Как долго это продолжалось?
— Шесть встреч Нового года, празднований восьмого марта и Дня защитника Отечества. Еще — ее дни рождения. Да, думаю, больше шести гребаных лет.
— Так много?
Снова чудится нежный голос, он зовет меня, и я трясу башкой, сбрасывая наваждение.
— Медики учатся довольно долго. После колледжа Анюта поступила в институт, ваша специальность — клинический психолог. Максим оплатил и это. Когда самое страшное произошло, она заканчивала последний курс. Случилось все весной, стоял прекрасный май.
Месяц, который вознаградил и наказал.
Сперва, думаю, стоит объяснить, почему я не считал годы. Я считал праздники, которые мы проводили вместе — порознь, конечно, просто в одной квартире, но это уже казалось всем. Поверьте, я торопил время как мог и делал все, чтобы стать в ее квартире своим. Гонял в магазин за забытым горошком; бежал на кухню, чтобы помочь отнести на стол мясо по-французски; чуть задерживался после праздника и вместе с Наташей убирал грязные тарелки и бокалы. Словом, я был другом. Другом, который истекал слюной на хозяйку дома. Аня пыталась держаться холодно: отказывала, когда предлагал помощь, выскакивала из комнаты, стоило нам оказаться наедине, только даже вечная мерзлота тает, и ученые бьют тревогу; если бросить спичку, снег обратится в воду; и я бы позволил сгореть тайге, чтобы меж мной и Аней заплакал лед.
Если бы я сдался, наверное, ничего бы и не произошло; только любовь — это больно, и я истекал кровью, но держался рядом. У нас появилось правило: не касаться друг друга, но мы оба нарушали его при всяком удобном случае. Сперва контакт рук, плечей. Кожа к коже, легкое трение, случайное, невесомое — и я поражался, как в комнате не видно искр замыкания и не слышно электрического треска? Наташа жалась к моей груди, я гладил пшеничные волосы и глядел исподлобья на Аню — она смотрела в ответ, пока Максим, прикрыв веки, целовал в висок. Анюта поднимала глаза, и трепет ресниц останавливал сердце. Передавала бокал, и прежде чем принять, я невесомо гладил фалангой пальчик. Случайно сталкивались коленом, и мне простреливало яйца от желания. Поздравлял с днем рождения и вел ладонью от талии к лопаткам, с шумом втягивал воздух, почти лаская губами кожу.
Улыбки Максима при виде меня становились натянутыми. Под конец он не улыбался вовсе: сжимал челюсть так, что желваки ходили. Не знаю, может, он стал догадываться, что купить можно не все. Я считал праздники, он — стопки, с каждой датой увеличивая дозу спиртного; и, если первый Новый год он встретил трезвый, то в последний Новый год Максим выжрал почти литруху водки в одного и блевал полночи, пока праздник не закончился. Потом он уснул сидя, уткнувшись лбом в плюшевый подлокотник кресла, и «Первый скорый» по «Первому» бросал яркие отсветы на красное от водки лицо; Лена и Леша уже уехали; Игорь повел даму сердца в спальню. Мазнув губами по моей щетине, Наташа отправилась покурить перед поездкой домой — в тепле, не на морозе. Аня, чтобы не оставаться со мной наедине, поднялась следом. Слушать пьяный храп Максима мне претило, поэтому я решил уйти и прогреть машину. Ради этого, честно; не хотел подслушивать: пошел предупредить Наташу, но застыл перед дверью, скрывшись в тени, подмечая тихие слова из их разговора.
— Плохо ты кончишь, Аня, ой, плохо.
Наташа с чувством затянулась, вспыхнул оранжевый огонек, побежал к губам, жадно пожирая бумагу. Анюта стояла, потупив голову и разглаживая пальцами серебристую мишуру, затянувшуюся вокруг шеи петлей. Во дворе грохотали петарды и салюты, стекла вспыхивали зелеными, красными цветами, которые распускались с грохотом на черном небе и тут же гасли, умирая во тьме новогодней ночи.
— Хуже, чем можно представить, — Аня упирается поясницей в столешницу, глядит в сторону, затем отпускает мишуру, и та огибает пышную грудь по-змеиному. — Сложно все. Мы все запутались.
