Полная версия
— Канал лицевого нерва, canalis facialis. Начинается на дне внутреннего слухового прохода — meatus acusticus internus. Идет горизонтально вперед и латерально, перпендикулярно оси каменистой части. Затем у расщелины канала большого каменистого нерва поворачивает назад и латерально под прямым углом, образуя коленце канала, geniculum canalis facialis. Далее идет вдоль оси каменистой части и, наконец, меняет направление на вертикальное, открываясь на основании черепа шилососцевидным отверстием — foramen stylomastoideum.
Когда Вознесенский закончил, Козлов медленно опустился на свой стул. Он смотрел на первокурсника Климова так, словно у того на голове только что выросли рога. Это не был ответ студента первого курса. Это не был даже ответ выпускника. Перед ним стоял человек, который понимал топографию нервных стволов так, будто сам их прокладывал.
— Кто... кто с вами занимался, Климов? — глухо спросил Козлов. — Отец нанял вам профессора из Питера? Или из Германии?
— Я просто решил, что медицина — это моё призвание, Аркадий Валерьевич, — скромно, но с достоинством ответил Марк Саламонович, аккуратно положа кость обратно на стол. — И за лето немного почитал учебники. Мне можно сесть?
— Да... Да, идите, Климов, — Козлов махнул рукой, все еще пребывая в глубоком прострации. — Пять. Жирная, безоговорочная пятерка. Первая пятерка на этом курсе.
Когда Вознесенский поднимался обратно на свой второй ряд, амфитеатр провожал его взглядами, в которых смешались дикий восторг, зависть и абсолютное непонимание. Денис Шахов смотрел на него так, словно Женю похитили инопланетяне и вернули обратно в виде киборга. А Алина Воропаева, староста, провожала его тяжелым, прищуренным взглядом. В её глазах читался четкий вызов: она не верила ни единому слову про «почитал летом». Здесь крылась какая-то тайна, и она твердо решила узнать, что за игру ведет этот заносчивый мажор.
Марк Саламонович сел на свое место, взял ручку и спокойно открыл тетрадь. Первое сражение в этом чужом, старом мире было выиграно. Но впереди была долгая война за право снова стать тем, кем он был всегда — лучшим.
Глава 3. Тайны латыни и неожиданная союзница
Вторник начался для первой группы лечебного факультета с предмета, который у большинства студентов вызывал стойкую мигрень ещё на стадии взгляда на расписание. Латинский язык. «Lingua latina». Язык, на котором уже несколько веков никто не разговаривал вживую, но без которого любой будущий врач автоматически превращался в глухонемого.
Занятие проходило в небольшом, душном кабинете старого корпуса. Преподавательница, доцент Элеонора Михайловна Шапиро — сухопарая женщина неопределенного возраста с огромным пучком седых волос на затылке и тяжелым янтарным бусами на шее — методично выстукивала длинным ногтем по столу ритм латинских склонений. Она преподавала здесь уже тридцать лет и искренне считала, что человек, не способный правильно поставить ударение в слове «processus», не имеет права даже приближаться к живому человеку.
— Итак, господа, — Элеонора Михайловна окинула аудиторию скучающим взглядом через бифокальные очки. — Начнем с элементарного. Проверим, насколько ваши головы свободны от воспоминаний о прошедших выходных. Воропаева, прошу вас. Начнем с крылатых выражений. Без них медик — просто ремесленник.
Алина Воропаева, как всегда сидевшая на первом ряду в идеально отглаженном халате, мгновенно выпрямилась. Её аккуратный носик победоносно вздернулся. Судя по её виду, она всю ночь вместо сна зубрила латинские афоризмы.
— Invia est in medicina via sine lingua latina, — четко, с идеальным прононсом отчеканила Алина. — Непроходим в медицине путь без латинского языка.
— Прекрасно, Алина, — доцент Шапиро благосклонно кивнула. — А как мы скажем «Не навреди»? Главный постулат нашей профессии?
— Primum non nocere, — без запинки выдала староста.
— Замечательно. Радует, что хотя бы у старосты есть понимание дисциплины. А теперь... — взгляд Элеоноры Михайловны коварно скользнул по задним рядам и остановился на Жене Климове.
