Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке

«Неоднократным» ложным доносчикам власти уже не доверяли. О сосланном в 1729 году в Нерчинск «бывшем доносителе» Якове Беляеве Тайная канцелярия постановила: отдать его в вечную работу и «у него никаких доносов не принимать», а об отправленном в Сибирь денщике Василии Иванове местную администрацию предупреждали: «А оному ево показанию верить и впредь изветов никаких у него принимать не велено»437. В приговорах по делам ложных изветчиков фраза «Ежели они впредь станут сказывать за собою „слово и дело“ или иные какие дела затевать… им не верить», встречается очень часто. О том же специально сказано в указе 1762 года: каторжные и ссыльные «ни в каких делах доносителями быть не могут»438, а в одной из инструкций о содержании узников Соловков даже было предписано: тем из них, которые постоянно произносят «важныя и непристойныя слова… в рот класть кляп… который вынимать, когда пища будет давана, а что произнесет он в то время, то все сполна записывать и, содержа секретно, писать о том в Тайную канцелярию»439.

Несмотря на общераспространенность доносительства, люди того времени хорошо осознавали неизбежное противоречие между долгом, требовавшим во имя высших государственных целей донести на ближнего, и христианскими заповедями, устойчивым представлением о том, что доносчик – это Иуда, предатель, которому нет прощения. Самыми серьезными противниками политического сыска оказались старообрядцы. Среди них почти не было доносчиков. Их предавали чаще всего случайные люди или изгои. Старообрядцы многим могли поступиться, но оставались стойки и непримиримы в обличении власти, в защите своей веры, а следовательно, в своей духовной независимости.

Не только старообрядцы избегали доносительства. Как известно, в 1730 году, сразу же после восшествия на престол Анны, была предпринята попытка ограничения императорской власти. Казанский губернатор А. П. Волынский написал своему дяде С. А. Салтыкову письмо в Москву. В нем он сообщал, что приехавший из Москвы в Казань бригадир Иван Козлов весьма одобрял попытку ограничить власть императрицы Анны и очень огорчился, когда узнал, что замысел этот не удался. Салтыков, приходившийся родственником новой императрице и быстро набравший при ней силу, 8 апреля ответил племяннику. Он попросил его прислать на имя государыни официальный донос на Козлова. Оказалось, что Салтыков уже сообщил об истории с Козловым самой государыне и она, как пишет Салтыков, «изволила к тебе нарочного курьера послать, чтоб прислать к ним в Москву, при письме своем, доношение против присланной ко мне ведомости об оном Козлове: какие он имел по приезде своем в Казань разговоры о здешнем московском обхождении и при том, кто был, как он с вами разговаривал? – чтоб произвесть в действо можно было. И оного курьера извольте отправить в Москву немедленно. А буде оный Козлов безотлучно будет в Казане, то оному Козлову объявлять не извольте. А буде куды станет из Казани отъезжать, то извольте ему объявить е. и. в. указом, чтоб он без указа из Казани никуды не ездил»440.

Как мы видим, дело о расследовании «непристойных слов» должно вот-вот начаться – для этого требовался только донос. Но Волынский неожиданно заупрямился. Он отвечал дяде, что готов служить государыне по своей должности, но «чтоб, милостивый государь, доносить и завязыватца с бездельниками, извольте отечески по совести рассудить, сколь то не токмо мне, но и последнему дворянину, прилично и честно делать. И понеже ни дед мой, ни отец никогда в доносчиках и в доносителях не бывали, а мне как с тем на свет глаза мои показать? Известно вашему превосходительству милостивому государю, что я с робятских лет моих при вас жил и до сего времени большую половину века моего прожил так честно, как всякому доброму человеку надлежало и тем нажил нынешнюю честь мою и для того лутче с нею хочу умереть… нежели последний мой век доживать мне в пакостном и поносном звании, в доносчиках… Извольте сами рассудить, кто отважитца честный человек итить в очные ставки и в прочие пакости, разве безумный или уже ни к чему непотребный. Понеже и лучшая ему удача, что он прямо докажет, а останется сам и с правдою своею вечно в бесчестных людех, и не только самому себе потом мерзок будет»441.

