Сводные. Свободный Мерзавец! Хочу тебя

* * *

Ужин в тот вечер проходил в напряжённой, звенящей тишине. Малышка с явным удовольствием уплетала котлеты с картофельным пюре, а я, хоть и была по-настоящему голодна, не притрагивалась к семге в сливочном соусе на своей тарелке. В этом доме мне отчего-то совсем не хотелось ни есть, ни пить. Под пристальным взглядом ярко накрашенных глаз Лейлы кусок не лез в горло. Создавалось ощущение, что хозяйка дома внимательно следит за тем, что именно я возьму со стола и сколько.

Я отпила воды из стакана и для приличия отломила вилкой маленький кусочек рыбы, чтобы не выглядеть совсем уж дикаркой. Сидеть перед полной тарелкой под этим оценивающим, презрительным взглядом было тоже удовольствием ниже среднего.

— К рыбе есть совершенно чудесный соус, Даниэла, — пропела Лейла приторно. — Может, попробуешь? Тартар называется. С каперсами.

Я мысленно усмехнулась. Меня здесь упорно держали за деревенскую дурочку. Думали, наверное, что я и слова такого не слышала.

— Спасибо, Лейла Ахмедовна. Я знаю, что такое тартар. Очень вкусный соус, особенно к красной рыбе.

— Да? — Бровь хозяйки чуть приподнялась. — Изумительно. Какие познания.

— Всем привет, голодающие!

В столовую танцующей походкой вошла младшая дочь Лазаревых, Карина. Неприятная, дерзкая девица. Перекрашенные в несколько цветов волосы, кольцо в носу, свежая татуировка на тонком запястье.

— Рыба, фу. — Она брезгливо сморщилась. — А чего эта мелкая котлеты жрёт?

Она ткнула в Малышку длинным ногтем с облупленным красным лаком. Внутри у меня всё мгновенно сжалось в тугой узел. Я ведь твёрдо обещала Ярославу Владимировичу держать себя в руках ради общего спокойствия. Но получалось из рук вон плохо.

— Она не жрёт, а кушает, — отчеканил Лазарев, не повышая голоса, но так, что Карина вздрогнула. — Выйди из-за стола. Что за манеры в моём доме? Люди за столом кушают. Запомни это слово.

Карина демонстративно округлила подведённые глаза.

— Мама, ну я-то тут при чём вообще? Меня из-за каких-то приживалок из-за стола выгоняют? Разберись уже с этим, в конце концов!

— А кто такие приживалки? — с искренним детским любопытством спросила вдруг Малышка, отложив ложку и подняв на меня ясные глаза.

Вот это было уже выше всех моих сил. Я встала, отодвинув стул, и подхватила тарелку сестры вместе с её недоеденным ужином. Меня ощутимо потряхивало от сдерживаемой ярости.

— Малышка, пойдём-ка в нашу комнату, там и доедим, и мультики заодно посмотрим про твоих любимых пони. А взрослые тут пусть сами разбираются, у них свои скучные дела.

В комнате, которую мы делили на двоих, потому что сестра с пелёнок наотрез отказывалась спать одна в темноте, я наконец дала волю слезам. Беззвучным, злым. Так хотелось взять Малышку за руку и уехать куда угодно, хоть на край света, лишь бы подальше отсюда. Но я слишком хорошо понимала своё положение: ни нормального образования за плечами, ни приличной работы, ни мужа, ни жилья, ни денег. Малышку, родную дочь обеспеченного человека, мне, нищей сводной сестре, никто и никогда не отдаст по закону. А без неё я не смогу жить, как и она не сможет без меня. Значит, приходилось терпеть. Стиснуть зубы и терпеть.

* * *

— Дина, ты даже думать об этом не смей.

Ярослав Владимирович вошёл в детскую следом за мной и грузно присел на краешек кровати, сцепив руки.

— Натусик — моя дочь, тут и спорить не о чем, я её ни за что не отдам. И тебя одну с ней не отпущу, не для того я вас сюда вёз. Просто прости их всех, очень тебя прошу. Деньги их избаловали вконец, ожесточили души.

Я устало опустилась на стул напротив.

— Ярослав Владимирович, Малышка ведь совсем маленькая. Ей шесть. Она и так за этот последний год насмотрелась и наслушалась такого, чего детям видеть и слышать нельзя ни в коем случае. Давайте мы с ней просто тихо уедем. Снимем комнату, я найду работу, любую. Ваша семья меня не принимает и никогда не примет, это же очевидно. Нам с ней будет лучше вдвоём, поверьте. А вам спокойнее налаживать отношения со своими родными. Так будет правильнее для всех.

Он побагровел. На скулах под кожей заходили крупные желваки.

— Дина, я хочу, чтобы ты знала одну вещь. — Голос его дрогнул. — Я по-настоящему любил твою маму. Так, как не любил никого в своей жизни. Я ведь хотел уйти от Лейлы, всё для этого готовил. Но так сложились обстоятельства, будь они прокляты. У Лейлы как раз обнаружили болезнь, потом Коля родился. Я не смог переступить. Но я бы ушёл, слышишь? Женя была совершенно особенной. А тот, кто отнял её у нас, кто поднял на неё руку, он никогда, ты слышишь, никогда не выйдет на свободу. Я тебе слово даю, и я его сдержу, чего бы мне это ни стоило.

Я молчала. Слова застревали где-то на полпути.

— Да ладно тебе заливать! — раздался вдруг от двери знакомый презрительный голос. — А мы с Кариной, значит, что? Мы не дети? Мы для тебя пустое место, да?