Слухи о субботнем триумфе Климова на кафедре анатомии уже разлетелись по первому курсу. Профессор Козлов, хоть и был сухарем, в курилке удивленно рассказывал коллегам, что «блатное ничтожество Климов внезапно заговорил как доцент». Шапиро в эти сказки не верила. В её понимании мажоры могли нанять репетитора по одному предмету, чтобы сдать конкретную тему, но общая эрудиция и глубинное понимание языка у таких персонажей всегда оставались на уровне плинтуса. Она решила лично сбить спесь с выскочки.
— Ну-ка, Климов, — Шапиро опёрлась подбородком на сухие ладони. — Раз уж вы так поразили профессора Козлова, давайте проверим вашу филологическую базу. Переведите мне выражение, которое обязан знать любой клиницист: «Amor et tussis non celantur».
Денис Шахов под столом тихонько хмыкнул и шепнул Марку Саламоновичу:
— Жека, это чё-то про амуры. Скажи, что любовь — это болезнь, не ошибёшься.
Марк Саламонович Вознесенский даже не шелохнулся. В своей прошлой жизни он писал научные статьи на латыни для международных консилиумов, когда это ещё требовалось по строгому академическому протоколу старой школы. Для него этот допрос был детским садом.
Он спокойно поднялся, глядя прямо на преподавательницу.
— Любовь и кашель не скроешь, Элеонора Михайловна, — ровным, уверенным голосом ответил Вознесенский.
По группе прошел смешок. Шапиро удивленно приподняла одну бровь, но сдаваться не собиралась.
— Надо же, угадали. Или знали? Хорошо, Климов. Тогда усложним задачу. Переведите на латынь клинический диагноз: «Закрытый перелом левой плечевой кости». И распишите мне грамматические категории каждого слова.
В кабинете повисла тишина. Студенты зашуршали словарями. Алина Воропаева обернулась, на её губах играла легкая, торжествующая усмешка. Перевод клинических диагнозов — это тема конца первого семестра, первокурсники на второй неделе обучения такого знать просто не могли. Это был откровенный «валительный» вопрос.
Вознесенский вздохнул. Ему было почти смешно. Молодое тело Евгения Климова уже полностью адаптировалось к его мыслям, и сейчас Марк Саламонович чувствовал себя как гроссмейстер, играющий в поддавки с первоклассниками.
— Fractura clausa humeri sinistri, — без единой секунды размышления произнес Вознесенский. Голос его звучал мягко, но с той железной интонацией, которая не допускала двояких толкований. — Fractura — существительное, женский род, первое склонение, именительный падеж, единственное число. Clausa — согласованное прилагательное, женский род, именительный падеж. Humeri — существительное, мужской род, второе склонение, родительный падеж, единственное число, выступает в роли несогласованного определения. Sinistri — прилагательное, мужской род, родительный падеж, согласуется с существительным humeri.
Когда он закончил разбирать фразу, Элеонора Михайловна Шапиро медленно выронила ручку из пальцев. Ручка покатилась по столу и с тихим стуком упала на пол. Доцент даже не наклонилась, чтобы её поднять. Она смотрела на Климова так, словно он только что заговорил на древнешумерском.
— Вы... вы учились в классической гимназии с медицинским уклоном? — хрипло спросила она. — Откуда у вас постановка флексий на уровне третьего курса фармацевтического факультета?
— Я просто очень не люблю тратить время впустую, Элеонора Михайловна, — Вознесенский слегка улыбнулся одними уголками губ. — Медицина — наука точная. Если не знаешь языка, путаешь понятия. А путаница в рецепте — это смерть пациента. Как говорили древние: «Ignorantia non est argumentum» — незнание не является аргументом.
— Пять... — Шапиро судорожно нащупала журнал и поставила размашистую цифру напротив фамилии Климова. — Садитесь, Климов. Вы меня... удивили. Крайне удивили.
Марк Саламонович сел. Шахов рядом с ним сидел с таким видом, словно его лучший друг только что превратился в супергероя из комиксов.
— Чувак, ты реально пугаешь, — прошептал Денис. — Ты где это всё взял? Ты в коме летом лежал и тебе знания напрямую в мозг закачали?
— Меньше тусуйся по клубам, Шахов, и не такое узнаешь, — тихо отшутился Вознесенский, закрывая пустую тетрадь.
