Побег на Крайний Север

Так начался его Крайний Север, который растянется на долгие годы. Пройдёт совсем немного времени, и он, этот Крайний Север, станет Шурке родным и понятным.

Но тогда, в первый раз, Север показался ему жёстким, негостеприимным, даже жестоким. Шурке сразу захотелось всё бросить и уехать. Но он остался. Не потому что геройствовал, просто возвращаться стало некуда.

Интермедия. Колька

Колька Колганов слыл Настоящим Геологом.

Выпускник геологоразведочного факультета Тюменского «индуса»[1], он даже женился на географичке. Свою Варю он повстречал на полярном Урале, где работал после окончания вуза в 1976 году на разведочной буровой. Она приезжала туда на геологическую практику как учитель географии.

В восьмидесятых Колька работал в Тюмени, в Центральной аэрокосмогеологической партии, а в 88-м по приглашению космонавта переехал в Северный. В Тюмени Колька ютился с семьёй в комнатёнке малосемейного общежития. Семья у него небольшая: Варя и сын Сашка, но в Северном Колганову пообещали двухкомнатную квартиру, пообещали и дали.

Шурка познакомился с ним в первый же трудовой день. Был Коля невысокого роста, сухой, крепкий, с длинными чёрными волосами, всклокоченной бородой, в квадратных очках на утином носу. Очки эти у него постоянно ломались – он их чинил, они опять ломались, он опять чинил. На вопрос: «Колганов, ты когда уже себе новые очки купишь?» – неизменно отвечал: «Щас! Я на права в них сфотографирован!» Колька владел «жигулями» – ВАЗ–2101, «копейкой», по тем временам – полноценным автомобилем.

По профессии Колька геолог, по специализации геоморфолог и аэрокосмогеолог. Знающие люди говорили, что Колька – голова и что ему нужно защищать диссертацию, но сам Колганов, сплёвывая сквозь редкие зубы (многих после полярного Урала у него недоставало), говорил, что человек он не научный, а практический. А практик он был… о-го-го! В аэрокосмогеологии его так и называли – «Кулибин».

Был по характеру Колька балагур и чудила, знал бесконечное множество деревенских историй и случаев из жизни буровых полярного Урала и травил свои байки с удовольствием под водочку и солёную рыбку.

– Народ на буровых глубокой разведки, на полярном, – своеобразный. Вахтовики. И не по месяцу-двум, как здесь, а по полгода и больше, пока скважина не отбурится. А бурили такие скважины у чёрта на куличиках – ни тебе городов, ни посёлков. На сотни километров голимая тундра. Двадцать-тридцать человек на полгода, и только радио. Почище любого звездолёта! В основном, конечно, мужики, но три-четыре женщины в коллективе всегда были. Кухонные работники, поварихи там… И весь народ из Белоруссии.

«Прахадзи, не задзёрживай!» – поварихи на раздаче так подгоняли.

За полгода весь коллектив сплачивался и становился родным. Через этих тёток. Там такая ротация была… Сами они друг дружку потом называли «сястра». «Сястра, падай хлеба!», «Сястра, налей чаю!».

И хоть там происходила ротация, всегда обнаруживались признанные авторитеты из мужиков. Работал у нас один тракторист, Сенька Лукашевич. Поварихи говорили про него просто: «Лучше Сямёна никто не яб… т!» Простой народ… Простые нравы. Такие вот… «Прахадзи, не задзёрживай!»

Кроме историй Колька знал ещё много чего, был он неистощимый кладезь афоризмов, вся партия за ним повторяла: «Насрать, как говорила моя сестра Раиса». Шурка долго думал, что у Коли действительно есть сестра Раиса.

