Бомж с обложки FORBES. Опасная находка

— Вызывай патруль, — бросил высокий напарнику. — Пусть забирают в участок, там разберёмся. Но он явно не местный.

— Скорую бы вызвать, — неуверенно предложил второй, пониже, косясь на окровавленный бок мужика. — Глянь, как его пропороло. Может, «ножевой»?

— Да что этому кабану сделается, — отмахнулся первый, и сплюнул под ноги. — Видал таких. Живучие, как тараканы. Помрёт — так и нам легче. Меньше бумаг возиться.

У меня внутри всё похолодело.

Я стояла в пяти метрах, вцепившись в шлейку Бакса так, что пальцы занемели. Пёс продолжал рваться вперёд, скулил и повиливал хвостом, явно не понимая, почему его не знакомят с этим интересным дядей. А я смотрела на полицейских и не верила своим ушам.

Помрёт — легче?

Как так можно? Он же человек! Даже если бомж, даже если пьяный, даже если чёрт знает кто — он же живой! А тут кровь хлещет, бок разворочен, сам еле стоит, а они...

Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, но голос предательски сел. В горле застрял ком, размером с кулак. Что я могла сделать? Два здоровых мужика в форме, а я — мелкая девчонка с дурной собакой. Кто меня слушать станет?

Мужчина тем временем покачнулся сильнее. Ноги у него подкосились, и он снова рухнул на колени, упёрся руками в землю. Голова свесилась, плечи ходили ходуном — то ли от холода, то ли от потери крови, то ли от того и другого сразу.

— О, смотри, — хмыкнул высокий, — спектакль бесплатный. «Умирающий лебедь» в зассанных трусах.

Второй нервно хохотнул, но как-то неуверенно.

Бакс дёрнулся из рук с такой силой, что я чуть не упала. Пришлось вцепиться в него мёртвой хваткой и зашипеть прямо в лохматое ухо:

— Сидеть, кому сказала! Сидеть, дурная башка!

Пёс нехотя замер, но продолжал буравить взглядом мужчину и тихонько повизгивать, будто хотел сказать: «Хозяйка, ну помоги же ему! Он же свой! Я чую!»

Тут Бакс был отчасти прав, в какой-то степени. Его я тоже подобрала в кустах, четырёхмесячного щенка, окровавленного, с оторванной лапой, а когда принесла в ветеринарку, Борисычу, выяснилось, что у него ещё и ошейник вросший в кожу был. Я тогда на дублёнку себе копила и вот она… Моя дублёнка сейчас сидит и рвётся изо всех сил вперёд. Признал соплеменника.

Но сейчас я на дублёнку не копила, да и соплеменник далеко не четырёхмесячный. Я такого не прокормлю, да и куда его?

Я стояла, держала Бакса и смотрела на этого человека. На то, как он уже снова стоит — прямо, гордо, даже сейчас. На его руки — порванные, но сжатые в кулаки. На его глаза, в которых не было мольбы.

И внутри что-то щёлкнуло.

Я не знала, кто он. Не знала, что здесь произошло. Но одно я знала точно: если его сейчас заберут в участок — в таком виде, без документов, без памяти, а он явно не в себе, — его просто закроют в камере, и он там умрёт от потери крови или от побоев.

А может, он вообще не доживёт до утра.

Бакс заскулил, пытаясь вырваться к мужчине. Он явно чуял что-то, чего не чуяла я.

— Так, женщина, — обернулся к ней полицейский с пузом, — вы кто вообще? Живёте здесь? Знаете этого?

— Нет, я... — начала я и осеклась.

Мужчина перевёл на меня взгляд. Серый, стальной, с искрой чего-то... благодарности? Надежды? Или просто любопытства?

Я глубоко вдохнула.

И выпалила:

— Подождите! Я знаю, кто это!

Глава 3

Я даже зажмурилась от собственной глупости!

Когда я успела заболеть слабоумием???