После звонка, когда студенты начали шумно собирать вещи, направляясь к выходу, путь Климову преградила Алина Воропаева. Она стояла у самой двери, скрестив руки на груди. Её карие глаза за стеклами строгих очков смотрели на него с нескрываемым подозрением и долей исследовательской злости.
— Климов, постой, — жестко сказала она, заставив идущего следом Шахова затормозить.
— Слушаю тебя, Алина, — Марк Саламонович остановился, глядя на девушку сверху вниз. Новый Женя Климов был довольно высоким парнем, и этот физический фактор Вознесенский использовал на полную мощность, сохраняя расслабленную, но доминантную осанку.
— Я не верю ни единому твоему слову, — без обиняков заявила староста, сделав шаг ближе. — Я видела твои результаты ЕГЭ. Ты не мог сдать биологию и химию сам, за тебя всё решили. И тут ты приходишь и выдаешь латынь и анатомию на уровне профессуры. В чём прикол? У тебя скрытый микронаушник нового поколения? Или тебе папочка достал экзаменационные билеты и ответы на весь семестр вперед?
Студенты, проходившие мимо, начали притормаживать, почуяв назревающий скандал. Мажор против отличницы — классический сюжет.
Вознесенский не разозлился. Напротив, детская непосредственность Алины вызвала у него внутреннюю улыбку. Ему, человеку с сорокалетним стажем клинической работы, эти студенческие разборки казались милой возней в песочнице.
— Воропаева, — Марк Саламонович сделал полшага вперед, сокращая дистанцию так, что Алина невольно почувствовала тонкий аромат его дорогого парфюма и... странную, тяжелую энергетику взрослого, уверенного в себе мужчины, которой от прежнего Жени никогда не исходило. — Если бы мне слили ответы, я бы отвечал строго по методичке, чтобы не привлекать внимания. Как ты у Козлова. Тихо, серо, на твердую троечку с плюсом.
Алина вспыхнула, её щеки покрылись нежным румянцем возмущения.
— Я ответила нормально! По учебнику!
— Именно. По учебнику, — спокойно повторил Вознесенский, закинув рюкзак на плечо. — Ты зазубрила текст, но не понимаешь, как эти кости работают в живом теле. Ты видишь буквы, а я вижу структуру. Хочешь устроить мне проверку? Без проблем. Давай прямо сейчас.
Он потянулся к её открытому учебнику анатомии, который она держала в руках, и быстро перелистнул страницу, указав пальцем на сложную схему черепных нервов.
— Вот смотри, Алина. Страница сто сорок два. Схема тройничного нерва. На латыни тут написана полная чушь в третьем абзаце, опечатка издательства 2024 года. Там написано «nervus ophthalmicus» вместо «nervus maxillaris» в контексте иннервации крылонебного узла. Если ты ответишь это на экзамене — Козлов тебя уничтожит, несмотря на все твои цветные ручки и идеальную посещаемость.
Алина растерянно посмотрела на страницу. Вчиталась. Её глаза округлились. Опечатка действительно была, но заметить её мог только человек, который знал анатомию нервной системы наизусть.
— Откуда... откуда ты это знаешь? — тихо, уже без прежней спеси спросила она, поднимая на него взгляд.
— Я просто умею читать, — Вознесенский мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было издевки. Это была теплая, подбадривающая улыбка умудренного опытом наставника. — И кстати, Алина. Твой халат. Треугольный вырез воротника по стандарту СанПиН должен быть застегнут на все пуговицы, если ты находишься в учебной зоне. Иначе Шапиро на следующей паре сделает тебе выговор. Не хотелось бы, чтобы наша лучшая староста пострадала из-за такой глупости.
Он аккуратно, двумя пальцами, поправил воротничок её халата — жест был мимолетным, совершенно не пошлым, но пропитанным такой естественной заботой и авторитетом, что Алина буквально замерла, забыв как дышать.
— До встречи на лекции, староста, — Вознесенский слегка кивнул ей и пошел дальше по коридору. Денис Шахов, ставший свидетелем этой сцены, догнал его у лестницы и восхищенно присвистнул.
— Чувак... Да ты пикапер левела «Бог». Ты видел её лицо? Воропаева же обычно на парней как на грязь смотрит, а тут чуть в обморок не упала. Ты что с ней сделал?
