Полная версия
Олег Ветров
Тайга 4, кн.2, Охота
Глава
Тайга-4. Книга вторая: Охота
Глава 1. Ночь перед выбором
Иркутск выл метелью.
Три часа ночи. Гостиница «Байкал» на окраине — трёхэтажный барак с облупившейся штукатуркой. Номер 317. Батареи едва греют, из вентиляции тянет сыростью.
Телефон в руке нагрелся до температуры тела. Экран высвечивает слова, которые Яна Белкина перечитала, наверное, в сотый раз:
«Чжао Шэн предлагает вам обмен. Ваш друг жив. Приходите одна. Жду звонка. Оригинал флешки — с собой».
Она смотрит на буквы — а видит другое. Операционную в бункере. Ковалёва на столе. Открытый череп, пульсирующий мозг, серебристые нити импланта. И его глаза — пустые, пока она не шепнула: «Три ложки сахара».
В углу комнаты завозился Демьяныч. Старик не спал — лежал с закрытыми глазами, шевелил губами. Молитва. Яна разбирала только одно слово: «Господи».
— Яна. — Голос Кротова. Он на соседней кровати, бледный, с тёмными кругами под глазами. Протягивает свой телефон. Пальцы дрожат. — Ты должна это увидеть.
Катя.
Девочка с тёмными косичками и голубыми бантами сидит за столом в розовой комнате. Ест кашу. Улыбается. Рядом — воспитательница в белом халате гладит её по голове. Ласково. По-матерински. Камера делает наезд: на запястье воспитательницы — татуировка. Две перекрещённые молнии.
Символ Чжао.
Кровь отливает от лица Кротова. Он сглатывает так, будто глотает битое стекло.
— Прислали час назад, — говорит он глухо. — Текст: «Скажешь Белкиной — Катя умрёт. Будешь послушен — будет жить». И ещё: «Оригинал флешки у неё. Пусть принесёт. Отдаст — получит Ковалёва».
— Почему не сказал сразу? — Яна без упрёка. Она уже знает ответ.
— А что бы ты сделала? — В его голосе ломается что-то важное. — Побежала бы в пансионат? Сорвала бы встречу с Шэном? Саша бы умер. А Катя... Я не знаю, что делать, Яна. Я не воин. Я просто отец.
Он отворачивается к стене. Плечи дрожат — не от плача, от бессильной ярости.
— Ты должен был сказать, — Яна говорит тихо. — Не потому, что я могу что-то изменить. А потому, что нести это одному — слишком тяжело.
— Я боялся, что ты выберешь Сашу. — Голос приглушён подушкой. — И я бы не винил. Он — твоя совесть. Катя — моя. И я не знаю, как быть, если их придётся менять.
— Не придётся, — Яна рубанула воздух ладонью. — Мы вытащим всех. Я обещаю.
Кротов поворачивается. В глазах — та влага, которую мужчины называют «потом» и «усталостью».
— Как? У тебя нет плана. Оружия нет. Сухоруков под подозрением. Они везде: в больнице, в полиции, даже в пансионате с наколками. И флешка — та, которую мы взяли в Вершинном. Шэн хочет её назад. Ты же знаешь, там не только данные — там ключи доступа к его счетам. Если отдашь — он сможет вывести деньги.
— Если не отдам — Катя умрёт. — Яна встаёт. Колено хрустит — сухо, противно. Подходит к окну, отдёргивает край шторы. Во дворе пусто. — Ты делаешь вид, что подчиняешься. Соглашаешься на любые условия. Тянешь время. А я иду на встречу с Шэном. Отдам ему пустышку. А настоящую флешку мы спрячем.
— Он проверит.
— Не сможет. Все считыратели в его кабинете я выведу из строя. А если и сможет — к тому моменту мы уже вытащим Сашу. А флешка останется у нас.
— А если они убьют её, когда поймут, что ты их обманула?
— Не убьют. — Яна садится на корточки, заглядывает в глаза. — Ты три года выживал с долгами и угрозой. Справлялся. Справишься и сейчас. Играй роль. А мы с Сухоруковым решим остальное.
— А если меня убьют? Кто позаботится о Кате?
— Я. — Голос Демьяныча. Старик сел на раскладушке, натянул ватник. Из кармана ватника торчит рукоятка старенького «ТТ» — Яна видит впервые. Глаза Демьяныча мутные, но в них та твёрдость, что бывает у людей, переживших войну. — Я позабочусь, сынок. Бог даст — выживем все. Не даст — я Катьку не брошу.
Кротов смотрит на него долго. Кивает.
— Ладно. Иди. Я буду ждать.
В половине шестого Яна собирается.
Свитер, бушлат. Ноги она обмотала поролоном и скотчем — других сапог нет. Пистолет оставляет под матрасом — Сухоруков просил без оружия. Нож в голенище — маленький, дамасская сталь, выменян в колонии на три пачки «Примы». Диктофон и запасная батарея — во внутреннем кармане. Наушник — в ухе, прикрыт волосами. И флешка. Не настоящая — пустышка, которую Коля подготовил. Тот же корпус, та же маркировка, но внутри — мусор. Настоящая, с копией данных, осталась у Сухорукова.
Она выскальзывает в чёрный ход в пять сорок. Двор пуст — ни машин, ни людей.
Автобус в 5:53. Пустой, внутри — бензин и холод. Она садится у задней двери.
Карцер. Бетонный мешок. Босые ноги на цементе. Считает секунды. Один — левая, два — правая. Надзиратель с дубинкой: «Подписывай, сука». Подписывает. Потому что иначе — смерть. От холода.
