Тайга 4, кн.2, Охота

«Я не убивала Лин. Она погибла при взрыве. Но Шэну всё равно. Для него я — убийца. И он будет мстить, пока жив — или пока я не остановлю его».

Колено ныло тупой, пульсирующей болью. Правая рука, которой она наносила удар ножом, всё ещё дрожала — мелко, навязчиво. Не от слабости — от напряжения, которое не могло выплеснуться.

Рядом, на полу, Кротов ворочался во сне. Бормотал что-то, дёргал плечом — перевязка мешала. Каждые полчаса он доставал телефон, смотрел на экран (ни одного нового сообщения), прятал обратно. И снова закрывал глаза, но не спал — только делал вид.

Ковалёв спал глубоко, почти без звуков. Иногда его веки вздрагивали, пальцы сжимались в кулак, и тогда Яна вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить проблеск сознания. Но он молчал. То слово — «сахар», сказанное вечером, — больше не повторилось.

Демьяныч сидел у печи, подбрасывал дрова. Время от времени он крестился на икону, шевелил губами. Яна не разбирала слов, но знала: старик просит для них дороги.

— Не спится, дочка? — спросил он негромко, не оборачиваясь.

— Не спится, отец.

— Помолился бы. Легче станет.

— Я не умею молиться.

— А ты не умеючи. Бог услышит. — Он помолчал, потом добавил: — Ты не бойся. Я там, за вас, каждую ночь. С той самой, как вы из тайги вышли.

Яна не ответила. Смотрела в пламя.

В четыре утра она встала.

Размяла затекшую шею, потянулась, хрустнув позвонками. Колено отозвалось прострелом, но она не обратила внимания. Подошла к столу, где лежала карта.

Старый рыболовецкий посёлок — в западной части Байкала, возле скалистого мыса. От Иркутска — сто двадцать километров. По льду — быстрее, если не провалишься.

— Доброе утро, — Демьяныч подал кружку с чаем. — Надумала?

— Надумала. — Яна отхлебнула, обожглась. — Когда выезжать?

— Светает в девять. К тому часу доберётесь до Листвянки, заберёте снегоход у Кузьмы. Часа три ходу — будете на льду.

— Сухоруков обещал своих людей на выезде.

— Значит, встретитесь. — Старик помолчал. — Яна, ты там поосторожнее. Лёд сейчас — как стекло. Местами трещины, местами промоины. Если провалитесь, никто не спасёт. Вода ледяная, течение подо льдом сильное. Утянет.

— Спасибо, отец. Я помню.

Кротов проснулся, когда Яна уже застёгивала бушлат. Поднялся, морщась от боли в плече, натянул куртку.

— Выходим?

— Выходим. — Она кивнула на Ковалёва. — Помоги поднять.

Ковалёв сел с трудом. Глаза его были открыты, но взгляд — далёкий. Он посмотрел на Яну, потом на Кротова, потом на свои руки. И медленно, будто преодолевая сопротивление, поднялся на ноги.

Сам.

— Пошли, — сказала Яна. — Саша, ты идёшь со мной. Кротов — за нами.

Она взяла его за руку, вывела на крыльцо. Мороз ударил в лицо, заставив зажмуриться. Снег перестал, небо на востоке только начинало сереть — тяжёлые свинцовые тучи висели низко, обещая новый снегопад.

Демьяныч перекрестил их на прощание, сунул в руку Яне краюху хлеба и маленький свёрток с патронами к «ТТ».

— Не пригодится — за мной хлеб, — сказал он. — Пригодится — поминайте, как хотите.

Кротов кивнул, не оборачиваясь.

Выезд из Иркутска занял час. Шли пешком — транспорт привлёк бы внимание. Ковалёв двигался медленно, иногда останавливался, переводил дыхание, но не падал. Яна не подгоняла.

— Ноги не слушаются, — сказал он на первом привале. Голос был тихим, но в нём прорезалась та стальная нотка, которую Яна помнила с прежних времён. — Будто чужие.

— Ничего, отойдут. Кровообращение восстанавливается. — Кротов, придерживая перевязанное плечо, сел рядом на обледенелую скамейку. — Ты, главное, дыши глубже. Кислород нужен мозгу.

— Спасибо, доктор. — Ковалёв криво улыбнулся. И посмотрел на Яну. — Яна… ты спасла меня. Зачем?

— Затем, что ты мой напарник, — ответила она, не оборачиваясь. — Затем, что не бросают своих.

— Даже если свои уже не те?

— А ты проверь.

Он замолчал. Но улыбка не сошла с его лица — слабая, почти незаметная, но живая.

На окраине, у автозаправки, их ждал старый «Урал» с брезентовым верхом. За рулём сидел коренастый мужик в тельняшке и кожаном картузе — Савченко. Рядом, на пассажирском сиденье, Коля — молодой, с короткой стрижкой и внимательными глазами.

— Садитесь, — Савченко кивнул на задний борт. — Сухоруков сказал — довезти до Листвянки. Там снегоходы.

— А вы?

— А мы с вами. Майор приказал прикрывать.

Яна помогла Ковалёву забраться в кузов. Кротов запрыгнул следом. «Урал» завёлся со второй попытки, затарахтел, зарычал и покатил по заснеженной дороге.

В кузове было темно, пахло соляркой и брезентом. Яна сидела напротив Ковалёва, сжимая в руке нож.

— Саша, — позвала она. — Ты меня слышишь?

Он посмотрел на неё. Глаза его — мутные, с красными прожилками — на секунду сфокусировались. Он кивнул.

— Слышу, — прошептал. Голос сорванный, чужой. — Яна… это ты?

— Я.

— А где… где мы?

— Едем на Байкал. За Шэном. — Она взяла его за руку. — Ты с нами?

Он помолчал. Потом пальцы его сжались — слабо, но осознанно.

— С вами, — выдохнул он. — Три ложки сахара…

Кротов усмехнулся, но без насмешки.

— Живой, ёлки-палки.

Листвянка встретила их рассветом — серым, неуютным. Байкал был рядом: ветер приносил запах льда и водорослей. Деревня растянулась вдоль берега — деревянные дома, причалы, моторные лодки под снегом.

Кузьма оказался высоким, сутулым мужиком с седой бородой и вечными слезящимися глазами. Он вывел из сарая два снегохода: старый «Буран» с ободранным боком и чуть более новый «Тайга».

— Эти чё, ваши? — он кивнул на подъехавший следом «Урал», из которого вылезли Савченко и Коля.

— Наши, — ответил Савченко. — Снегоходы заряжены?

— Полные баки. По льду осторожнее. Вчера рыбаки провалились в двух местах — еле вытащили.