Но Полину, то есть меня, было уже не остановить:

— Это брат, З… Зойкин! — брякнув это я сильно-сильно помолилась, чтобы сама Зоя об это не узнала.

Оба полицейских повернулись ко мне, с подозрением на меня глядя.

— У Зойки нет брата, что ты мелешь? — процедил толстый, делая шаг ко мне.

— Я тоже так думала, — соврала я, не моргнув глазом… Или моргнула? Да, определённо, я моргала, как вентилятор. Эх, не умею я врать...

Полицейские переглянулись, и снова уставились на меня, явно ожидая подробностей.

— Я вчера к ней забежала, она попросила пуговицы на халате перешить, а там он… Вот этот…

— Зойка? Халат? Пуговицы? — переспросил высокий.

Ну да, я его понимаю. Зойка — это наша местная звезда. Зоя и халат совместимы примерно так же, как Валуев и балет.

Хабалистая бабёнка неопределённого возраста. Сама она утверждает, что ей тридцать пять, но так по лицу и не поймёшь, дам и все пятьдесят пять могу быть.

Живёт на широкую ногу, по нашим меркам, с размахом пьёт, ярко красится, вызывающе одевается, не боится ни чёрта ни ладана. Её один раз загребли в участок, так потом всё отделение месяц икало.

Взять с неё нечего — имеет единственное жилье — комнатку на девять квадратов в бараке, не работает, так что творит, что хочет. Раза три отсидела по пятнадцать суток, так потом все окна в отделении камнями расколотила. Суд присудил возместить материальный ущерб, вот уже лет пять, как возмещает…

А ещё, ходили слухи, что она является любимой женщиной какого-то криминального авторитета, который то ли вышел, то ли выйти никак на свободу не может. То ли Сивый, то ли Косой, то ли Мокрый…

Правда слухи эти она сама усиленно распускает, но никак не проверить же. А связываться с криминальными авторитетами вот конкретно наша, местная полиция, не хочет. Так что на всякий случай её без особой необходимости не трогают — связываться, — себе дороже.

Поэтому, Зинаида прости, но у тебя появился брат.

— И? — продолжился мой допрос.

— Ну я перешила пуговицы прям там, у неё. А этот — я кивнула в сторону мужчины, который уже едва стоял на ногах, но упорно держался, — там сидел. Борщ кушал.

— Борщ?! — брови обоих блюстителей закона синхронно взметнулись вверх.

Да, это я, конечно, переборщила, с борщом-то. Зоя и борщ — это ещё хуже, чем Валуев и балет.

— Борщ, — подтвердила, — там коробки какие-то стояли, ну, знаете, как доставка.

— Доставка? — «да что вы пристали», — чуть не взвыла я! Ну не умею я врать!

— Ну да, сама-то Зоя навряд ли знает, с какой стороны к кастрюле подойти, а этот, брат её, — снова кивок в сторону голмсого бедолаги, — наверное и заказал, и оплатил.

— Хм, — почесал затылок, сдвинул фуражку на лоб, старший из них. — Ну ладно, проверим. А сама Зойка где?

— Так я не знаю, — а вот тут уже вполне искренне развела я руками, — ну, вы же знаете Зою, ей что брат, что сват… Если ей куда надо — так она и на мать родную не посмотрит — уйдёт.

— Это точно.

Он осмотрел качающегося мужчину и брезгливо поморщился. Ну да, фонило от него знатно, и совсем на дорогим парфюмом.

— Сама доведёшь?

— Куда? — моргнула я.

— До Зойки. Или… — он сощурился.

— Ай, это! Да конечно, дверь же у неё не запирается, сами же знаете, — затараторила я, одной рукой держа рвущегося куда-то Бакса, а второй хватая под локоть свою находку, — доведу и заведу, не беспокойтесь.

Я пыталась сдвинуть с места мужчину, который явно уже не понимал, что происходит.

— И скорую вызову, обязательно, — тормошила я его но так, чтобы он тут не упал, а то плакали мои благие намерения медным тазом… Или как там правильно — я от страха все слова позабывала. — Пошли, пошли же, ну, — шипела я, мечтая убраться отсюда поскорее.