По тому, как Волынский ответил дяде на письмо 8 апреля 1730 года, мы можем судить об отношении к доносительству как людей вообще, так и, в частности, нового русского дворянина с его представлениями о личной дворянской чести, заимствованными из Западной Европы при Петре I и уже довольно глубоко вкоренившимися в сознание вчерашних «государевых холопей». Одним словом, Волынский своим письмом хотел сказать: доносить – неприлично, это противоречит нормам христианской и дворянской чести. Так, действительно, думали многие люди. П. И. Мусин-Пушкин, проходивший по делу самого Волынского в 1740 году, был уличен в недоносительстве на своего приятеля Волынского и на допросе в Тайной канцелярии о причинах недоносительства отважно заявил: «Не хотел быть доводчиком»442.

Но в истории, происшедшей с Волынским в 1730 году, лучше не спешить с выводами. Тогда столь высоконравственная, на первый взгляд, позиция племянника очень не понравилась его высокопоставленному дяде, который сам, поспешив с письмом Волынского к императрице, попал в итоге впросак: «Я думал, – укорял Салтыков Волынского в письме 20 мая 1730 года, – что писали вы очень благонадежно, что след какой покажется от вас. А как ныне по письмам от вас вижу, что показать вам нельзя, н<о> чтоб так [вам] ко мне и писать, понеже и мне не очень хорошо, что и я вступил, а ничего не сделал. И будто о том приносил я (императрице. – Е. А.) напрасно, а то все пришло чрез письмо от вас ко мне. Понеже вы изволили писать, что он (Козлов. – Е. А.) говорил при многих других, а не одному, и я, на то смотря, и доносил, и то, стало быть и мне нехорошо…» Поэтому дядя настаивает, чтобы довести дело до конца: «Того ради, я советую лучше против прежнего письма извольте отписать, какие он имел разговоры с вами, чтоб можно было произвесть в действо. Понеже как для вас, так и для меня… коли вступили, надобно к окончанию привесть». Моральных же сомнений племянника и рассуждений насчет дворянской чести дядя не понял, счел их за отговорки. Он полагал, что в таком деле греха нет и «худо не причтется, разве причтет тот, который доброй совести не имеет».

На это письмо Волынский ответил, и из ответа мы видим, что казанского губернатора от доноса на Козлова удерживали не понятия чести, а банальные соображения трусливого царедворца и карьериста, который, в принципе, и не прочь сообщить, при случае, куда надлежит, но при этом не хочет в неясной политической обстановке подавать официальный донос и после этого нести за него ответственность. Во-первых, Волынский не отрекается от обвинений Козлова, но желает, чтобы его донос рассматривали «только приватно, а не публично». «Мне, – пишет он, – доношения подавать и в доказательствах на очных ставках быть… – то всякому дворянину противу его чести будет, но что предостерегать и охранять, то, конечно, всякому доброму человеку надобно, и я, по совести своей, и впредь не зарекаюся тож сделать, если что противное увижу или услышу». То есть донести я всегда, мол, рад, но только тайно, публичный же, по закону, донос противоречит дворянской чести.

Чуть ниже, в том же письме, Волынский раскрывает последний, и, вероятно, самый серьезный аргумент в защиту своего недоносительства. Когда началась вся история с Козловым, в Казани об ошеломляющих событиях в Москве после смерти Петра II знали явно недостаточно и, отказываясь посылать новой государыне формальный донос, Волынской в тот момент не был уверен в полной победе группировки Анны Ивановны. Он обратил внимание на замечания Козлова, что дело ограничения монархии почти выиграно и он, Козлов, уверен, «понеже-де партишка (сторонников самодержавия. – Е. А.) зело бессильна была и я-де, больше думаю, что она вон выгнана»443.

