Золотая для дракона

В приюте меня назвали Адэль — потому что какая-то сердобольная монахиня сказала, что у меня «аристократическое личико, как у маленькой принцессы, и имя должно быть благородным». Фамилию дали Райт — по названию улицы, на которой стоял приют. Райт-стрит, Бруклин. Прозаично, да?

Я ненавидела своё имя первые лет десять. Адэль — звучит как название дорогих духов или марки шоколада. В школе меня дразнили «Принцесской» — и не потому, что я выглядела благородно, а потому что у меня была дурацкая привычка ходить с прямой спиной и смотреть на всех свысока. Я не специально. Просто осанка была врождённой, как будто кто-то вбил её в мой позвоночник ещё до того, как я научилась ходить.

Школа. Вот где началось настоящее веселье.

Представьте себе девочку, которая не помнит своего прошлого, но инстинктивно умеет драться. Не просто махать кулаками — а именно драться. Ставить блок. Уходить от удара. Бить в болевые точки. Откуда это взялось? Понятия не имею. Но уже в семь лет я отправила в нокаут десятилетнего хулигана, который пытался отнять у меня завтрак.

Меня начали бояться. Потом — уважать. Потом — просить научить. К двенадцати годам я неофициально патрулировала коридоры школы, разбираясь с местными задирами. Учителя закрывали на это глаза: в конце концов, после моих «профилактических бесед» дисциплина улучшалась в разы.

Миссис Голдберг, наш психолог, говорила, что у меня «гипертрофированное чувство справедливости». Звучит как диагноз, да? Но она была права. Я физически не могла пройти мимо несправедливости. Если кто-то обижал слабого, у меня темнело в глазах. Я бросалась в драку, не думая о последствиях.

Однажды, в четырнадцать лет, я в одиночку вышла против троих парней из старшей школы, которые «крышевали» младших. Я сломала двоим носы, а третьего так напугала, что он потом перевёлся в другую школу. Директриса — миссис Хейз, суровая женщина с причёской-шлемом — вызвала меня в кабинет и сказала:

«Адэль, ты либо станешь полицейским, либо сядешь в тюрьму. Третьего не дано».

Я выбрала полицейского. Точнее, не совсем — я узнала о Межмировом патруле, когда мне было шестнадцать. Случайно. Или не случайно — кто теперь разберёт?

В приют пришёл вербовщик. Обычный с виду мужчина в сером костюме, скучный до зевоты. Он рассказывал старшим детям о «возможностях государственной службы» и «карьере в правоохранительных органах». Все клевали носом. Кроме меня. Потому что я заметила, что его тень двигалась несинхронно с телом и что он дважды проходил сквозь закрытые двери — просто потому, что забывал их открывать, проходя насквозь.

Я подошла к нему после лекции и спросила в лоб:

— Вы из другого мира, да?

Он поперхнулся кофе. Потом долго смотрел на меня, прищурившись.

— С чего ты взяла, девочка?

— Ваша тень живёт своей жизнью.

Он молчал минуту. Потом улыбнулся — и эта улыбка мне понравилась. Открытая, без подвоха.

— Как тебя зовут?

— Адэль Райт.

— Адэль, ты когда-нибудь слышала о Межмировом патруле?

Так всё и началось.

В семнадцать лет я поступила в Академию Межмирового патруля. Это было... круто. По-настоящему круто. Представьте себе: девочка из приюта, которая никогда не видела ничего дальше Бруклина, вдруг попадает в мир, где существуют сотни реальностей. Где можно шагнуть в портал и оказаться в мире вечной ночи. Или в мире, где города растут на спинах гигантских черепах. Или в мире, где магия — такая же обыденность, как электричество.

У меня была цель. У меня был путь. И я шла по нему с упорством танка.

Академия далась мне тяжело. Физическая подготовка? Да, здесь я была в числе лучших — мои врождённые боевые инстинкты наконец нашли применение. Но теория? Межмировая юриспруденция? Классификация разумных видов? Магическая криминалистика? Я сидела над учебниками ночами. Пила литрами кофе. Засыпала на столах в библиотеке.

На втором курсе меня чуть не отчислили за драку с курсантом, который позволил себе расистскую шутку в адрес полуэльфийской девочки-первокурсницы. Я сломала ему челюсть в трёх местах. Комиссия по дисциплине хотела меня выгнать, но вмешался декан факультета — старый орк по имени Грогхар, который, оказывается, наблюдал за мной с первого дня.

«У неё талант, — сказал он. — Не дисциплина хромает, а чувство справедливости зашкаливает. Такие оперативники нам нужны. Те, кто не пройдут мимо».

Меня оставили. С испытательным сроком. Но я запомнила этот случай на всю жизнь. Я научилась контролировать гнев. Почти. Иногда он всё ещё прорывается — и тогда у моих оппонентов начинаются проблемы.

После Академии — сразу в отдел «Особо опасных». Лучшие годы. И худшие.