И всё бы хорошо… но был у Коли один недостаток, который, впрочем, по тем временам ни у кого не вызывал особого неодобрения. Крепко любил Колька выпить. Где бы ни собиралась компания: в гараже ли, у Ребровых ли в радиолокационной, в холле – всё равно, только доставали бутылку и ставили на стол – через пять минут (можно было засекать по часам) появлялся Николай. Как он чуял – загадка природы. Но при этом он никогда не был халявщиком, при наличии денег Колька проставлялся легко и непринуждённо: угощая всех и вся (правда, потом раскручивая на продолжение).

Шурку с Колей кроме работы – первые два года Шуркиного полевого стажа Колганов выезжал практически на все полевые – связывало ещё и то, что Колька стал молодому Реброву негласным наставником и другом. А началась их дружба в мае 90-го. Шурка только два месяца как переехал из Самары и маялся своими больными, как зубы, семейными отношениями.

Летом 89-го он отправил семью в Крым и нежданно-негаданно влюбился в студентку Аню. А уже к ноябрю оказался в цугцванге, из которого брат и попытался его выдернуть. Любовь, она… В общем, бывают крайне болезненные состояния, при которых жить без любимого человека невозможно. Совсем! И хорошо, если это взаимно и человек свободен. А если нет? Вот тогда и возникают проклятые любовные треугольники… квадраты… дьявольские многоугольники… Такая приключилась с Шуркой беда.

Сбежать-то он на Север сбежал, но окончательно решить ничего не мог. С одной стороны, семья – Соня с пятилетним Владом, с другой – Аня, и надо решать, кого везти в Северный. Но не мог Шурка взять и вычеркнуть из жизни ни семью, ни Анну! Никак не мог.

Ища поддержки, Шурка писал маме, но та одёрнула: «Сына хочешь бросить? Знать тебя не желаю!» В целом старший придерживался того же мнения. С братом у него вообще вышел неприятный разговор, Славка обозвал Шурку безответственным маменькиным сынком, хлюпиком, интеллигентским сопляком, неспособным принимать решения. Шурка взбеленился и наперекор всем написал Соне письмо с просьбой дать развод. Как говорится, «принял решение».

Соня развод дала. Но тут не выдержала Аня: «Не хочу быть разлучницей… Возвращайся к семье!»

И всё окончательно запуталось…

С тяжёлым сердцем и нерадостными мыслями ехал Шурка куда-то в район Сутормы (ему было всё равно куда): в грязь, в снег, в распутицу. Выбрав место под базу, аэрокосмогеологи поставили палатку, установили печку и начали готовиться к завтрашней работе. Шурка в приготовлениях участия не принимал: его «никакая» квалификация позволяла болтаться без дела. Под предлогом поиска агатов (в Северном есть страстишка: осколки сердоликов и агатов в песках собирать) он ушёл в лес. Верёвку взял покрепче и ушёл.

В полутора километрах от базы отыскал сосну с веткой потолще, перекинул верёвку, закурил и сел рядом на поваленное дерево.

Мерзкое у него было настроение. На работе не складывалось, его считали белой вороной – а то как же: аспирант! Даже материться толком не умеет. С женщинами дела запутались окончательно. С братом отношения портились на глазах. Тот уже несколько дней совсем не разговаривал с Шуркой, после его письма к Соне о разводе. «Бабы бабами, но главное – семья!» – сказал он брату и постучал кулаком себе по лбу, намекая на умственную неполноценность младшего. Конечно, неполноценность! Шурке тогда всего-то было двадцать шесть. Жизненной мудрости, как у брата, ещё не накопил.

И вот так он сидел, сидел, курил, курил, думал, думал, пока на него не набрёл Николай.

– Э! Ты чего не отзываешься? – Колька пристроился рядом на бревно. – Тебя там ищут… Славка говорит, ушёл за камнями – и уже два часа нет.

Колька закурил, сплюнул, внимательно осмотрел Шурку, глянул на верёвку и… всё понял. Рывком за грудки он поднял Шурку и коротким ударом свалил в снег.

Нет. Топтать он Шурку не стал. Нужно было, наверное, но не стал. Вместо этого снова присел на дерево и достал новую сигарету.