Он обвёл меня мутным взглядом и сделал шаг.

— Вот так, молодец, давай, — подбадривала я его, — тут близко совсем, пошли, — мы, наконец, сдвинулись с места.

Я вам скажу, что держать одной рукой моего, хоть и трёхлапого балбеса, напоминающего сейчас танцующего носорога в период гона, и держать этого медведя-гризли — задачка не из лёгких. Но, как говорила моя мама: «Если Полина что-то хочет… Или уйдите с дороги, или дайте ей то, что она хочет!»

Мы шли, как команда победителей на параде инвалидов.

Я — мелкая, злая, в тапках на босу ногу, вцепившаяся одной рукой в шлейку Бакса, который продолжал выделывать кренделя, норовя обнюхать каждую кочку, столб и собственную задницу. Второй рукой я обхватила этого... этого монстра за талию, пытаясь удержать его в вертикальном положении.

Монстр, надо сказать, весил как бетонная плита. И пах соответствующе. Кровь, пот, грязь, и какой-то терпкий мужской запах, который даже сквозь всю эту вонь пробивался и щекотал ноздри. Волки, наверное, так пахнут, — подумалось мне. — Хищники. Которые попали в капкан, но всё равно опасны.

— Давай, миленький, ещё пару шагов, — шипела я, чувствуя, как его ноги подкашиваются с каждым метром. — Ты уж потерпи, тут недалеко. Я тебе диван расстелила, представляешь? Прямо с утра, по твоей заявке. Пятизвёздочный отель, трусы в подарок.

Он что-то промычал в ответ. Или просто выдохнул. Я не разобрала.

Бакс радостно подпрыгнул, едва не вывернув мне руку из сустава, и лизнул мужчину в локоть.

— Фу, Бакс! — зашипела я. — Не доедай его пока! Он ещё живой!

Мы дошли до моего подъезда. Двухэтажный кирпичный барак, облезлая дверь, запах кошек и сырости. Подъезд — громко сказано. Так, тёмная бетонная коробка с лестницей.

— Сейчас, сейчас, — приговаривала я, втаскивая его внутрь. — Осторожно, тут ступенька... Господи, какой же ты тяжёлый! Ты чем питался? Бетоном?

Он молчал. Только дышал тяжело, хрипло, и с каждым шагом я чувствовала, как его пальцы сильнее впиваются в моё плечо. Больно, между прочим. Но я молчала. Потому что понимала: он держится. Из последних сил держится, чтобы не рухнуть здесь, на этой грязной лестнице, где я его точно не подниму.

Второй этаж. Моя дверь. Обшарпанная, с облупившейся краской и цифрой «7», которая давно висела на одном гвозде.

Я кое-как нашарила ключи, сунула в замок, повернула. Дверь распахнулась.

— Заходи... — выдохнула я, втаскивая его внутрь.

Он перешагнул порог и замер. Стоял в моём коридоре — огромный, окровавленный, полуголый, и смотрел куда-то вглубь комнаты мутными, невидящими глазами.

— Давай, давай, не останавливаемся, — я тянула его вперёд, к заветному дивану. — Там диван, видишь? Спать хочешь? Сейчас будет тебе спать. Самый лучший диван в мире. Правда, разложенный, но ты не привередничай, хорошо?

Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом ещё.

Мы добрались до комнаты. Диван стоял разложенный, с сбившимся одеялом и подушкой, на которой ещё осталась вмятина от моей головы. Райское местечко.

— Всё, приехали, — выдохнула я и, поднырнув под его руку, попыталась развернуть его так, чтобы он упал именно на диван, а не на журнальный столик, не на тумбочку и не на Бакса, который уже крутился под ногами. — Ложись давай, ложись...

Я толкнула его в грудь.

Он послушно рухнул назад, как подкошенный дуб. Диван жалобно скрипнул, пружины взвыли, подушка вылетела из-под головы и приземлилась где-то на полу. Мужчина раскинул руки и замер.

