Крис Ножи
Это она
Как все началось?
Дайте подумать.
Говорят, начинать нужно всегда с самого интересного: с убийства или, скажем, со сцены секса. Надо сразу дать понять зрителю, читателю или слушателю, с чем ему придется столкнуться. Поэтому я, пожалуй, начну с рассказа про дрочку. Вот вы, например, как обычно мастурбируете? Не смущайтесь, в конце концов, все люди дрочат, нет ничего более естественного, чем мастурбация; в конце концов, у нас есть руки, и они дотягиваются до гениталий не просто так.
Наверное, если у вас есть компьютер, то вы вводите во «Вконтакте» в поиске видео какой-нибудь запрос вроде hot sex (да знаю я, что вы не такие, но смотрите ведь, а?), может, иногда добавляете к запросу словечки вроде solo, play with toy или вставляете между хот и секс слово group, расставляете ноги пошире, устойчивее ставите стопы Девушкам, думаю, удобнее закидывать ноги на стол, потому что так таз слегка приподнят, я это немножечко знаю, ну, может, не всем так надо, но вроде так приятнее. Быстрее, что ли Вот, значит, включаете ролик и, передвигая курсор, выбираете самый сладкий момент.
Для меня самым сладким моментом была она. Самым, самым сладким. Приторным настолько, что сводит челюсти. Может быть, вы делали так в детстве — мама купит сгущенку к чаю, а ты ныряешь в банку, и металл скребет волнистую крышку, и суешь в рот всю ложку, и мажешь уголки рта, губы липкие, и хочется еще и еще, просто взять и вылакать банку языком. Так было с ней, понимаете? Ел и не мог насытиться.
Честно говоря, я сладкоежка жуткий: поэтому, когда мастурбирую, представляю ее.
Кстати, сколько раз вы дрочите? Вы извините за некорректный, даже грубоватый вопрос, но, кажется, обстановка подразумевает некоторую откровенность. Я просто хочу обозначить, что я дрочу очень много, особенно теперь, когда, выражаясь буквально, потерял доступ к телу. К прекрасному, к слову, телу, я боготворил его.
Не хочу вводить вас в заблуждение словом «много», дрочу я не прям уж несколько раз, я бы сказал — от одного до пяти в особо тоскливые дни, потому что я думаю о ней постоянно, а когда думаю о ней, то мастурбирую. В «одиночке» это делать весьма комфортно; знаю, что сейчас камеры оснащают видеофиксацией, но в моей ничего такого нет, поэтому я волен мастурбировать когда хочу, не смущаясь глаз сотрудников колонии. Впрочем, я не стесняюсь их и так.
Коридорный проверяет камеру раз в двадцать минут: заглядывает в глазок, и если я сижу на постели, то, как вы понимаете, он не просит подняться вежливо. Справедливости ради, на кровати меня не ловили, да и ложусь я на шконку редко. Обычно я сижу на табурете и дрочу себе, глядя в окно и представляя ее; за этим меня и палили. Когда мастурбируешь пять раз на дню, какой-то да придется на проверку. Сначала сотрудник открывает «кормушку» и кричит вроде «Лицом к стене!» Тогда ты должен подняться и встать раком, подняв руки вверх, как птица крылья, вывернув ладони наружу.