– Охренел, да?! Я давно на тебя смотрю: молчишь-молчишь… Небось о бабах своих всё думаешь? Бабы – зло! Хотя, конечно, без них хреново… Вставай давай… – Колька протянул руку Шурке, но тот отмахнулся. – Зря! Не обижайся. В рожу получил – не обижайся… За дело! Ты, думаешь, один такой? Вон у Марчука подруга в Стрежевом осталась, а он жену с Украины везёт с дочкой. И у нашего космонавта жена молодая… Так что… – Колька несколько раз глубоко затянулся, напустил облако дыма и затушил сигарету о каблук. – Дурака не валяй, снимай верёвку и пошли на базу. Жрать охота.

Шурка нехотя поднялся. Они сдернули верёвку, и пошли к палаткам. Колька шёл и рассказывал «про любовь».

– Любовь у тебя… Конечно, любовь! Только любовь, она ить разная бывает. – Колька размеренно вышагивал, этот его талант часто использовали на полевых работах, Колькой мерили расстояния.

– Жил у нас в деревне дед Митрич. Местный Щукарь. Вечно попадал в разные истории. Раз поехал зимой в Тюмень к сыну, к Саньке. Погостил, а на обратной дороге решил выпить в аэропорту пива. Давно не пил. Выпил пару кружек – и в самолёт. Самолёт Ан–2, местные авиалинии. Взлетели, летят… и тут Митричу в туалет приспичило, по-малому… Идёт он в кабину к пилотам, стучится, второй пилот открывает: «Тебе чего, дед?» А Митрич: «В туалет бы, сынки…» Пилот посмотрел на него, улыбнулся так хитро, подмигнул и говорит: «Ссы в штаны, дед, – нет в кукурузнике туалетов» и закрыл дверь. Митрич постоял-постоял и пошёл на место. «Потом, – рассказывает, – сижу… ага, а мо́чи уже нет терпеть-то… и начал, значит, потихоньку себе в штаны пускать… А штаны ватны, толсты, не промокат снаружи, а снутри впитыват». В общем, справил нужду. Хорошо ему стало, и в штанах тепло. А тут и прилетели. Пока с районного центра в неотапливаемом автобусе доехал, штаны промёрзли и колом встали. Пришёл он домой, а Дуси, жены его, нет. Штаны снял и от греха на печку закинул, чтобы Дуся не ругалась. Сидит без штанов, чай пьёт. Тут Дуся от соседки вернулась и носом… носом: «Чо это у нас, старый чёрт, ссаньём вонят?» А Митрич таким тонким голоском: «Енто откудова, Дусечка? Чать в доме маленьких-то нету». «Да я, – говорит, – чую, что маленьких-то нет – пахнет-то как от старого кобеля!» И на печку шасть, а там Митричевы штаны, и давай его ими охаживать. Потом бросила и говорит: «Чёрт с тобой! Надоел. Живи как хошь, а я к Саньке уехала!» Деньги собрала, оделась и ушла, хлопнув дверью. А Митрич обрадовался, положил опять штаны на печку, достал заначку – бутылку самогона – налил, выпил, закурил и говорит: «Ну и хрен с тобой, дура старая! Сама надоела!» И ещё налил.

Загулял Митрич. По-чёрному загулял. Сначала всё в доме выпил, потом с друганами все деньги из заначки пропил. Неделю гулял. Через неделю пить стало нечего, денег нет, друганов тоже…

Лежит Митрич в нетопленой избе под одеялом, с похмелья помирает. А на дворе скотина ревёт. Корова не доена, не кормлена. Овцы голодные – все плетни погрызли.

И тут распахивается дверь, врывается жена и с кулаками: «Ты чего, мать твою суку, устроил, гад фашистский?! Решил мне хозяйство угробить, ага?! Убью!»