Первое дело — серийный убийца в мире стеклянных шпилей. Второе — банда межмировых работорговцев. Третье — коррумпированный чиновник Патруля, которого я лично сдала Внутренней безопасности (после этого меня шесть месяцев проверяли на детекторе лжи каждую неделю — на всякий случай).

К двадцати семи годам я имела: звание старшего оперативника, двадцать три раскрытых дела, восемь благодарностей, три выговора (за «излишнюю инициативу») и ноль личной жизни.

Последний пункт меня вполне устраивал.

Друзья? Коллеги. Близкие? Напарники, с которыми я работала временно. Романы? Пару раз пыталась, но все мои отношения заканчивались одинаково.

А ещё — единственным, что помогало забыть.

Забыть сны. Те самые, которые снились мне с детства.

О небе, которое не похоже на земное. О двух солнцах — золотом и алом. О голосах, говорящих на языке, которого я не знаю, но почему-то понимаю. О чувстве, что ты — не просто человек. Что ты — нечто большее.

Я просыпалась в холодном поту. И шла на работу. И работала до изнеможения. Потому что работа была реальной, а сны — нет.

Так я думала.

До того момента, как провалилась в этот дурацкий храм.

До того, как метка вспыхнула на моём запястье.

Я села в кровати. Сна ни в одном глазу. За окном занимался рассвет — небо из чёрного становилось серым, потом розовым, потом золотым. Два солнца? Здесь было только одно, но светило оно ярче земного.

Ладно. Раз не спится, займёмся делом.

Я умылась ледяной водой (горячей здесь не было — драконы, видимо, предпочитали закаляться), натянула костюм и вышла в коридор. Покои Кайдана находились дальше по коридору, но мне удалось найти трапезную, не наткнувшись ни на кого из его свиты.

Храм просыпался. Служители скользили бесшумными тенями, готовясь к утренним ритуалам. Где-то гудел низкий колокол. Пахло ладаном и свежим хлебом — нос привёл меня в небольшую трапезную, где я без зазрения совести экспроприировала булочку с мёдом и кружку какого-то травяного чая.

— Ты рано.

Голос за спиной заставил меня подпрыгнуть. Я резко развернулась, уже нашаривая нож, но тут же расслабилась — это был Кайдан.

На этот раз без парадных одежд. Простая белая рубашка, тёмные брюки, волосы слегка взъерошены после сна. Чешуи на скулах почти не видно — только лёгкий перламутровый отлив, словно кто-то нанёс хайлайтер. Он выглядел... по-человечески. И это почему-то выбило меня из колеи сильнее, чем его вчерашний величественный вид.

— Привычка, — ответила я, откусывая булку. — В Патруле подъём в шесть утра. Или ты просыпаешься сам, или тебя будит сирена. Второй вариант неприятнее.

— У нас нет сирен.

— Зато у нас есть ты, подкрадывающийся со спины. Тоже громко. Точнее, страшно.

— Я не подкрадывался. Ты просто не услышала.

— А ты мог бы кашлянуть или хотя бы шаркнуть ногой? Элементарная вежливость.

Он помолчал. Потом взял с подноса точно такую же булочку и сел напротив. Мы завтракали молча. Я чувствовала на себе его взгляд — изучающий, пристальный, словно он пытался прочитать что-то на моём лице.

— Что? — не выдержала я.

— Ты не спала.

— Гениальная дедукция, лорд Кайдан. У тебя талант.

— Я чувствую это. Через метку. Ты не спала всю ночь.

Я замерла. Так, стоп. Метка — это не только светящаяся татуировка, но и какой-то канал связи? Он чувствует, сплю я или нет?!

— И что ещё ты чувствуешь? — спросила я медленно.

— Пока немногое. Эмоции. Смутно. Сильные всплески — лучше. Ты была напряжена. Злилась. Потом пришла печаль. Сейчас — раздражение. Последнее, кажется, из-за меня.

— Кажется?! — я вскочила, едва не опрокинув чашку. — Ты читаешь мои эмоции, и тебе это «кажется»?!

— Я не читаю. Я чувствую. Это другое.

— Объясни разницу. Быстро.

— Читать — значит знать конкретные мысли. Чувствовать — знать настроение, состояние, общую... атмосферу, — он поморщился, подбирая слово. — Это как слышать музыку издалека. Ты не разбираешь слов, но понимаешь, весёлая она или грустная.

Я медленно опустилась обратно на стул. Мысли неслись вскачь. Если метка даёт ему доступ к моим эмоциям, это катастрофа. Я опер! Я привыкла скрывать чувства! А тут — дракон, который слушает мою внутреннюю «музыку»!

— А ты? — спросила я. — Я тоже чувствую тебя?

— Теоретически да. Но метка ещё новая, связь не настроена. Возможно, ты пока ничего не ощущаешь.

— Ничего. Вообще.

— Это изменится со временем.

— Прекрасно. Просто... прекрасно.

Я впилась зубами в булку, представляя, что это чья-то чешуйчатая голова.