— Ничего, Денис, — спокойно ответил Марк Саламонович. — Я просто показал ей, что мир устроен немного сложнее, чем написано в её учебниках. Пошли буфет искать, мое молодое тело требует глюкозы. Мозг от такой интенсивной работы жрёт калории как не в себя.
Провожая Климова взглядом, Алина Воропаева стояла посреди коридора, прижимая учебник к груди. Сердце почему-то стучало чуть быстрее обычного. Этот парень... он определенно больше не был тем тупым мажором, каким его все считали. Он изменился. И эти изменения манили её куда сильнее, чем она готова была себе признаться.
Глава 4. Возвращение в родные пенаты
Понедельник в Первом Меде начался с огромной потоковой лекции в Большом лекционном зале. Около двух сотен первокурсников забили деревянные амфитеатры до отказа. Вознесенский сидел на верхнем ряду, спокойно наблюдая за бурлением студенческой массы.
Слухи в медицинском вузе распространяются со скоростью лесного пожара. К утру понедельника история о том, как «блатник Климов размазал профессора Козлова на его же поле, а потом поправил номенклатуру Гросс», обросла фантастическими подробностями. Парни из параллельных групп теперь косились на Женю с уважением — в их глазах он стал партизаном, который умудрился обхитрить систему. Шахов, сидевший рядом, так и лучился гордостью, словно это он лично переводил клинические диагнозы на латынь. Алина Воропаева, занявшая место на первом ряду, за всю лекцию ни разу не обернулась, но Марк Саламонович спиной чувствовал её напряжение.
Однако по-настоящему серьезное испытание ждало его вечером. Предстоял визит в семейное гнездо Климовых — элитный загородный особняк в поселке «Жуковка» на Рублевском шоссе.
Когда за окном потемнело, к воротам университета подкатил массивный черный «Мерседес» с водителем. Вознесенский сел на заднее сиденье, ощущая легкую иронию судьбы: в своей прошлой жизни он, академик и светило науки, ездил на скромном беспилотном электромобиле отечественного производства, а тут девятнадцатилетний оболтус пользуется благами министерской коррупции.
Дорога заняла около часа. Особняк Климовых встретил его глухим высоким забором, коваными воротами и идеальным английским газоном, который в свете ландшафтных фонарей выглядел ненастоящим. Внутри дом поражал дороговизной и полным отсутствием вкуса: мраморные полы, позолоченные лепнины, тяжелые итальянские люстры — классический интерьер чиновника эпохи первоначального накопления капитала.
В столовой, за длинным дубовым столом, уже сидели родители.
Мать, Ирина Эдуардовна, женщина сорока пяти лет с лицом, до предела натянутым круговой подтяжкой и филлерами из её собственных клиник, лениво ковыряла вилкой салат. Отец, Владимир Сергеевич Климов, плотный, гладко выбритый мужчина с тяжелым взглядом и министерской выправкой, читал что-то в планшете.
— О, явился, — Ирина Эдуардовна мазнула по сыну равнодушным взглядом. — Женечка, ты почему не отвечал на мои сообщения в пятницу? Я тебе скидывала контакт нужного человека, который делает справки для физкультуры. Чтобы ты время не терял на этих стадионах.
— Добрый вечер, — Марк Саламонович прошел к столу, аккуратно отодвинул тяжелый стул и сел. Он двигался спокойно, без привычной для прежнего Жени суеты и развязанности. — Смартфон был на беззвучном режиме. На лекциях это отвлекает.
Отец медленно отложил планшет в сторону. Его густые брови сошлись на переносице. Он внимательно, словно на допросе, уставился на сына. Владимир Сергеевич слишком хорошо знал своего отпрыска. Тот обычно заваливался в дом, швырял куртку на пол, требовал у прислуги еду и с порога начинал канючить деньги на новые брендовые шмотки или ремонт разбитого спорткара. Сейчас перед ним сидел собранный, вежливый молодой человек с абсолютно прямым взглядом.
— На лекциях, говоришь, отвлекает? — голос отца прозвучал низко, с угрожающими нотками. — Интересно. А мне вот сегодня днем звонил Радомир Юрьевич. Декан твоего факультета, если ты еще не забыл. Ирина Эдуардовна оторвалась от салата и с легкой тревогой посмотрела на мужа.
— Володя, что-то случилось? Наш мальчик опять куда-то вляпался? Только не говори, что его хотят отчислить в первую неделю! Ты же заплатил!