Когда же через некоторое время стало известно об окончательной победе «партишки» Анны Ивановны и Салтыкова, которая стала «партией власти», то казанский губернатор уже пожалел о своей осторожности, прикрытой словами о дворянской щепетильности. В письме-ответе на послание дяди от 20 мая Волынский откровенно признался: «Поверь мне, милостивый государь, ежели б я ведал тогда, что будет, как уже ныне по благости Господней видим, поистине я бы… конечно, и здесь бы начало дела произвел явным образом, и то б мне приличнее было, да не знал, что такое благополучие будет. И вправду донесть имел к тому (подаче официального доноса. – Е. А.) немалый резон, но понеже и тогда еще дело на балансе (то есть неустойчиво. – Е. А.) было, для того боялся так смело поступать, чтоб мне за то самому не пропасть. Понеже прежде, нежели покажет время, трудно угадать совершенно, что впредь будет. И того, милостивый государь, всякому свою осторожность иметь надобно столько, чтоб себя и своей чести не повредить»444.

Как видим из новых пояснений племянника дяде, честь дворянская по Волынскому – понятие гибкое, переменное: в одном случае она вообще не допускает доноса, в другом же случае она его допускает, но лишь тайно или только тогда, когда извет не несет опасности для доносчика-дворянина.

Не прошло и нескольких месяцев, как дядя, поставленный из‑за капризного упрямства Волынского в неловкое положение перед императрицей, получил возможность преподать племяннику урок в том, что дворянская честь не только не препятствует доносу, но даже предполагает его. Дело в том, что у Волынского вскоре после истории с Козловым разгорелась скандальная тяжба с довольно склочным Казанским архиепископом Сильвестром. Враги начали, устно и письменно, оскорблять друг друга, слать ко двору и в Синод грязные жалобы и доносы. В августе 1730 года Салтыков писал Волынскому, вспоминая историю с Козловым: «Я напред сего до вас, государя моего, писал, чтоб прислали доношение против прежних своих писем. На что изволили ко мне писать: „Как-де, я покажу себя в людях доносителем?“ А мне кажется, что разве кто не может рассудить, чтоб тебя [кто] мог этим попрекать. А ныне сами-то себя показали присланные ваши два доношения на архиерея, в которых нимало какого действа (то есть фактов. – Е. А.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Российское законодательство 1985, т. 2: 55, 69, 108, 150.

2

Тельберг 1912: 57–58.

3

См.: Черная 1989.

4

См.: Бобровский 1881.

5

ПСЗ 1830, т. 5: № 2673.

6

Воскресенский 1945: 211; ПСЗ 1830, т. 5: № 2871.

7

ПСЗ 1830, т. 5: № 2673 и др.

8

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 6. Ч. 3. Л. 107.

9

Воскресенский 1945: 132.

10

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 194. Ч. 2. Л. 6.

11

Воскресенский 1945: 364; ПСЗ 1830, т. 5: № 2887.

12

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 266. Ч. 1. Л. 109; Д. 5. Ч. 1. Л. 146 об.

13

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 358 об.

14

Воскресенский 1945: 395, 400.

15

Высочайший указ 1916: 531.

16

Проект Уголовного уложения 1882: 80.

17

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 99. Л. 2–6.

18

Устрялов 1859: 219.

19

Есипов 1863a, т. 2: 170–171.

20

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 281. Л. 10.

21

Из истории русских суеверий 1910: 221; Максимов 1994.

22

Доношение 1860: 21; Щебальский 1861: 449; РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 7. Ч. 3. Л. 356; Д. 2041. Л. 11 об.

23

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Д. 5. Л. 52 об., 90, 700–701.

24

Покровский 1987: 241.

25

Российское законодательство 1986, т. 4: 350–351.

26

ПСЗ 1830, т. 4: № 1792.

27

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 272. Ч. 2. Л. 244 об.

28

Воскресенский 1945: 169.

29

Сб. РИО 1888, т. 63: 602.

30

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 266. Л. 113.

31

Там же. Д. 272. Ч. 4. Л. 165.

32

Российское законодательство 1986, т. 4: 352.

33

Восстание 1980: 83; Богословский 1946: 38.

34

См.: Ламбин 1870: 475–478; Царствование Петра Великого 1870: 474; Овчинников 1980.

35

ПСЗ 1830, т. 4: № 2188; Мурзакевич 1876: 172–173.