А Митрич потом вспоминал: «Лежу я, слухаю её – а у самого слёзы текут: Дусечка моя любима приехала…»

С того майского дня Шурка с Николаем сдружились. О личных делах в коллективе он не распространялся, а с Колгановым мог наговориться вволю и часто бывал у того в гостях. Познакомился с Варей, с его сыном Сашкой. Они – младшие Ребровы и Колгановы – даже потом «породнились», «поженив» домашних питомцев. Свели ребровского кота Василия с колгановской Мусей. И котят потом вместе раздавали. Но это было уже позже, когда Шурка привёз в Северный семью.

К середине 90-х Николая назначили начальником партии. Партия была в кризисе, Колька хотел её вытянуть, но верхнее руководство его подставило. То ли у Колганова деньги какие-то пропали, которых и так не наблюдалось, то ли ещё что-то стряслось, в общем – беда. И Колька, махнув на всё, запил не хуже Митрича. Потом выкарабкался, но энтузиазм прошёл. В поля ездить перестал, историй не рассказывал. Время от времени оживал в нём прежний Колька Колганов, и тогда в партии его можно было найти по громкому дружному хохоту, но всё чаще это было связано с выпивкой…

В 96-м Шурка из партии ушёл. С Николаем они стали видеться редко. А когда в 98-м покинул партию Славка, отношения братьев с Колгановыми практически прекратились.

Последний раз Шурка видел его на прощании со Славкой в январе 2003-го.

Рассказ второй. В ответе за тех, кого приручили…

Компания «Таркосаленефтегаз» выходила на Восточно-Таркосалинское месторождение. Чтобы понимать, в каком состоянии находится месторождение и как бы там «не нагадить сверх меры», предприятие заказало аэрокосмогеологам экологический аудит.

Это только в жёлтой прессе пишут, что нефтяники и газовики бессмысленно убивают природу и изводят коренное население ради многомиллионных сверхприбылей. Даже в самые тяжёлые годы, в начале девяностых, нефтегазодобывающие предприятия пытались по мере возможности сохранять природные ландшафты и тратили немалые деньги, заказывая работы экологам. Впрочем, и «гадили», много «гадили», чего скрывать?

На основе космических снимков космогеологи оперативно отстроили основу аудита – ландшафтную карту региона. Но карта без наземных наблюдений – что теория без практики. Нужно и мышек посчитать, и травки, посмотреть, и как ведёт себя мерзлота, где и на какой глубине залегают грунтовые воды. В общем, нужны полевые работы.

Нужны – так нужны.

Восточно-Таркосалинское месторождение располагается в двухстах пятидесяти километрах к северо-востоку от Северного, в местах необжитых и пустынных. Единственное средство доставки полевой бригады – вертолёт. Не привыкать!

В десять утра шестого июня братья Ребровы, Александр Григорьевич Золевский и Игорь Марчук с полутонной груза выехали на уазике в аэропорт Северного – для вертолётной заброски. С Золевским был его старый пёс Буран – белая лайка.

Погода стояла гадкая. Начало июня на Севере – переходный период: не весна, не лето… Ни то ни сё. На Севере вообще нет сезонов в привычном для нас понимании. Климат контрастный. Как один хант говорил: «Сначала пыл снек, потом дощ, потом шар, потом комар, потом пах! – снек пошёл». В такой «снек, дощ, шар» и выезжали. Мелкий гадкий дождик сыпал с утра.

На вертодроме загрузили в «вертушку» необходимое для работы и проживания на болоте снаряжение: армейскую палатку с разделкой под печку, печку-буржуйку, пару зиловских аккумуляторов, комплект радиолокационной аппаратуры, мотобур со шнеками, пару ящиков с едой, четыре спальника, доски под спальники, лист плотного брезента на доски и ещё кучу всякого, казалось бы, ненужного, но на самом деле такого необходимого барахла – и стали ждать вылета.

Ожидание – дело тоскливое. Когда вертолёт выпустят, никому неизвестно: ни вертолётчикам, ни диспетчерам. Сколько сидеть – непонятно. Вроде бы ложись и спи, но… На вертодроме всегда смертельно хочется курить. Всегда. Было бы можно, так бы не хотелось… Но на стоянке вертолётов даже спички в кармане запрещены, не то чтобы курить или, не дай бог, прикуривать!