— В том-то и фокус, Ира, что его не отчисляют, — Владимир Сергеевич встал, заложил руки за спину и начал мерить шагами столовую. — Радомир Юрьевич в полном недоумении. Он говорит, что старик Козлов — этот бешеный пес, который из принципа не берет взятки и ненавидит всех моих знакомых — сегодня на ученом совете упомянул нашего Женю. Сказал, что у Климова-младшего феноменальные знания по топографической анатомии и нейрохирургическим доступам.
Отец остановился прямо за спиной Вознесенского, тяжело опустив ладони на спинку его стула.
— А теперь ответь мне, сынок. Что за игру ты ведешь? Откуда у тебя эти знания? Радомир прямо спросил: «Володя, твой пацан случайно не связался с какими-то фармацевтическими подпольщиками? Или он сидит на каких-то новых стимуляторах для мозга, которые сейчас тестируют в частных лабораториях?» Ты же двух слов связать не мог! Какая, к черту, клиническая анатомия?
Марк Саламонович сохранял абсолютное хладнокровие. Он взял салфетку, вытер пальцы и повернулся к отцу. В его глазах не было ни капли страха, который обычно парализовал прежнего Женю перед родителем.
— Владимир Сергеевич, — спокойно начал Вознесенский, сознательно уйдя от фамильярного «пап». — Спешу вас успокоить. Никаких стимуляторов, подпольной химии или афер здесь нет. Мой мозг абсолютно чист. Можете заказать для меня любой токсикологический скрининг в независимой лаборатории прямо сейчас.
Отец прищурился. Обращение по имени-отчеству и этот ледяной, уверенный тон подействовали на него как ушат холодной воды.
— Тогда как ты это объяснишь?
— Всё очень просто, — Марк Саламонович откинулся на спинку стула. — В конце августа, после нашей последней... бурной вечеринки, я едва не погиб. У меня случился тяжелый приступ, сердце почти остановилось. Назовем это клинической смертью или глубоким кризисом. Когда я пришел в себя, я понял, что качусь на дно. И что диплом, который вы мне купили, сделает из меня не врача, а убийцу в белом халате. Мне стало противно.
Ирина Эдуардовна охнула, прижав ладонь к груди.
— Женечка, господи... Какое сердце? Почему ты мне ничего не сказал?
— Потому что вы были заняты открытием нового филиала в Барвихе, мама, мягко, но с ощутимым укором произнес Вознесенский. Последние две недели лета я не вылезал из медицинских библиотек. Я читал по шестнадцать часов в сутки. Оказалось, у меня отличная визуальная память. Я буквально впитываю текст. То, что Козлов принял за гениальность — просто результат жесткой, фанатичной работы. Я решил, что раз уж я занимаю это место в Первом Меде, я стану лучшим. Не ради твоих связей, отец. Ради себя.
Владимир Сергеевич долго молчал, вглядываясь в лицо сына. Он, как опытный аппаратчик и чиновник высшего ранга, привык видеть ложь за версту. Но сейчас он видел перед собой человека, который говорил с ним на равных. Более того, в интонациях сына сквозила такая властность и авторитет, каких сам Владимир Сергеевич добивался годами номенклатурной борьбы.
— Почитал книжки за две недели, значит... — протянул отец, возвращаясь на свое место. В его глазах подозрительность начала медленно уступать место чему-то похожему на жесткую министерскую гордость. — Ну-ка, раз ты у нас такой начитанный. На следующей неделе министерство подписывает контракт на закупку партии китайских магнитно-резонансных томографов нового поколения для городских больниц. Мои аналитики поют соловьем, говорят — сказка, экономия бюджета тридцать процентов. Что думаешь?
Марк Саламонович внутренне усмехнулся. Эти китайские МРТ начала века он прекрасно помнил по историческим хроникам медицины. Их программное обеспечение давало артефакты при визуализации мелких аневризм, из-за чего в конце 2020-х годов случился крупный скандал.
— Если речь идет о фирме «SinoMed» или их суббрендах — не советую, — сухо произнес Вознесенский. — Их градиентные катушки имеют высокий уровень радиочастотного шума, который размывает шаг сканирования менее двух миллиметров. Для общей хирургии сойдет, но для нейрохирургии и ранней диагностики инсультов это хлам. Вы получите всплеск смертности от недиагностированных патологий через год, и никакая экономия бюджета не покроет скандал в прессе. Если хотите чистый контракт — берите корейцев, у них шаг субмиллиметровый и софт надежнее.