36

Есипов 1861, т. 1: 59–84.

37

Есипов 1861, т. 1: 24.

38

Там же: 183–184.

39

Российское законодательство 1986, т. 4: 352; Воскресенский 1945: 48.

40

Российское законодательство 1986, т. 4: 352.

41

ПСЗ 1830, т. 4: № 2267; Устав морской 1863: 141.

42

Подметное письмо 1880: 129.

43

Исторические бумаги 1872: 332–335.

44

Исторические бумаги 1872: 340–345; Екатерина II 1990: 158.

45

Осмнадцатый век 1869, т. 1: 77–78.

46

Сивков 1950: 97.

47

Алефиренко 1958: 325–326; Троицкий 1969: 134–141; Пионтковский 1935b: 95.

48

Алефиренко 1958: 325.

49

Сивков 1950: 99, 119, 125.

50

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 277. Ч. 2. Л. 23 об.; Есипов 1880b: 442.

51

РГАДА. Ф. 272. Оп. 1. Д. 16. Ч. 4. Л. 178.

52

Там же. Л. 215.

53

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 266. Ч. 2. Л. 46.

54

Арсеньев 1881: 831.

55

РГАДА. Ф. 272. Оп. 1. Д. 16. Ч. 4. Л. 399.

56

См.: Воскресенский 1945: 483–484.

57

ПСЗ 1830, т. 6: № 3531.

58

Покровский 1983: 50.

59

Морошкин 1886: 72.

60

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 2. Л. 114.

61

Там же. Д. 2041. Л. 122.

62

ПСЗ 1830, т. 9: № 6647; Воскресенский 1945: 483–484.

63

РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 205. Л. 13.

64

Бабкин 1952: 252, 280–281.

65

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 369; Д. 253. Л. 11.

66

РГАДА. Ф. 272. Оп. 1. Д. 16. Ч. 4. Л. 277; Ф. 7. Оп. 1. Д. 2041. Л. 26.

67

Есипов 1880b: 445.

68

Бартошек 1989: 306.

69

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 141 об.

70

Воскресенский 1945: 263.

71

Сб. РИО 1871, т. 7: 257.

72

Исторические бумаги 1872: 222–223.

73

РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 2172. Л. 1.

74

Ссылка 1866: 275–277.

75

Исторические бумаги 1872: 332, 338.

76

Устрялов 1859: 477.

77

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 2. Л. 127.

78

Фурсенко 1912: 50.

79

Миттермайер 1864: 31.

80

ПСЗ 1830, т. 15: № 10802.

81

ПСЗ 1830, т. 9: № 6325.

82

Российское законодательство 1986, т. 4: 331.

83

Там же.

84

Воскресенский 1945: 400; ПСЗ 1830, т. 7: № 4344.

85

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 1607. Л. 2.

86

Исторические бумаги 1872: 335–336.

87

Веретенников 1915: 61–68.

88

Корф 1993: 83–85.

89

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 35.

90

Записка об Артемии Волынском 1858: 153, 155–156, 163; РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 200. Л. 12; Д. 199. Л. 199, 12, 118, 124 об. и др.

91

Устрялов 1859: 477–478.

92

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 339.

93

Чистов 1967: 95–112.

94

Семевский 1875: 527; РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 333 об., 361; Д. 272. Ч. 16. Л. 298; Ч. 2. Л. 92.

95

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 499. Л. 2 об.

96

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 303 об., 366; Д. 26. Л. 1 об.

97

Корсаков 1880a: 155.

98

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 145.

99

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 2. Л. 86 – 87 об.

100

Анисимов 1986: 26.

101

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 2. Л. 77 об., 93 об.

102

Мартемьянов 1904: 683.

103

Пыпин 1900: 588.

104

См.: Покровский 1988: 24–25.

105

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 266. Ч. 2. Л. 46 об.

106

Ср.: Веретенников 1915: 61.

107

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 16. Ч. 4. Л. 259.

108

Там же. Д. 5. Ч. 1. Л. 352.

109

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 318 об., 370 об., 371, 374 об.; Ч. 2. Л. 70.

110

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 272. Ч. 4. Л. 404.