Через пару часов маеты наконец-то дали отмашку. Полевики пожали партейному водителю Гришке Бевзенко руку. Шурка жал аккуратно, за день до вылета он нечаянно опёрся ладонью на раскалённый блин электроплиты – всю жизнь имел дело с газовыми, – и теперь перебинтованная рука саднила, под бинтом во всю ладонь наливался волдырь. Запрыгнули в вертолёт, борттехник глянул в салон, пересчитал по головам и махнул рукой командиру. Послышался гул двигателя, и в иллюминаторе замелькали тени от лопастей. Вертолёт начал готовиться к взлёту.

Интересно взлетают вертолёты из аэропорта. Обычно они, раскручивая лопасти, с лёгким наклоном, почти вертикально, взмывают в воздух и ложатся на курс. В аэропорту вертолёт изображает из себя приличный летательный аппарат: выполняет рулёжки, выезжает на взлётно-посадочную полосу, встаёт, ожидает разрешения на взлёт, разбегается, отрывается от земли и некоторое время даже летит невысоко над ВПП… Только после этого, совершив пару-тройку эволюций, набирает положенные 150–200 метров и ложится на курс. Чисто Ту–154, а не Ми–8!

Первый пункт назначения: Тарко-Сале. Время полёта: два часа. Вертолёт заберёт груз, чтобы отвезти ещё дальше на север, а по дороге высадит аэрокосмогеологов.

Ни разговаривать, ни спать из-за грохота двигателей не получалось – дремал только старый глухой Буран. Аэрокосмогеологи торчали в иллюминаторах, рассматривая проплывающие под ними дороги, болота, леса, болота, реки, болота, озёра, болота, озёра, болота, болота, болота, озёра, бесконечные озёра и болота… Некоторые озёра с белыми кляксами, разбросанными по зеркалу воды, отсвечивали изумрудной зеленью. Кляксы эти – грифоны – выходы мёрзлотного газа метана. Не все озёра ещё вскрылись, местами виднелись голубоватые острова льда, но большая часть уже оттаяла и отсвечивала антрацитовой чернотой. Вода сверху – она чёрная, особенно в непогоду.

Через час подлетели к большой реке: Пяку-Пур.

Пяку-Пур – река интересная. Вдоль всего её среднего течения по северному берегу поднимается высоченный – метров в пятьдесят – бруствер, изъеденный песчаными раздувами. Бруствер – останец ледниковой эпохи: вероятно, русло древней реки, вывернутой песчаным дном после таянья льдов километровой толщины. Чуждая природа для глаза выходцев из средней полосы. Чуждая, но прекрасная!

Оставшийся путь вертолёт держался реки – и через час прибыл в Тарко-Сале. Аэропорта там нет, только вертодром. «Вертушка» без особых умствований села и выпустила пассажиров. Заправка и погрузка. Космогеологи отошли в сторону и наконец-то закурили.

– Ты место ещё раз смотрел? – жадно затягиваясь, в который раз мучил Золевского Славка.

– С-сто раз уже смотрел, – заикался Григорич, раздражённо чиркая спичками и подкуривая папиросу (курил строго «Беломор»). – Я же показывал… Там п-проточное озеро. Говорю же: без рыбы не останемся!

Полевая еда – тушёнка, приедается за два-три дня до изжоги, Шурка уже знал по себе. А свежая рыба – это не только свежая пища, но и вкусная пища. Рассказывали, ещё иногда бывает дичь, но редко и в основном осенью. Шурка на неё ещё не попадал.

– Ну-ну, – рассеянно покивал Славка.

– Чего н-ну-ну?! – взвился Григорич. – Чего н-ну-ну?! Я же тебе показывал! И Игорю п-показывал!

– Нет там протоки, – отмахнулся Марчук.