Владимир Сергеевич замер с вилкой в руке. Информация о суббрендах и градиентных катушках была конфиденциальной, её не было в открытых буклетах. Консультанты министерства спорили об этом третью неделю, используя именно эти термины.
— Откуда... откуда ты это знаешь? — тихо, почти шепотом спросил отец.
— Я же сказал, я много читаю, Владимир Сергеевич. И умею анализировать медицинскую периодику, — Марк Саламонович поднялся со стола, аккуратно поклонившись родителям. — Спасибо за ужин. Мне пора возвращаться в город. Завтра рано утром сложная лабораторная по гистологии. Не хочу опаздывать.
Когда за Евгением закрылась тяжелая входная дверь, в столовой особняка воцарилась тишина.
— Володя... — робко произнесла Ирина Эдуардовна. — Мне страшно. Это вообще наш сын? Он разговаривает как какой-то профессор. Мой Женечка никогда не знал слова «градиентный».
Владимир Сергеевич медленно налил себе в бокал виски, выпил его залпом и нажал кнопку вызова на селекторе.
— Николай, — бросил он водителю. — Вези Евгения в его квартиру. Рули аккуратно. И с этого дня... докладывай мне о каждом его шаге.
Отец откинулся на спинку стула, на его лице впервые за много лет появилась мрачная, но довольная ухмылка.
— Ира, успокойся. Наш пацан просто повзрослел. И, кажется, у него яйца стали крепче, чем у половины моего департамента. Если он продолжит в том же духе, через пару лет мы сможем подмять под себя всю медицинскую науку столицы. Пускай учится. Марк Саламонович ехал в машине по ночной Москве, глядя на огни Москва-Сити. Первое домашнее соглашение было достигнуто. Отец больше не будет докучать ему глупыми подозрениями, он занят бизнесом. Теперь можно было полностью сосредоточиться на главной задаче — учебе и создании собственного авторитета в университете.
Впереди был вторник, который готовил для него новые, куда более динамичные события.
Глава 5. Защита старосты
Дождливый сентябрьский вечер мягко опускался на корпуса Сеченовского университета, превращая внутренние дворы в лабиринт из желтых отражений фонарей и глубоких черных луж. Время близилось к восьми часам вечера. Большинство студентов уже разъехались по домам, и только в окнах старого анатомического корпуса на Моховой еще теплился тусклый, зеленоватый свет.
В читальном зале библиотеки, окруженная массивными шкафами из мореного дуба, сидела Алина Воропаева. Перед ней высилась стопка старых, пожелтевших журналов «Архив анатомии, гистологии и эмбриологии» за прошлый век. Девушка судорожно конспектировала статью о топографии синусов твердой мозговой оболочки для своего будущего доклада на студенческом научном обществе. Глаза её слезились от мелкого шрифта, а пальцы, сжимавшие капиллярную ручку, уже подрагивали от усталости.
— Девушка, мы закрываемся, — негромко проскрипела пожилая библиотекарша, связывая пачку газет бечевкой. — Сдавайте книги. Свет на ночь отключаем.
— Да-да, Элла Андреевна, еще одну минутку, буквально абзац допишу, — Алина торопливо черкнула последнюю строчку, захлопнула тетрадь и устало выдохнула.
Через пять минут, натянув поверх свитера легкую куртку и закинув на плечо тяжелый рюкзак, староста вышла на темную лестницу корпуса. Внутри здания царила гулкая, почти зловещая тишина. Шаги Алины гулко отдавались от каменных ступеней. Она поправила очки, чувствуя, как от голода слегка кружится голова.
Когда она толкнула тяжелую входную дверь и вышла на массивное крыльцо, дождь почти прекратился, сменившись сырой, пронизывающей изморосью. На широкой гранитной площадке перед входом, прямо под козырьком, стояла компания из трех парней. Это были старшекурсники — активисты университетского спортивного союза, которых в Сеченовке знали многие. Высокие, широкоплечие, в одинаковых темных бомберах с символикой вуза, они громко смеялись, передавая друг другу пластиковые стаканы с кофе из автомата, от которых отчетливо пахло дешевым коньяком.