111

Дело по поводу стихотворения Тредиаковского 1879.

112

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 128 об., 305; Д. 266. Ч. 1. Л. 142; Д. 272. Ч. 2. Л. 46, 246, 357; Д. 266. Ч. 2. Л. 46, 277, 122 об.; Ф. 272. Оп. 1. Д. 16. Ч. 4. Л. 225; Есипов 1880b: 76.

113

Новомбергский 1911: 44.

114

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 266. Ч. 3. Л. 133.

115

Новомбергский 1911: 40–41.

116

Веретенников 1915: 64.

117

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 59. Л. 1–6 об.; Акишин 1996: 182–183.

118

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2010. Л. 4.

119

РГАДА. Ф. 272. Оп. 1. Д. 16. Ч. 4. Л. 231.

120

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 272. Ч. 2. Л. 62 об.

121

Там же. Д. 5. Ч. 2. Л. 69.

122

Осмнадцатый век 1869, т. 4: 92–93.

123

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 272. Ч. 2. Л. 11 об.

124

Там же. Д. 266. Ч. 1. Л. 110.

125

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 18. Л. 78.

126

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 4. Л. 208 об. – 209.

127

Там же. Оп. 1. Д. 7. Л. 121 об.

128

Есипов 1861, т. 1: 154–155.

129

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 266. Ч. 3. Л. 38 и др.

130

Вечная память 1880: 173–174.

131

РГАДА. Ф. 272. Оп. 1. Д. 16. Ч. 4. Л. 381.

132

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 266. Ч. 1. Л. 8; Ч. 2. Л. 67.

133

Там же. Д. 474. Л. 55–59.

134

Безродный 1897.

135

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 355 об. – 356.

136

ПСЗ 1830, т. 10: № 7390; т. 9: № 6611.

137

ПСЗ 1830, т. 9: № 6937.

138

Веретенников 1915: 61.

139

Сб. РИО 1871, т. 7: 295; Осмнадцатый век 1869, т. 1: 128.

140

ПСЗ 1830, т. 14: № 11843.

141

См.: Есипов 1906: 43–44.

142

Латкин 1909: 469–470.

143

Сб. РИО 1871, т. 7: 398–399.

144

Гернет 1960: 238.

145

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 204. Л. 9.

146

Есипов 1880b: 116–125; Голикова 1957: 39.

147

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 25.

148

Есипов 1880b: 303.

149

Записка об Артемии Волынском 1858: 147.

150

Овчинников 1995: 48; Осмнадцатый век 1869, т. 1: 152.

151

Поляк-конфедерат в Сибири 1886: 291.

152

Розыскные дела 1884, т. 1: 16 и др.

153

Штелин 1990: 28–31.

154

Богословский 1946; Голикова 1957; Буганов 1969.

155

Богословский 1946: 28, 36–37.

156

Богословский 1946: 63, 81.

157

Голикова 1957: 39.

158

Письма и бумаги Петра Великого 1907, т. 5: 301; 1950, т. 9: 109. См. также: Голикова 1975: 303; Павлов-Сильванский 1910: 31.

159

Есипов 1861, т. 1: 640; Веретенников 1910: 112, 118.

160

Веретенников 1910: 109–110.

161

См.: Веретенников 1910: 111–116.

162

Семевский 1990: 195.

163

Есипов 1861, т. 1: 640; Веретенников 1910: 118.

164

См.: Зайченко 1982: 105.

165

Веретенников 1910: 121.

166

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 7. Л. 116, 125, 151, 159 об., 161; Д. 5. Ч. 1. Л. 358 об.; Д. 3. Л. 134–136; Веретенников 1910: 180–185.

167

Веретенников 1910: 182.

168

Веретенников 1910: 124.

169

Богословский 1946: 28–82.

170

Есипов 1863a, т. 2: 143; Голикова 1957: 39.

171

См.: Веретенников 1910: 83.

172

Есипов 1861, т. 1: 32.

173

Голикова 1957; Голикова 1964.

174

ПСЗ 1830, т. 4: № 1918.

175

Куракин 1890: 83–84.

176