В первый раз я стоял, упираясь макушкой в стену, и с члена капало, я не успел убрать — все-таки, несмотря на мою сексуальную активность, я не какой-то извращенец, однако и стыдиться мне точно нечего. Да и потом — пусть привыкают. Им на мой член еще много лет смотреть: статья сто пятая, часть вторая, пункты «а» и «д», означает «надолго». Меня, разумеется, оприходовали дубинками: били сильно, по всему телу, молотили тупо и от души, и я лежал калачиком, прикрывая голову, чтобы не разбились очки — они, видите, чуть съехали, дужка все-таки скособочена, — и потом еще сутки просто спал, потом пришел врач Потом я сидел пятнадцать суток, но мастурбировал и там, у меня, наверное, повышенный тестостерон и уровень любви к ней, потом коридорным надоело за мной подглядывать, да и наказания за дрочку в уставе нет, есть нарушение распорядка и формы одежды, сами понимаете, когда брючины болтаются на щиколотках, то это портит эстетический вид, но меня это мало заботит. Я вообще как-то с равнодушием отношусь к тому, что происходит вокруг. Вы, наверное, читали мою характеристику, дословно не помню: индифферентность к окружающей обстановке, отсутствие эмпатии, патологическая фиксация. Навешали ярлыков. А я нормальный, правда, даже обычный, просто чувак, которого в школе дразнили «четырехглазым» из-за очков, но очки я ношу, потому что читаю много.
Здесь, кстати, удивительно богатая библиотека. Много классики: Гюго, Достоевский Мне очень импонируют образы Клода Фролло и Рогожина, понимаете, о чем я? Помните, в «Соборе Парижской Богоматери» было: «Любить ее ножку, ручку, терзаясь ночи напролет на каменном полу кельи»? А прекрасное в «Идиоте» — на полу сброшено богатое шелковое платье, раскиданы цветы, ленты, а в ногах, в ногах — помните: «В ногах сбиты были в комок какие-то кружева, и на белевших кружевах, выглядывая из-под простыни, обозначался кончик обнаженной ноги: он казался как бы выточенным из мрамора и ужасно был неподвижен» «Это ты? — спросил его князь Мышкин, подразумевая простое «ты убил?», и Рогожин ответил: — Это я».
Это я.
Классику люблю со школы, здесь же заучиваю наизусть. Вы не поверите, но сидельцы зачитываются Достоевским, особенно «Преступлением и наказанием» Федора Михайловича и «Воскресением» Льва Николаевича, поэтому внизу, на желтых страничках, остаются жирные следы от грязных пальцев, а переплет насквозь пропах табаком. Курево тут кончается быстро, потому что сигареты используют как валюту, как-то они обмениваются им по трубам Они это называют странно вроде «мокрой дороги» или «по-мокрухе», вы уж простите мне, я не знаю точно — я не курю, да и не общаюсь ни с кем. Мне живая речь вообще не требуется: я много разговариваю с ней, моей звездочкой, поэтому к вечеру словарный запас иссякает полностью. Даже в полтора часа прогулки я тоже общаюсь с ней, только уже у себя в голове.
Чему вы улыбаетесь? Моим диалогам со звездочкой или тому факту, что зэки отправляют курево по канализации? Сейчас, слышал, в других зонах вваривают решетки прямиком в трубы, но мы находимся далеко от цивилизации, поэтому мне, к сожалению, тоже приходится сушить толчок, иначе не пройдет «конь» по «трассе». Это дело нехитрое, просто вонь в камере стоит такая, что глаза слезятся, и мне не нравится запах. Поэтому через меня стараются гнать в самом крайнем случае, потому что я, ну Вы же читали — индифферентен к окружающей обстановке, а если меня бить, то могу и ответить. В «одиночку» не попадают за покладистый характер.
Скажем так, я просто не очень сговорчивый.
Еще добавлю, что распорядок тут соответствует мечтам и чтению. Смотрите. В шесть утра мы заправляем кровати, и я обращаюсь к ней: «Доброе утро, звездочка». Теперь на кровать садиться запрещено, но можно стоять или сидеть на табурете. Это мне подходит. Светлеет здесь поздно, и на небе, сквозь решетку под потолком, видны звезды — вот, значит, я смотрю на самую яркую и произношу: «Доброе утро, звездочка». Самая яркая — это Сириус, но мою звали Анечка. Вообще, заметьте, какое красивое имя: Анна для малознакомых, Аня для близких и Анюта — для меня. Пока темно, я пользуюсь тем, чтобы поговорить со своей звездочкой вслух. Я говорю, как сладко мне с ней рядом; я упоминал, что сладкоежка жуткий — и я обожаю мою звездочку до диабета. Я обязательно рассказываю, что люблю ее больше всех на свете и прошу вспоминать обо мне хотя бы раз в день; этого мне достаточно. Мне кажется, или вы плачете? Понимаю, самому грустно: моя звездочка так далеко, но я поднимаю руку к потолку и представляю, что касаюсь ее.