– Н-ну, как же нет?! Как же… – Григорич защёлкал замками, доставая из полевой сумки снимок. И они втроём в очередной раз взялись рассматривать место, куда была намечена высадка, споря и отчаянно жестикулируя.

Шурка присел на корточки и почесал Бурану ухо.

– Что, собака? Нам пофигу, куда нас привезут! – Буран закряхтел, открыл пасть, вывалил язык и улыбнулся. – Ну точно пофигу!

– Эй, эколухи! – выкрикнул борттехник. – Готовы?! Командир зовёт. Покажете, где вас выбросить…

Золевский с Игорем рысью потрусили к вертолёту, а Славка в очередной раз принялся «лечить» Шурку с Бураном, как будет проходить высадка:

– …Золевский и Игорь остаются в вертолёте. Мы с тобой выпрыгиваем. Расстилаем кусок брезента и на него выгружаем, что нам подают эти. – Он кивнул в сторону вертолёта. – Сначала они подадут доски. Потом – продуктовые ящики и аккумуляторы. Мы их по углам брезента бросим. Потом всё остальное. – Славка теребил загривок Бурана. – Делаем быстро. Эти… – он снова кивнул в сторону вертолёта, – не любят долго висеть над болотом. Как всё выгрузим, мужики прыгают с ещё одним куском брезента, мы его раскрываем, укладываем сверху и ложимся на него…

– Чтобы не сдуло, – заученно поддакнул Шурка.

– Чтобы не сдуло.

– А Буран?

– А что Буран? – Славка перестал гладить пса.

– Его как будем высаживать?

– Его-о-о-о… А хрен знает – пускай Золевский решает. Его собака – ему лучше знать, как она на вертолёты реагирует. Как рука?

– Нормально.

– «Нормально», – передразнил Славка. – Башкой соображать надо, куда руку суёшь! Ладно, пошли. Зовут. Буран! Буран! Фьють, айда, собака!

Забрались в вертолёт и расселись по местам. Игорь повернулся к Славке:

– Охренеть! Не знаю, куда они нас посадят… У них полётная карта – пятисотка. На ней ничего не видно.

– Пятисотка? Пятьсот тысяч?! – переспросил Славка.

Золевский с Игорем синхронно кивнули. Славка покачал головой и откинулся к борту.

– Что-то не так?! – сквозь шум запускаемого двигателя поинтересовался Шурка.

– У них карта: в одном сантиметре пять километров! На ней ничего не поймёшь. Ладно, – отмахнулся Славка, – на месте разберёмся!

Вертолёт набрал обороты, оторвался от земли и, круто поднимаясь, полетел на восток.

Минут через пятнадцать командир позвал показать, куда садиться. Славка с Золевским пошли вместе.

– Сейчас они науказывают! – заржал Игорь. – Они друг с другом-то договориться не могут, а теперь командиру все мозги вынесут!

Минут десять вертолёт клонился то влево, то вправо, а потом пошёл вниз. Славка с Золевским вернулись с красными от крика лицами. Видно было, старший Ребров – злой.

– Приготовились! – выкрикнул он.

Ещё через пару минут вертолёт, коснувшись левым шасси моховой кочки, завис. Борттехник открыл дверь, и Ребровы спрыгнули вниз. Под ногами было сухо, но зыбко, пружинила торфяная подушка. Славка развернул брезентовую подстилку и бросил на землю. Шурка, морщась от боли, принял от Золевского первый ящик с продуктами и ухнул его на один край подстилки. Славка тем временем держал другой. Шурка схватил ещё один ящик, морщиться было некогда, и поставил туда. Славка освободился, и они вдвоём скинули оба аккумулятора. Потом пошли доски и всякое барахло. Через пару минут с вертолёта спрыгнул, подхватив Бурана, Золевский, а за ним – Марчук с брезентом. Игорь и Слава быстро развернули брезент и раскинули поверх вещей.

