Лёгкой перемены

— Не подметай, — сказала я.

Мальчик замер с метлой в руках. Он посмотрел на лепестки, потом на меня.

— Вчера госпожа велела убирать их сразу, пока не потемнели.

— Вчерашняя госпожа не видела, как они смотрятся рядом с синим.

Мальчик кивнул. Кажется, объяснение показалось ему достаточным. Или в этом доме давно научились не искать объяснений.

Я спустилась на дорожку. Один лепесток прилип к носку туфли. Другой размок под каблуком и оставил на светлом камне бурое пятно.

Я остановилась.

— Подмети.

Мальчик снова поднял метлу.

— Все?

Я посмотрела на клумбы. Ветер уже нёс новые лепестки.

— Только те, которые успели испортиться.

Он открыл рот, но ничего не сказал.

Марта стояла у ступеней с двумя зонтиками: белым и голубым. К моему утреннему вкусу она готовилась так же тщательно, как к перемене погоды. Она раскрыла голубой.

— Белый, — сказала я. — Этот делает лицо холодным.

Марта закрыла один зонтик и раскрыла другой. Лёгкая тень легла на платье, руки и дорожку.

Теперь сад выглядел правильно.

Это было глупо.

И восхитительно.

День был как сладость, которую нельзя оставить на завтра. Чем медленнее я его ела, тем яснее становилось, что тарелку всё равно унесут.

К вечеру я устала — легко, почти красиво. Просто веки стали чуть медленнее, волосы тяжелее, а зеркало — мягче. Красота не исчезала. Она только начинала просить света получше.

— Лампы, — сказала я.

Марта зажгла две.

— Ещё.

Она зажгла третью.

Я подумала о докторе Ренне. Потом о тёмных кругах под глазами.

— Довольно, — сказала я.

И это было почти мужество.

Перед сном Марта принесла лист.

— Писать будете, госпожа?

— Разумеется.

Я села за стол. Синее платье сняли, волосы распустили, на плечах был тонкий халат. В зеркале отражалась девушка, у которой даже усталость была украшением. Я взяла перо. Почерк вышел тонкий, острый, нетерпеливый. Почти как утром. Только увереннее.

Не ешь хлеб.

Я остановилась. Завтрашняя душа прочтёт это и послушается. Я напишу ей про Марту, синее платье, нижний ящик. Она сбережёт моё лицо. Ей достанется всё уже объяснённым и приготовленным. И мои глаза, отдохнувшие за ночь.

Я перечеркнула строку. Потом ещё раз, пока слова не исчезли под чёрной полосой.

Мне расхотелось писать. Оставить подушку пустой.