От мыслей о бархатистости кожи у меня встает, член упирается в жесткую робу, я сажусь на табурет, ввинченный в пол, и, глядя на небесное полотно через дыру под потолком, мастурбирую. Между ног — уже не бугор, палатка, поэтому я быстро расстегиваю пуговицу, спускаю собачку молнии, опускаю резинку трусов под яйца. Она не давит, слава богу, потому что это обычные семейники, которые шьют сами зэки, и мне вполне комфортно. Член каменный, он клонится к животу, и сначала я разминаю головку — крупную, горячую и нежную на ощупь. Простите за анатомическую подробность, но когда я думаю о ней, то теку, как девочка; большой палец проходится по щели уретры, собирая смазку, и втирает ее в уздечку. Опускаю руку, сжимаю плотным кольцом, пережимая синие реки вен и оттягивая кожу, и нить уздечки натягивается добела, контрастирует с багровой от крови плотью, я выдыхаю сквозь зубы, не отрывая глаз от неба, и звезды складываются в конкретный образ.
У нее покатые, полные плечи, усыпанные веснушками, и я выучил расположение каждой, я каждую целовал; на ребрах появляется складка, когда она извивается подо мной, груди у нее — господибожемой! — тяжелые, идеально ложатся в ладонь, и я перекатываю крупный сосок в пальцах, не выдержав, прижимаюсь ртом, и она запрокидывает голову, выдыхает: «Ах», и я втягиваю сосок в рот, посасываю, погибая от наслаждения, потому что слаще твердых сосков только мокрый клитор, я тоже попробую его, только позже, потому что мой член уже в ней и мой таз движется быстро — шлеп.шлеп.шлеп, — и я отрываюсь от груди, чтобы взглянуть в глаза
и умереть.
Рука ускоряется, я почти дергаю, чувствуя, как вздуваются под пальцами вены, и ребро ладони шлепается о лобок — шлеп.шлеп.шлеп, — теплая сперма брызжет на пресс, и белесые капли застревают в жестких завитках дорожки от пупка. Какое-то время я сижу, упираясь лопатками в жесткую спинку, и звезды дрожат в глазах, боль рождается под ребром, прошибает тело насквозь иглой, и я хочу ее настоящую. Увидеть, заправить непослушную кудряшку за ушко — у нее, знаете, от виска вьются волосы, — чтобы она прижалась к ладони щекой, и я бы этот миг носил в своем сердце до самой смерти.
Утром разрядка всегда наступает быстро, потому что напряжение копится всю ночь. Мне это только на руку — простите, чуть не пошутил: «в руку», — действовать надо как можно скорее: в 6:30 открывается «кормушка», и на подносе выдается жидкая каша и холодный чай. Очень хочется сладкого, поэтому после завтрака я снова думаю о ней. Мама, конечно, высылает мне конфеты, сгущенку, но слаще мыслей о ней нет ничего, только она сама.
Во время завтрака сорок минут играет радио. В основном это проповеди, потому среди заключенных много верующих. Можно сказать, что я верующий тоже: у меня есть моя путеводная звезда, и я поставил ее на божничку, чтобы жаться ртом к ризе во время моих молитв.