– Ложись! – показал рукой Славка. Все попадали, накрывая вещи телами. Буран тоже распластался на брезенте, прижав уши. Вертолёт раскрутил лопасти, оторвался колесом от кочки и быстро пошёл вверх, оставляя аэрокосмогеологов на болоте.

– Прибыли. – Славка перевернулся, присел и посмотрел вслед вертолёту, который, набирая высоту, разворачивался и ложился на курс, на север.

Поднялись, огляделись. Пейзаж нерадостный. Тундра с мерзлотными буграми, окружённая бесконечными озёрами. И по-прежнему накрапывал мелкий, занудный дождь.

– Ну и г-где твоё п-проточное озеро? – передразнил Золевского Славка, подкуривая сигарету.

– Т-ты же видел! – стал опять заводиться Золевский. – Он же н-не туда нас высадил! Я ему с-сколько тыкал? Я ему… А он всё равно – сел, куда сам за-ахотел!

– А… Ладно! – Славка выпустил струю дыма. – Хрен ли теперь орать – давай думать, где палатку ставить. Пошли, посмотрим… что тут у нас.

И они разбрелись осматривать территорию.

Территория оказалась такой, какой она представилась с самого начала. Тундра, тундра, тундра… Озёра и мерзлотные бугры. Северная пустыня. С одной стороны – вдалеке стояли одинокие кедры, с другой – тянулся ряд худосочных лиственниц. «Остров»… И где, спрашивается, ставить палатку? Нет! Это не самый главный вопрос…

– А где мы будем брать дрова?! – выкрикнул с другого конца «острова» Марчук. Вот самый главный вопрос!

– В жопе! – зло ответил Славка и пошёл в сторону кедров.

– Обнадёживает, – согласился Игорь.

Игорь Марчук – выпускник Киевского университета и почти Шуркин ровесник. Игорь обитал в общежитии, в комнате, куда метил попасть Шурка. У Марчука была своя семейная драма: он любил одну женщину, а на Север привёз другую, с дочерью. Почти как у Шурки. Только на тот момент Игорь выбор уже сделал.

Шурка вздохнул, взял топор и отправился за Славкой.

За четверть часа братья дошли до песчаных раздувов, на которых стояли коряжистые кедры.

Раздувы – уникальное творение природы. Иногда их появление связывают с человеческой деятельностью. Дескать, содрал человек тонкий слой торфа или ягеля – и песок, который был под ними, начинает раздуваться, завоёвывая всё больше пространства, пока не остановится: либо водотоком, либо сменой песка на глину, либо мерзлотой. Последнюю ветер (а именно он настоящий виновник раздувов), обнажив с одной стороны, начинает глодать, создавая другое природное творение, которое тоже приписывают нефтяникам-вредителям, – термокарст.

– Смотри. – Славка ткнул рукой. Прямо из песка торчала пара сухих кедров без верхушек. Рядом лежал кусок ствола с кучей сучьев. – Вот и дрова. – Славка огляделся по сторонам. – Осталось перетаскать их к палатке.

– Может, палатку сюда? – Шурке место явно нравилось.

– Ага! И полтонны груза? А потом? Обратно?

– Обратно-то зачем?

– Затем… Вертолёты на раздувы не садятся – воздухозаборники забьёт. Им пылезащитные устройства нужны, а их нет. Ладно, давай бери сколько сможешь и тащи. А я ещё нарублю. Тебе с твоей рукой… – Славка забрал у Шурки топор и принялся рубить сучья у лежащего ствола.

Когда Шурка принёс дрова на болото, то обнаружил, что мужики уже перетаскали вещи на мерзлотный бугор, возвышавшийся над местностью, и начали устанавливать палатку.

– На бугре-то не помёрзнем? – огляделся Шурка.

– Тут такая подушка торфяная! – Игорь попрыгал. – Не замёрзнем. А вы дрова нашли?

– Нашли. Таскать далеко. Буран где?

– Вон, за аккумуляторами на подстилке. Пофигу ему и дождь, и комар.