Глаза закрыты. Грудная клетка вздымается часто-часто. Бок всё ещё кровоточит, на простыне уже расплывается тёмное пятно.

Я стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на это нагромождение мышц, крови и дорогих трусов, которое только что затащила в свою единственную комнату.

Бакс подошёл, ткнулся носом в свесившуюся с дивана руку, лизнул окровавленные пальцы и довольно засопел. Улёгся рядом на пол, положив морду на лапы, и уставился на меня с выражением: «Ну вот, хозяйка, завела нам мужика. А кормить его чем будем? А самое главное — где будешь спать ТЫ?!»

Я перевела дух и только сейчас заметила, что у меня трясутся руки.

— Твою ж дивизию, — выдохнула я, глядя на бессознательное тело. — Полина, ну ты и дура.

Глава 4

Я стояла посреди комнаты и смотрела на диван.

Диван смотрел на меня.

Вернее, на диване лежало то, из-за чего я теперь не имела права называть этот предмет мебели своим. Диван был оккупирован. Захвачен. Покорён огромным бессознательным телом, которое занимало его целиком, полностью, без остатка, и даже свешивало одну ногу на пол, потому что в длину этот экземпляр явно превышал диванные стандарты.

Бакс уже освоился. Улёгся на пол, пристроил морду на лапы мужчины и довольно посапывал. Предатель.

Я перевела взгляд на часы. Восемь утра.

Восемь утра, а я уже успела:

а) не выспаться,

б) побегать кросс по кочкам,

в) соврать полицейским (Зойка, прости, но ты теперь с братом),

г) затащить в квартиру мужика весом в полтонны,

д) остаться без дивана.

И это только начало дня.

Я медленно сползла по стеночке на корточки и уткнулась лицом в колени.

Что я наделала?

Мысли навалились табуном, каждая норовила лягнуть побольнее.

Первое. Где спать буду я? Дивана больше нет. Ну, как нет — он есть, но он занят. А пол у меня бетонный, холодный, и Бакс на нём спит, потому что у него шерсть, а у меня только пижама с зайчиками. И, раз на полу спит Бакс, то мне просто места уже не остаётся. Ну да — не хоромы.

Второе. Чем кормить эту тушу? Я едва себя и Бакса прокармливаю. Бакс жрёт как танк, я экономлю на всём, включая кофе, а тут... Тут, судя по габаритам, обеденный рацион как у взвода солдат. Он придёт в себя, если придёт, и захочет есть. А у меня в холодильнике — полбанки солёных огурцов, засохший сыр и йогурт, который просрочился ещё на прошлой неделе, но я надеялась, что он не узнает об этом.

Третье. Чем его лечить? У меня аптечка — пластырь, зелёнка и бинт, который остался ещё после того, как Бакс порезал лапу. А у этого... Я покосилась на окровавленный бок. Там явно пластырем не обойтись. Там, может, швы нужны. А может, и не только швы.

Я зажмурилась.

Надо вызвать скорую. Это же очевидно. Просто взять телефон и вызвать скорую. Сказать: нашла мужика в кустах, раненый, заберите. И всё. И пусть они там разбираются.

Я уже потянулась к телефону, но рука замерла.

Скорая сообщит полиции, и они приедут, тут же — к бабке не ходи. А он у меня, а не у Зойки.

И что потом? Полицейские же сказали — «помрёт — легче». Они его в участок заберут? В камеру? Он там без сознания, без документов... Его просто закроют и забудут. А если у него внутреннее кровотечение? Если ему операция нужна?

Я вспомнила его взгляд. Тот самый, когда он посмотрел на полицейских. Без страха. Без мольбы. Гордый взгляд. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли отвечать за себя сами. Которые не ждут помощи от других.

Или у тех, кто уже ни на что не надеется.

— Чёрт, — выдохнула я.