В 7:15 ненадолго начинают работу розетки, и можно согреть воду кипятильником или включить электробритву. Я обычно пью кипяток с щепоткой заварки и подъедаю вафли, иногда, если есть ингредиенты, делаю дембельскую кашу: крошу печенье и заливаю сгущенным молоком. Получается приемлемо, но я бы еще подсластил поцелуем, как делала она, когда у меня оставались сдобные крошки на губах. Это правда, клянусь вам: она тоже любила меня; я сделал для этого все: тренировался, чтобы иметь тело атлета, много читал, чтобы было о чем поговорить, готовил, чтобы она кормила меня с ложки, смеясь, что я веду себя как ребенок; жил, дышал.
Убивал даже.
Я делал для нее все.
Вы, наверное, зададитесь вопросом: уж не тронулся ли я, раз зову ее своей звездочкой? Может быть, это какое-то фетишистское прозвище? На самом деле, конечно, нет: просто она яркая и громкая, она сияла ярче всех, громче всех смеялась и ругалась, и такая она заметная, что пройти мимо невозможно: хочется схватить, спрятать в ладошках, чтобы грела меня одного; и я схватил, я спрятал, и она была моя; я все для этого сделал.
Через сорок пять минут проходит утренняя проверка: я встаю, наклонившись лицом к стене, подняв руки за спиной и растопырив пальцы. Я мог бы врубить крутого и соврать, что я-то, в отличие от других, кверху жопой не торчу; честно признаюсь, пару раз случалась лень, и тогда бывал бит и серьезно бит, лупили сильнее, чем за дрочку. Все же это устав, но слава богу, был только бит, ведь подумайте: это очень доступная для швабры поза. Здесь, слава богу, таким промышляют редко, уж не знаю почему. Пресс-хат тут нет. Возможно, сотрудники еще не растеряли человечности, впрочем, кто знает, что происходит в соседних камерах? Думаю, обществу стоит все же обратить внимание на закрытые учреждения, так как, к сожалению, маргинализированные слои действительно страдают из-за табуирования темы тюрьмы.
Вы сейчас по ту сторону системы и, наверное, скажете: так вам и надо.
Может быть, вы и правы. Судить все же не мне. Для этого в системе есть особые люди, и все отличается от передач вроде «Федерального судьи»: никто не кричит и не лупит молотком, призывая к порядку. Есть, считаю, и схожесть — например, черная мантия и морщинка промеж бровей, когда хрупкая девушка-судья глядит в строчки «убийство двух и более лиц с особой жестокостью» и затем видит на скамье подсудимых интеллигентного мужчину, застегнутого на все пуговицы и поправляющего очки в прямоугольной оправе; только серьга-гвоздик в ухе дает намек на бунтарство, Аня любила цеплять ее зубами. Серьгу, потом, естественно, сняли, и на мочке осталась маленькая точка. Вот я стоял, в черной водолазке с горлом, и, наверное, судья ожидала увидеть пасть в пене и клыки в крови, но встретила спокойный взгляд и скромную улыбку. Я всегда уважал вежливость, и улыбнуться в ответ мне показалось уместным. У судьи даже голос немного дрогнул, когда она начала заседание.
После знакомства с материалами дела жалость исчезла.
Итак, через сорок пять минут после завтрака я изучаю трещины в бетонном полу и громко произношу: Денисов Артур Александрович, 1977 года рождения, осужден по статье 105, часть вторая, пункты «а», «д».
Буквы складываются в «Ад», и да, скажу я вам, именно так ощущается каждый миг без нее. Вот я вроде считаю себя начитанным человеком, а подобрать названия этой больной, извращенной нежности не способен. Знаете это чувство, когда смотришь на котенка и сжимаешь зубы, потому что хочется прижать к груди и раздавить, чтобы хрустнули косточки? Тогда вы на одну тысячную можете представить, что я ощущал, глядя на нее. Это больше, чем просто физический голод по касаниям, я мечтал стать ее душой, чтобы только я и только для меня; я мечтал украсть смех, чтобы он щекотал лучистой искрой под кожей; мечтал украсть вдох, судорожный, похожий на всхлип, он срывается с языка, и я ловлю его ртом, когда оказываюсь в ней; мечтал украсть улыбку — я обожал целовать ее губы, пока она улыбалась.