Она говорила о нас с Наташей и делала это запросто: никто меня не делил, не требовал себе, никто никого не обвинял в предательстве. Максим хрюкнул во сне, выпуская слюнявый пузырь изо рта, и я брезгливо отвернулся.
— Запутались, — эхом отозвалась Наташа и с силой вдавила окурок в стеклянную пепельницу. — Запутались мы, кто чье место занял, кто чье счастье отобрал. Иногда, Аня, я думаю — кто из нас более подлая: я или ты? Кто кого предал — ты меня или все-таки я тебя?
В тот вечер по дороге домой Наташа держалась собранно, сдержанно, будто запретила себе быть моей.
Сложно все.
Одно оставалось простым: Наташа все знала. Столько времени прошло — уже ничего не скрыть, даже если бы Наташа выколола себе глаза, чтобы не видеть, как я реагирую на случайные касания Анюты, даже если бы проткнула барабанные перепонки, чтобы не слышать, как тяжело стучит сердце, едва я вижу Анюту. Женщины вообще чуют беду, как кошки; только душат чутье в зародыше, не давая вырасти в подозрения; оправдывают касания, взгляды, и, оказавшись вдруг в одиночестве у постели, извиняются перед собой: «А ведь я догадывалась. Чувствовала». Иногда она смотрела косо, если замечала мои с Анютой переглядки, потом держалась холодно, как Снежная королева с Каем; но рано или поздно таяла, потому что она обманывалась — или я обманывался, думая, что все контролирую, мол, как ей глаза открыть, когда я шесть лет бок о бок с ней прожил?
Я ведь очень хотел ослепить: старался над ней ночью, по утрам кормил завтраками, и в целом, кроме Новиковых (чувствуете? как песок на зубах скрипит), нигде не бывал. Знаете, про таких говорят: хороший был, всегда здоровался. Может быть, Наташа из уязвленного женского достоинства отказывалась верить, что стала лишь предлогом и додумывала мои к ней чувства, поэтому и терпела в ожидании топора, который бы рухнул на запутанный узел и разрубил бы нас всех навсегда. Иногда она утягивала меня в ювелирный, чтобы просто посмотреть, и мы просто стояли сначала у сережек, потом у цепочек, затем у обручальных колец. Чудо, но мне удавалось выбираться из болота намеков не просто сухим — чистым. Я все валил на работу и отсутствие времени: когда мне, Наташ? Давай еще немного подкоплю, и поженимся. Мама теперь — начальник ЗАГСа, шутка ли? Хоть завтра распишут! Сейчас — сама же, Ната, видишь, ну совсем некогда!
Деньги, сказать честно, водились: я сдал на права и даже купил «девятку» с рук, а вот насчет времени врать не пришлось. Служба моя тогда оформилась в отдельное ведомство — ФССП, внутри которого появилось силовое подразделение, и у меня прибавилось обязанностей: выдворение из страны, защита приставов во время визитов к неплательщикам. Частые командировки стали нормой, мы ездили по всей области, на выдворение — даже в столицу. Хоть и задерживался иногда до девяти-десяти, работу я вообще любил ужасно, коллег уважал. Через многое прошли. На что только люди не готовы ради денег, знали бы вы! Нет, я не о сожительстве с сыном депутата. Приехали как-то описывать имущество: мужик кинулся с топором на пристава и расколол ему черепушку надвое. На секунду всего сотрудник отвлекся. Запирались в квартире с детьми и грозили взорвать газ — алиментщики, случалось и такое. Сжигали машину, взятую в кредит, — лишь бы не отдавать банку.
Помню и смешное: приехали на адрес за подозреваемым, жена говорит: «Он к матери ушел». Сели ждать. Девушка засуетилась: «Он до ночи обычно у нее, вы к ней съездите, и все». Командир вдруг нос сморщил — мы же не курим никто, а запах курева встал отчетливый. Нашли, короче, по дыму его. Спрятался в шкафу, шкода, вот ему бы буквально час подождать, и все, но нет, занервничал, уши в трубочку свернулись, решил позобать. Было такое, что выманивали из-за двери «просто подписать» и вытягивали из квартиры за руку; другой дурак подговорил жену соврать, что ушел на рыбалку и не вернулся, скинул вещи свои на берегу — с водолазами искали, еще немного, и закрыли бы дело в связи со смертью, но он через неделю нашелся: у тещи в огороде загорал. Что сказать? Люди.