Слёзы потекли сами. Я даже не заметила, как они покатились по щекам. Просто сидела на корточках, уткнувшись в колени, и ревела в голос, как дура. Беззвучно, чтобы не разбудить... его. Или чтобы Бакс не перепугался.

Я не справлюсь. Я не знаю, что делать. Я дура, дура, дура...

Бакс поднял голову, посмотрел на меня с недоумением, встал, подошёл и ткнулся мокрым носом в ухо. Лизнул висок.

— Бакс, отстань, — шмыгнула я носом. — Не до тебя.

Он не отстал. Сел рядом, положил тяжёлую голову мне на плечо и вздохнул. Так тяжко, по-человечьи, будто говорил: «Ну чего ты, хозяйка? Прорвёмся. Мы же с тобой прорывались уже».

Я обняла его за шею, уткнулась в тёплую лохматую шерсть и разревелась окончательно. Минуту. Две. Может, пять.

Потом вытерла слёзы рукавом, шмыгнула носом и встала.

— Ладно, — сказала я вслух. — Ладно. Бакс, слушай сюда. Мы с тобой бабо-псы сильные. Мы через многое прошли. Ты без лапы живёшь и горя не знаешь, я без мужика живу и тоже ничего. Справимся. Как-нибудь.

Бакс согласно вильнул хвостом, хотя в его понимании «справимся» означало «сейчас дадут вкусняшку».

Я посмотрела на часы. Восемь утра.

Дядя Боря.

Дядя Боря — наш местный ветеринар. Царство ему небесное при жизни. Старый, ворчливый, вечно пьяный в стельку, но руки у него золотые. Он Бакса с того света вытащил, когда я его принесла, четырёхмесячного, окровавленного, с оторванной лапой. Сидел над ним всю ночь, матерился, но сделал. И денег взял смешных. Сказал: «Бабе с собакой помочь — это святое. А то окромя собаки у тебя никого нет, я посмотрю».

Я тогда чуть не расплакалась. От благодарности.

Дядя Боря. Точно.

Я схватила телефон и набрала.

— Дядь Борь, привет, это Полина, — затараторила я, когда в трубке раздалось сонное ворчание. — Ты прости, что рано, но тут такое... Такое, короче... Ты можешь прийти? Срочно.

— Поленька? — голос дяди Бори скрипел, как несмазанная телега. — Ты чего? Бакс захворал?

— Не, Бакс нормально. Тут... — я замялась. — Тут другая проблема. Ты приди, а? Я объясню. Очень надо. Прям срочно-срочно.

— Девка, ты чего там опять учудила? — проворчал он. — Ладно, ща приду. Адрес помню.

— Спасибо, дядь Борь! Ты золото!

Я сбросила звонок и выдохнула.

Одну проблему решила. Вернее, начала решать.

Я повернулась к дивану.

Мужчина лежал всё так же — криво, неудобно, одна нога на полу, вторая под диваном, голова свесилась с подушки, руки раскинуты. Он напоминал огромную куклу, которую уронили и поленились поднять.

— Ладно, красавчик, давай-ка я тебя хоть уложу по-человечески, — пробормотала я, подходя к нему.

Я взяла его за ноги. Точнее, попыталась взять.

Господи, он что, из чугуна?

Я кряхтела, пыхтела, материлась сквозь зубы, но ноги поддавались с трудом. В конце концов мне удалось закинуть их на диван. Одну. Потом вторую. Мужчина теперь лежал весь на диване, но как-то... криво. Ноги выше головы, одна рука под спиной, вторая за головой. Он напоминал сломанный трансформер.

— Всё, — выдохнула я, уперев руки в бока. — Дальше сам. Я не атлант, чтоб такие тяжести ворочать. Лежи как лежишь. Тебе не в гроб же ровняться, потерпишь.

Бакс одобрительно тявкнул.

Я пошла в ванную. Достала маленький тазик — тот самый, в котором я стирала носки, когда ленилась лезть в стиралку. Набрала тёплой воды. Нашла полотенце — самое мягкое, махровое. И губку. Новую, ещё в упаковке. Берегла для особого случая.