Отвлекся. На нее очень легко отвлечься — в конце концов, когда светит солнце, других звезд не видишь. Вот так, мордой в пол, я передвигаюсь до дворика, где проходит прогулка. В шансоне часто встречается образ неба в клеточку; это вот тот случай, так как дворик — это помещение, может быть, два на два метра, и, если взглянуть вверх, то замечаешь решетку колючей проволоки. Прогулка занимает полтора часа, и все полтора часа я думаю о ней. Честно говоря, я мог бы и вздрочнуть прямо во время прогулки и даже делал так однажды. Представляете, накрутил себя настолько, что передернул пару раз и кончил в угол. Но обычно я так не поступаю, потому что здесь чертовски холодно и обычно я пишу ей письма в своей голове.
Так я и справляюсь со своей безнадегой. Иначе точно сойду с ума. Как бы это вам описать Закройте глаза и представьте ночь — и представьте, что ночь навсегда. Так я себя чувствую без нее, ведь статья сто пятая, часть вторая, пункты «а» и «д» — все это означает надолго.
Навсегда.
«Анюта, солнце мое и жизнь моя», — письмо свое я начинаю так, потому что чаще всего обращался так; прижимался к мягкому и горячему телу, вел носом по линии челюсти, мурлыкал в ушко, улыбаясь от счастья: «Анюта, жизнь моя, знаешь ли ты, что делаешь со мной?» Она смеялась, проказница, потому что прекрасно чувствовала тяжесть поводка в руке, и он казался ей легче пера. Анечка пользовалась властью, и я позволял, ведь так сложилось, что без звезды мрак уничтожит мир, и нужно, чтобы каждый грелся у своего светила. Если бы понадобилось, я бы отдал ей сердце — раздвинул бы ребра, схватил бы бьющийся орган скользкими от крови руками и подал ей: «Ешь. Топчи. Это теперь твое». Впрочем, я так и сделал. Вы читали «Данко» Горького? Наверняка, это ведь школьная программа. Данко вынул сердце, и оно осветило путь из тьмы, и когда все кончилось, он упал замертво, и никто не заметил этой жертвы.
Я тоже умер, но попал в ад. Пункты «а», «д», вторая часть, статья сто пятая. Убийство двух и более лиц с особой жестокостью.
Значит, я сочинял ей письма в голове; иногда она даже отвечала, и тогда мысленно разыгрывалась целая сценка. Например, я подхожу сзади, пока она моет посуду, чуть склоняюсь и утыкаюсь лицом в шею, мои руки сами собой ложатся на талию — когда она рядом, мои конечности повинуются не мне, а хозяйке, они тянутся трогать и ласкать, — и вот я бормочу в кожу, что завтрак здесь отвратительный, и она ведет плечом, сбрасывая мурашки, смеется над моими жалобами, и этот смешок отражается в груди дрожью, и хочется положить его на язык, чтобы он таял шипучей конфетой.
Я хочу остаться там навечно.
После медицинского осмотра начинается работа. В основном мы что-то шьем: форму для сотрудников госорганов, постельное белье, футболки, джинсы — в общем, всякое. Механический труд помогает в развитии мелкой моторики, а однообразный механический труд — в развитии воображения, поэтому иногда мне приходится сидеть, скрестив ноги, чтобы стояк спал хоть чуть-чуть, я же все-таки не извращенец, чтобы дрочить на людях.
Я всегда думаю о тебе, звездочка моя.