Мы оба резко обернулись. В дверном проёме, привалившись к косяку, стоял Даниил. Его заметно покачивало. И не слегка. Он был пьян. Основательно пьян.

* * *

— Ты опять за старое взялся? — Лазарев медленно поднялся, и в его голосе зазвенел металл. — Тебе же на чемпионат России вот-вот ехать! Что ты с собой творишь, паршивец?

— А что я творю? — Даниил оттолкнулся от косяка и качнулся вперёд. — Карине двенадцать было, когда ты к нам охладел, она в отце как воздух нуждалась! А ты ради этой деревенской бабы из колхоза свалить собрался, семью бросить! Ты, может, забыл уже, что весь твой бизнес — дедов? Что без деда ты сам по себе вообще никто? Ноль без палочки, пустое место!

Ярослав Владимирович побледнел и бросил на меня быстрый, виноватый взгляд. И я всё поняла без единого слова. Лучше уйти. Молча, не отвечая. Очередное оскорбление надо просто проглотить и сделать вид, что не услышала.

— Простите. Я пойду к Натусику.

Я выскользнула из комнаты под его ненавидящим, мутным от выпитого взглядом. Завтра поговорю с Ярославом Владимировичем ещё раз, на трезвую голову. Не поймёт — соберу наши скромные пожитки, возьму Малышку и уеду сама, тайком, как угодно. Но в этом доме, с этими людьми, я её ни за что не оставлю.

Я почти не курила, бросила ещё год назад. Но мятая пачка лежала в кармане кардигана на самый крайний случай, и сейчас, кажется, был именно он. Я спустилась в тёмный сад, отошла подальше от дома и закурила, глядя на свои подрагивающие пальцы. Состояние было не передать никакими словами. Да, последний год рядом с пьющей мамой был невыносимо тяжёлым. Но это было родное, своё. А теперь у меня не осталось ничего родного на всём белом свете. Только спящая наверху Малышка.

Я затушила недокуренную сигарету о подошву ботинка, чтобы никто из прислуги не заметил и не доложил хозяевам, и поплотнее закуталась в кардиган. Хотелось горячего душа и спать. Лечь, обнять тёплую Малышку и провалиться в сон, потому что она осталась единственным родным человеком на всей земле.

Выйдя из душа, я завернулась в большое мягкое полотенце и с досадой вспомнила, что халат и ночнушку оставила на кровати в комнате. Натусик уже сладко посапывала под одеялом. Я на цыпочках подошла к кровати и едва не вскрикнула в голос. На самом её краю, закинув ногу на ногу, сидел Даниил.

— А ножки-то у тебя ничего, — лениво протянул он, нагло и медленно меня разглядывая с головы до ног. — Прямо красотка. Кто бы мог подумать под этими твоими балахонами.

— Выйди отсюда. Немедленно. — Я вцепилась в края полотенца. — Это наша с сестрой комната, ты не имеешь права сюда входить.

Он не торопясь встал и шагнул ко мне вплотную. Я инстинктивно дёрнулась назад и, чтобы не задеть кровать и не разбудить Натусика, упёрлась спиной в стену.

— Запомни раз и навсегда, детка. — Он навис надо мной, и я почувствовала ненавистный запах коньяка. — Это мой дом. Здесь каждый гвоздь, каждая тряпка — моё. А твоего тут нет ничего и никогда не будет. Заруби себе на своём курносом носу.

Он лениво потянулся пальцами к моему подбородку, но я резко отбила его руку.

— Что тебе нужно среди ночи в моей комнате?

Он упёрся обеими ладонями в стену по сторонам от моей головы, окончательно загораживая выход. От него тяжело несло коньяком, и я ненавидела этот запах всем своим нутром, до тошноты. За последний год он стал мне отвратителен до дрожи. Алкоголь сломал, перемолол жизнь моей мамы. Алкоголь не приносил в дом ничего, кроме беды и крови.

— Мне нужно, чтобы ты играла по моим правилам, — процедил он мне в лицо. — И не возникала там, где тебя не спрашивают. Извиниться за пощёчину не хочешь, часом?

Я молча занесла руку для второй пощёчины, но он на этот раз оказался быстрее и перехватил моё запястье.

— Не стоит, детка. — Пальцы сжались. — Один раз тебе сошло. Второй уже не сойдёт.

— Убери от меня руки. Сейчас же. — Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— А то что? — Он усмехнулся уголком рта.

— А то я закричу так, что сбежится весь твой дом, — ровно сказала я. — Сестра спит — вот единственное, что тебя сейчас спасает от позора. Не уйдёшь по-хорошему через три секунды — я подниму крик, и пусть твой драгоценный отец полюбуется на сыночка, который ломится ночью в комнату к голой девушке. А я, в свою очередь, даю тебе слово: сделаю всё, чтобы мы с сестрой как можно скорее убрались из твоего ненаглядного дома. Тебе же легче дышать станет.

На его лице на миг мелькнула злость. И что-то ещё, чего я в полумраке не успела разобрать. Он медленно разжал пальцы и отпустил моё запястье.

— Ты за это ответишь, — глухо процедил он, разворачиваясь к двери и нарочно толкнув меня плечом по дороге.

— Обязательно отвечу, — бросила я ему в спину. — Письмо тебе с того света напишу, если что.

Я захлопнула за ним дверь, повернула ключ в замке и медленно сползла спиной по дверце на пол. Колени дрожали. Скорее бы убраться отсюда. Господи, если ты есть, помоги мне забрать Малышку и уйти.

* * *

ГЛАВА 4.

ДИНА

Накануне праздника в нашу комнату без стука вошла Лейла. Натусик была на танцах, куда её записал отец, и я сидела одна у окна с книжкой, которую так и не читала.