Случай, видимо, настал. Осо́бее просто некуда.

Я вернулась в комнату, поставила тазик на пол рядом с диваном, опустилась на колени и замерла на секунду.

Господи, что я делаю? Я мою незнакомого мужика. В своей квартире. В тазике для носков.

Но рука уже сама окунула губку в воду.

Я начала осторожно, с краю. С пальцев.

Они были в крови. Запёкшейся, тёмной, смешанной с грязью. Я аккуратно проводила губкой, смывала, и под слоем грязи проступала кожа. Сильные пальцы, широкие ладони, мозоли в странных местах — не как у офисного планктона. И шрамы. Старые, белые, давние.

Интересно, кто ты такой?

Я перешла к запястьям. Там, где были сине-багровые полосы, кожа оказалась содрана. Наручники? Верёвка? Похоже, его крепко держали.

— Бедолага, — шепнула я, промокая раны.

Бакс сидел рядом и внимательно следил за процессом. Время от времени он тянул нос к тазику, и я шёпотом шипела на него:

— Не лезь, зараза. Это тебе не питьевая вода.

Я мыла его осторожно, сосредоточенно, стараясь не смотреть на... ну, на всё остальное. Потому что остальное было, во-первых, в крови, во-вторых, в трусах (спасибо, что хоть трусы были), а в-третьих... В-третьих, я вообще-то приличная девушка, и мужиков в таком виде видеть мне не положено.

Но деваться было некуда.

Я смывала грязь с груди. Широкая, мощная, с рельефом, который даже сейчас, в расслабленном состоянии, впечатлял. Я смывала с живота — твёрдый, как стиральная доска. Я смывала с боков и наткнулась на рану.

Вот тут я замерла.

Рваная, глубокая, но, слава богу, уже не сильно кровоточащая. Края воспалены, вокруг синяк, но внутри... Я не врач, но вроде не видно ничего страшного. Может, повезло, что бутылка была битая, а не нож?

— Дядь Боря придёт, разберётся, — прошептала я скорее себе, чем ему.

Я сменила воду. Два раза. Потом третий.

Я вытирала его полотенцем, промокала раны, укрыла одеялом (своим, единственным, но тут уж не до жиру). И только когда он затих, задышал ровнее, а на лбу перестала выступать испарина, я позволила себе сесть на пол, прислониться спиной к дивану и выдохнуть.

Бакс тут же улёгся рядом, положил голову мне на колени.

Я смотрела в одну точку перед собой и думала.

Я только что помыла незнакомого мужика. В тазике. У себя дома. А через полчаса придёт ветеринар осматривать человека. Потому что я побоялась вызывать скорую.

Полина, ты точно чокнулась.

— Но другого выхода не было, Бакс, — шепнула я, гладя пса по голове. — Ты же понимаешь?

Бакс вздохнул. Кажется, понимал. Или просто хотел есть.

Я посмотрела на часы. Полдевятого.

— Ладно, — сказала я и встала. — Пойду чайник поставлю. Дядь Боря просто так не приходит, ему надо наливать. И закусывать. А закусывать у нас... — я заглянула в холодильник, — огурцы и просроченный йогурт.

Чем богаты, тем и рады.

Я включила чайник и уставилась в окно.

Серое утро занималось над посёлком. Где-то лаяли собаки, где-то хлопнула дверь, где-то завелась машина. Обычное утро. Только у меня на диване лежал мужик в трусах.

— Ничего, — сказала я себе. — Прорвёмся. Мы, Синицыны, живучие.

Глава 5

Бакс сидел у дивана и смотрел на меня с таким выражением, будто я лично продала его лучшую игрушку и пустила выручку на ветер.

— Даже не думай, — шикнула я, перехватив его взгляд, устремлённый на освободившийся край дивана. — Там занято. Видишь? Дядя лежит. Больной дядя. Ему место нужно.

Бакс перевёл взгляд на меня. Потом снова на диван. Потом снова на меня.