Затем — обед. Знаете, почему звездочка смеялась, когда я жаловался на кашу? Потому что с тюремным питанием тяжело поддерживать форму, особенно мышцы. Белка невероятно мало, нет витаминов, я переживаю за зубы и бицепс. Сейчас я вешу девяносто четыре килограмма, а был сто три, с моим ростом центнер мяса — это оптимально. Мне всегда хотелось выглядеть на фоне звездочки огромной горой. Фигура у нее сложена обалденно, как песочные часы, видите, как обрисовал ладонями? Это она. Большая грудь с розовыми сосками, мягкий животик с глубоким пупком, крупные бедра — такие, что, когда она сжимала мое лицо, я чувствовал, как близок к раю. Понимаете? Я наклонялся, хватал под коленки и поднимал, Анюта упиралась ладонями в плечи и кричала, чтобы я немедленно отпустил, а иначе уроню; но я — центнер мышц и мяса, и она казалась мне легче своих веснушек. У нее бледная кожа в веснушках разного размера, я каждую знаю наперечет; волосы — бледно-рыжий водопад по спине течет, представляете кайф какой на кулак намотать?
Сделаем перерыв — у меня снова встает, мне нужна минута на подышать.
Так.
Что там
Да, я описывал жрачку. Ну. Трехразовое питание, в обед, наверное, весь объем блюд едва занимает литр. Кабану, как я, — на укус. Переживаю за зубы и мышцы, и это, полагаю, нормально — заботиться о здоровье в таких условиях. Попрошу маму, вроде как-то за деньги договариваются о витаминах, их, говорят, можно по показаниям через медчасть выдавать. Мне очень нужен кальций. Мама сейчас начальник ЗАГСа, она, насколько известно, уже занесла несколько сумм, и скоро к обедам добавится протеин и порция мяса. Хотя бы так.
После обеда — уборка камеры, радио, свободное время. Думаю, вы уже догадались, чем я занят. Наверное, среди сотрудников тюрьмы я должен был получить соответствующее прозвище, но, насколько известно, не получил; как-то повелось, что все зовут по имени, Артуром. Полагаю, смешные клички не прилипают к страшным людям. Дело в том, что ко второй части с новым судом добавится еще и первая, покушение. Там, честно говоря, даже рассказать нечего: сокамерник любил поболтать, и я заткнул ему рот кипятильником.
Второй раз розетки включают в 20:30.
Тощие пальцы вцепились в мои предплечья с такой силой, что оставили белые следы. Все — пушинка, пробивающая скалу: я тогда был сто три килограмма, это сейчас я похудел. По дряблому подбородку стекала яркая кровь, на синеющие губы вынесло осколки гнилых зубов, он сипел и булькал, как вода на плите, я буквально его кипятил. Смотрел в округлившиеся глаза, не отрываясь, и видел немую мольбу во взгляде.
Но я, как уже говорил, не очень сговорчивый.
Затем — отбой, в десять часов. Камера у меня с глухой дверью, вы понимаете, наверняка, что имею в виду. Я слышал, что бывают еще открытые, где чисто решетки, клетка, если на их манер, и свет в коридоре горит круглые сутки, поэтому я даже немного с сочувствием к сидельцам отношусь. Спать нужно строго головой к двери, укрываться одеялом полностью нельзя. Уснешь разве здесь. В целом я сплю плохо, поэтому очень себя выматываю перед тем, как лечь. Делаю какие-то упражнения с собственным весом: отжимаюсь, боксирую. Так, больше для поддержания, и так исхудал; стараюсь не тратить энергию попусту. Лишь бы лечь и отключиться.
Она снится мне всю ночь.
— Из вашего рассказа выходит, что вы очень любили ее.
Психолог прерывает мой мечтательный монолог; специалист сидит в тени, и я легко могу представить лицо Анюты, поэтому мне мерещится милый мой голос; я говорю мой, потому что все в ней мое, и голос, и его тон, и непослушный волос, и сладкий стон. Сейчас чудится снова, и это опасно, потому что я однажды поймал себя на том, что галлюцинирую ее голосок: будто я спрашиваю, и она отвечает.
Любил. Какое ничтожное словечко, какое маленькое, не емкое, не могущее вместить ту суть, что я имею в виду, когда говорю о ней.
— Больше жизни.