Закончив завтрак (и внутренне пообещав себе разобраться с меткой при первой возможности), я разложила на столе свои скудные улики. Карта Нижних кварталов, набросанная Рейном. Описание жертв «Сияния». Обрывок плаща, который я срезала с того парнишки в таверне — на нём могли остаться магические следы.

— Мне нужно в ваш магический архив, — сказала я. — Или в библиотеку. Или куда вы там складываете информацию о вымерших родах.

— Зачем?

— Потому что это не совпадение. Кто-то использует старую магию. Кто-то знает о вымерших родах то, чего не знаете вы. И если я хочу найти Фантома, я должна понять, кто за ним стоит.

— Это опасно.

— Жить вообще опасно. Смертность сто процентов. Слыхал о таком?

— Ты не дракон, — он произнёс это с нажимом, словно напоминая не мне, а себе. — Ты не знаешь наш мир. Наши законы. Нашу магию. Ты можешь навредить себе.

— Поэтому ты поможешь мне. Проведёшь в архив. Объяснишь, что к чему. Будешь моим переводчиком с драконьего на человеческий.

— Я Верховный лорд. У меня Совет. Дела. Я не могу всё бросить ради твоего расследования.

— А ты и не бросай. Совмещай. Ты же умный. Мощный. Классный мужик — как ты сам говорил.

— Я такого не говорил.

— Значит, скажешь когда-нибудь. — Я свернула карту и поднялась. — Идём. Время — деньги, а у меня ни того ни другого.

Кайдан не сдвинулся с места.

— Ты невыносима, — произнёс он тихо.

— Спасибо. Я старалась.

— Ты перебиваешь. Не слушаешь. Отдаёшь приказы, как будто ты здесь главная.

— Я здесь и есть главная. В этом расследовании.

Он медленно поднялся. Обошёл стол и встал прямо передо мной — высокий, мощный, заполняющий всё пространство. Я вынуждена была задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. И в этих глазах полыхало пламя.

— Ты, — его голос прозвучал ниже, глубже, с рычащими нотками, — не понимаешь, с чем играешь. Метка — это не шутка. Она не просто связывает нас. Она меняет нас. Ты чувствуешь это? — он схватил мою руку и поднёс к моему лицу, показывая пульсирующую вязь на запястье. — Каждую минуту, каждую секунду она становится сильнее. Я слышу твой пульс. Я знаю, когда ты злишься и когда тебе страшно. Я знаю, что сейчас, прямо сейчас, твоё сердце бьётся чаще, чем обычно. И знаешь почему?

— Просвети, — выдавила я.

— Потому что я стою слишком близко. Потому что ты тоже это чувствуешь. Не эмоции — что-то другое. Что-то, чему ты сопротивляешься.

Он был прав. Моё сердце колотилось как сумасшедшее, и это не имело никакого отношения к страху. Его ладонь, сжимавшая моё запястье, была горячей — неестественно горячей, словно внутри у него горела печь, — и метка пульсировала в такт. Я чувствовала тепло, растекающееся от запястья вверх, к плечу, к шее, к лицу.

И я ненавидела это. Ненавидела, потому что теряла контроль.

— Отпусти, — сказала я твёрдо.

— А если не отпущу?

— Тогда я сделаю тебе больно. Предупреждаю один раз.

Он не отпустил. Смотрел на меня сверху вниз — и в его взгляде читался вызов. А ещё — что-то другое. Голод? Желание?

Я не стала разбираться. Вместо этого резко вывернула запястье особым образом — приём, которому меня научил Грогхар на третьем курсе Академии. Выход из захвата через болевую точку. Драконья физиология или нет, но суставы у всех устроены примерно одинаково.

Кайдан охнул — скорее от неожиданности, чем от боли — и разжал пальцы. Я тут же отскочила на безопасную дистанцию.

— Ты... — начал он.

— Я предупредила. — Я потирала запястье, хотя на самом деле боли не было. — Ещё раз схватишь без спроса — будет не болевая точка, а кое-что похуже. Я девять лет работаю с существами, которые крупнее, сильнее и страшнее тебя. И я всё ещё жива. Сделай выводы.

Он молчал. Чешуя на его скулах проявилась отчётливее — значит, разозлился. Но спустя несколько секунд вдруг усмехнулся. Криво, но усмехнулся.

— Ты действительно никого не боишься?

— Боюсь. Но не тебя.

— А кого?

Я помедлила. Вопрос был личным, и я не обязана была отвечать. Но что-то в его голосе изменилось — исчезла властность, появилась... уязвимость? Настоящий интерес, не собственнический, а человеческий.

— Тебя это уж точно не касается!

Он долго смотрел на меня, и в его сапфировых глазах проходила какая-то внутренняя борьба. Потом он кивнул — коротко, отрывисто.

— Идём в архив. Я помогу.

Архив находился в подземельях храма. Огромные залы, уходящие в темноту, заполненные стеллажами со свитками, книгами, кристаллами памяти. Пахло пылью и старой магией. Где-то в глубине что-то тихо гудело — возможно, охранные чары.