В его собачьей голове происходил сложный мыслительный процесс, итогом которого стало: «Дядя большой. Диван большой. Я маленький. Помещусь».

Он осторожно, почти по-партизански, положил передние лапы на край.

— Бакс! — рявкнула я шёпотом, чтобы не разбудить... ну, не разбудить больного. — Сними лапы! Ты куда прёшься? На человека хочешь залезть?

Бакс сделал вид, что не слышит. Лапы остались на месте.

Я подошла и попыталась его спихнуть. Бакс — тридцать килограммов чистой наглости — даже не шелохнулся. Только посмотрел на меня с укоризной: «Женщина, ты чего? Я ж уют создаю».

— Ты создаёшь антисанитарию, — прошипела я, упираясь ему в бок. — Слазь, кому сказала! У него там рана, а ты со своей шерстью… И между прочим! Это ты его нашёл! Не бегал бы, как козёл, не притащили бы мы это — сюда! — я замахала руками перед его печальной и недовольной мордой, прогоняя от дивана.

Ну как «прогоняя» — некуда же, у меня не разгуляешься, а больше вынуждая хотя бы снять свои грязные лапы с дивана, где лежал раненый мужчина.

Бакс вздохнул так тяжело, будто я просила его сходить на Луну, и нехотя сполз на пол. Но глаз не свёл. Улёгся прямо у дивана, положил морду на лапы и уставился на меня с выражением: «Я тебя запомнил. Это произвол».

— Вот так, — выдохнула я. — И не смотри на меня так. Я тут вообще-то жизнь человеческую спасаю, между прочим. А ты со своими...

Я не договорила.

Мужчина на диване задышал.

Сначала я не придала значения — ну дышит и дышит, слава Богу, живой. Но через минуту дыхание стало каким-то... неправильным. Прерывистым. Тяжёлым.

Он заворочался, закинул голову, на лбу выступила испарина. Губы шевелились, будто он что-то говорил, но звука не было. Потом его начало трясти. Мелко, противно, как в лихорадке.

Я подскочила, присела на корточки, тронула его за плечо — и отдёрнула руку.

Горячий.

Прямо пышет жаром, как печка.

— Ох, ё... — выдохнула я, хватаясь за голову. — Температура. Господи, ну конечно температура, у него же рана гноится, наверное, а я тут сижу, как дура, воду грею… И даже не грею! — спохватилась, подскочила, через три шага была уже у кухни и доставала кастрюлю. Налила из-под крана воды и поставила её на конфорку.

Бакс поднял голову и заскулил. Тоже почуял неладное.

Я в один прыжок вернулась в комнату и заметалась по ней. Что делать? Что делать-то? Дядь Боря скоро придёт, но когда? А если этот сгорит раньше? Надо сбивать температуру. Чем сбивают? Таблетки... У меня только цитрамон от головы и активированный уголь. Не вариант. Обтирание? Водкой! Точно! Водкой обтирают, когда жар! Это же классика, бабушка так всегда делала.

Я замерла.

Водка.

У меня нет водки.

Я вообще не пью, если что. Ну, по праздникам шампанское, и то пол бокала. А водка в моём доме — такая же редкость, как мужик на диване.

— Бакс, — скомандовала я, хватая куртку, — следи за ним. Ты старший. Если что — лай. Или скули. Или... ну делай что-нибудь, в общем. Я быстро.

Я вылетела из квартиры, как пробка из шампанского.

На улице было сыро, серо и всё ещё пустынно. Ещё нет и девяти утра, выходной, и наши магазины ещё закрыты, ларьки тем более. Где брать водку?

И тут меня осенило.

Алкаши.

У нас в посёлке есть одна категория граждан, у которых водка есть всегда. Независимо от времени суток, дня недели и фазы Луны. Вопрос только в том, как её у них забрать. И где найти.

Я свернула в подворотню между гаражами. Там, по моим наблюдениям, тусовалась местная «элита» — трое мужиков неопределённого возраста, которые начинали свой день с ранней дозы, пока жёны не проснулись.