Молчание давит сильнее стен, и я слышу, как ручка скребет бумагу.
— Все же мы здесь не за этим, — произносит она, продолжая записывать. — У меня не так много времени, чтобы слушать
Я знаю, что мне положен специалист на адаптационный период, к тому же я сунул кипятильник в глотку сокамернику и держал, пока кровь из его горла не стала горячей. Но я также знаю, что на одного тюремного психолога приходится около ста человек, поэтому выжму из этого сеанса все. Я перебиваю.
— Но вам придется, — я улыбаюсь белозубо и обезоруживающе. — Говорят, от признаний на душе становится легче.
— Хорошо, — голос звучит глухо, будто она старается говорить тише. — Начнем с признаний. Почему вы убили ее?
Я прикусываю язык, и медь наполняет рот, пот выступает на висках, когда начинаю вспоминать; я вытираю лоб рукавом и замечаю, с какой силой дрожат руки, прячу ладони в карманы робы.
— Согласен. Я расскажу. Спрашивайте.
Что стало точкой отсчета?
Прежде чем начну, хочу сделать оговорку: я и Аня росли в деревне, и сейчас это может звучать дико и, знаете, смешно — колхозно, короче говоря. Вообще не понимаю такого снобизма по отношению к селу и сельчанам, в конце концов, так жили ваши бабушки и дедушки и, возможно, мамы и папы; так уж получилось, что так жили и мы. У меня, знаете, к низеньким домикам, к яркой зелени, к шумной реке с высокими волнами, к лавочкам у каждого двора — вот к этому всему у меня ностальгические приступы теплоты, и, если уж вам это покажется нелепым, что ж, слава богу, вы вольны закрыть ушки в этом месте.
Итак, вы спросили меня: что же стало точкой отсчета?
Ответ простой.
Ненависть.
На этом можно и закончить, но, чтобы понять природу этой ненависти, важно узнать, как вообще у нас с Аней все случилось. Само слово «ненависть» очень плоское, и в таком виде его к нам не применить.
Так вышло, что я старше всего на два года: эта разница незаметна в тридцать лет или в детстве, в твои двенадцать и ее — десять, и вы мчите купаться на речку. После, вечером, когда мамаши загоняют детей мыть ноги и ложиться спать, вы сбегаете в шалаш на краю деревни, где она варит кашу из песка, а ты поджигаешь сухие ветви, чтобы отгонять комаров. Вам просто весело вместе, вот и все. Ее гнать домой было некому: мать у нее умерла от туберкулеза, и отец, поговаривают, даже ел собачье мясо для профилактики. Хотя мне все-таки кажется, что это с перепоя и потому что другого на столе не держалось: если он бывал трезв, то перебивался шабашками, клал печки, помогал с пристроями, и тогда мог купить хлеба или творога. Ключевое слово — «если», так как случалось редко. Вообще вроде как еще помогала им бабка, которая жила в селе рядом, но помогала неохотно, потому что сына ненавидела, а внучек считала нагулянными.
Они жили очень бедно, дома у них, что называется, шаром покати: я помню пугающую пустоту — кровать на пружинах, почему-то без матраса, просто с одеялами поверх; одна в комнатушке, вторая, на которой спит Аня, — на веранде. Там почище, хоть и холодно зимой; в самом же доме всегда ходили в обуви, даже летом, и земля на полу забивалась в подошву шлепок и между пальцев. К окну прибоченился деревянный стол, выкрашенный синим, без клеенки, весь в глубоких ранах от ножа, забитых дочерна помидорным соком и кожным салом. Плиту, может, продали, а может, вообще никогда не покупали. Старшая сестра Ани, Лена, жарила и варила на печном шестке, поэтому и в жару бывало натоплено до духоты. Знаю, что питались они нездорово: в основном Елена варила, жарила и запекала картошку, рыбу, которую их старик ловил на речке, летом еще делала салаты из огурцов и помидоров.