Часто на соревнования ездили, учения, стрельбы, я тогда сильнее зарос мясом, и мог держать Наташу на весу целый час. Прижимал лопатками к стене, закидывал бедра на предплечья и утыкался мордой в шею. Впрочем, это давалось несложно, она не поправилась ни на грамм, вообще не изменилась. Повзрослела малость: отучилась, стала работать преподавателем младших классов, такая вот у нас случилась примерная, порядочная пара. Обзавидуешься. Я даже в глазах Ани это видел. Зависть. Я завидовал Максиму, а Аня — Наташе. Так и жили эти годы.
Встречаться семьями стали все чаще: я, Анюта, Наташа с Максимом, Леха с Леной и годовалой дочкой, Игорь с очередной девчонкой. Он окончательно забрюзг и стал походить на дрожащий шматок жира — даже золотая цепочка впилась в жирное горло, как удавка. Максим и Леша еще держались, правда, у Максима уже отрастало брюшко, и я брезгливо улыбался, когда видел его слабое, откормленное тело. От мыслей о моей Звездочке под бледной, щуплой почти тушкой, тошнота мгновенно подкатывала к горлу и хотелось блевать. Алексей за собой следил, потому что каждый лишний килограмм давал фору конкурентам; его Лена обладала ногами от ушей, которые до беременности и после родов выгуливала каждое утро на десятикилометровой пробежке, и, конечно, Леша старался держать форму соответствующей.
Таким составом мы часто жарили шашлык под балконом у Звездочки, за что получали от дворника, дяди Сабы, пожилого мужчины с крючковатым носом и седой головой. Пару раз мы угощали его мясом, но он всегда плевался от отвратительного, на суровый грузинский вкус, маринада. В плохую погоду играли в карты или хрустели чипсами под фильмы. К лету все ждали «Сундук мертвеца», поэтому мы решили пересмотреть «Черную жемчужину», «Пиратов Карибского моря». Наташа заметила, что Депп в реальности носит серьги, Максим заворчал, что уши прокалывают только пидоры. «А по-моему, это сексуально», — возразила Аня. В следующий раз я явился с проколотым ухом. Мне так жаль, что в тюрьме серьгу пришлось снять. Колечко напоминало о моей Звездочке. Вот так вот Аня окольцевала меня на целую вечность.
Да, тогда стоял прекрасный май.
Страна готовится к празднованию Дня Победы, и предстоят длинные выходные. В окне видна полоса разбитого асфальта вдоль соседнего дома и много зелени; белеют цветущие яблоньки, лиловым залиты пучки сирени; повернули к солнцу листья-ладошки клены. Звук косилки, которой стригут траву во дворе, раздражает слух, в глубине квартиры гудит диктор парада из телевизора. По зеркальной поверхности ползает муха, я кручусь у отражения, красуясь, как пацан, пальцы мучают кольцо в ухе, место вокруг серьги еще красное, мочка немного припухла. Не могу оценить — я как пидор, или мне все-таки идет? Сексуально? Понравится Анечке? Не криво? Все-таки делал сам: догадался ручкой поставить точку, под мочку — подставить ранетку, затем — швейной иглой надавить, проталкивая острие в мякотку. Ничего сложного, не больно даже, только в мозгах скрежещет.
Ключ поворачивается в двери — раз, два, три, — и сперва показывается белая майка «Магнита», из нее торчат огурцы, полиэтиленовые бока оттягивают помидоры. Потом заходит Наташа с красным от подъема и духоты лицом, ставит пакет на трюмо, шумно вздохнув, расправляет ладонь, разминая пальцы. Ворчит, что тяжеленный — полиэтиленовая ручка оставила полосы поперек. Подняв на меня, наконец, глаза, Ната замирает.