— Ваша остановка, — водитель вырывает её из прошлого.
Недостроенный торговый центр. Бетонная коробка без окон. Внутри — цементная пыль и крысиный яд.
Сухоруков ждёт у колонны. В гражданской куртке, кепке. Небрит, под глазами — фиолетовые круги. На безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо. Яна знает: он не женат. Значит, носит память. Зачем-то.
В кармане его куртки тихо играет Чайковский — он нажал на паузу, когда она вошла.
— Докладывайте, — хрипит.
Яна рассказывает всё. Про сообщение Шэна, видео Кати. Про флешку-пустышку. Сухоруков слушает, не перебивая. Потом:
— Меня отстранили. «Нарушение процедуры». Рапорт анонимный, но подписал и. о. начальника. — Он достаёт небольшую коробочку. — Держи. Глушилка. Сразу после передачи флешки включай — у тебя будет три минуты, чтобы вытащить Ковалёва.
— А настоящая флешка?
— В сейфе у Громова. Если он «крот» — я труп. Если нет — прикроет. — Он кривится. — Тот парень из цеха дал показания на Громова. А потом его нашли в камере с переломанными пальцами. Он подписал всё. И повесился.
Яна молча сглатывает.
— Время, — Сухоруков протягивает бумажку с одноразовым номером. — Иди. Прикрытие будет на расстоянии. Не играй героя.
— Я никогда не играю героя. — Она прячет номер. — Я просто выживаю.
Автовокзал встречает запахом мочи и дешёвой выпечки.
Ячейка 43, код 1406. Внутри — полевой телефон «ТА-57», завёрнутый в чёрную ткань. Стикер с номером.
Она звонит. Голос — спокойный, искажённый модулятором.
— Южный выход. Микроавтобус «Спецрейс № 3». Без оружия. Флешка с собой?
— Со мной. Где Ковалёв?
— Жив. Пока жив.
Гудки.
Микроавтобус — старый «Спринтер» с зашторенными окнами. Водитель в кепке и очках. Красная лампочка над дверью мигает.
Сорок минут дороги. Яна считает повороты, время, шум шин. На двадцатой минуте замечает в зеркале дальние фары — держат дистанцию. На тридцать пятой дорога ныряет в лес.
Она выходит. Мороз под сорок, воздух застревает в горле.
Поляна, коттедж. Забор-сетка с колючкой. Камеры на столбах. У входа — двое с автоматами. В рукаве — нож.
Охранник обыскивает. Обшаривает бока, ноги, голенища. Ножа не находит — он в специальном кармашке, сама пришила. Флешку находит в нагрудном кармане, вертит в руках, суёт обратно.
— Проходи.
Внутри — камин и кофе. Гостиная — копии Левитана, мягкие кресла. У огня — Чжао Шэн. Выбрит, в свежей рубашке. Трость с драконьей головой.
Но глаза — старые. Мутные, с красными нитями.
— Здравствуй, Яна. Садись.
— Где Ковалёв?
— Наверху. С врачом и капельницами. — Он кивает. — Садись, я сказал.
Она не двигается. Шэн вздыхает, машет охраннику. Планшет, живое видео. Ковалёв на кровати, глаза открыты, пусты.
— Жив. Твоя очередь. Флешка.
Она кладёт пустышку на журнальный столик. Шэн не берёт. Поднимается, опираясь на трость. Подходит близко — лекарства и старость.
— Ты лжёшь. — Он смотрит в глаза. — Это не та флешка. Корпус тот, но начинка другая. Ты думала, я не замечу? — Он усмехается. — Ты убила мою дочь. Ты разрушила мою империю. Теперь ты пришла с подделкой?
— Твоя дочь делала из людей овощи, — Яна не отводит взгляда.
— А ты делала это из моих бойцов. Мы квиты. — Он кивает охранникам. — Взять её. Обыскать. Настоящая флешка где-то здесь.
Двое бросаются вперёд.
Нож вылетает из рукава раньше, чем первый успевает коснуться её плеча. Лезвие входит в шею мягко, без хруста — только тёплая кровь брызжет на лицо. Он оседает без звука. Второй — удар ногой в пах, рукояткой по затылку. Он рушится на ковёр.
Кровь на стенах, на лице Шэна. Старик не отшатывается. Вытирает щёку тыльной стороной ладони.
— Всё равно проиграешь. Ковалёв умрёт. А девочка... — Он улыбается. — Такие девочки, как Катя, быстро находят новых мам. Не все возвращаются.
— Заткнись.
Сверху топот.
Она пинком опрокидывает кресло, преграждая путь, и рвётся к выходу. Дверь распахивается — в проёме Кротов. Его держит за шею третий охранник, пистолет у виска. Кротов бледен, лицо в крови, но глаза — живые, злые.
Чуть заметный кивок.
Пистолет из внутреннего кармана, выстрел без цели — в плечо. Охранник вскрикивает, роняет оружие. Кротов падает, перекатывается, хватает пистолет.
— Выходим!
Теперь у неё нож, у Кротова — три патрона. Чёрный ход, кухня, гремящие кастрюли. За спиной — крики Шэна, топот, стрельба. Пуля впивается в дверной косяк, выбивая щепку.
Холод. Снег по колено.
Кротов бежит первым — звериным чутьём находит тропу. Яна за ним, хромая на правое колено. Считает шаги. Один — левая, два — правая.
Пуля ударяет в сосну у самой головы. С веток сыплется снег.
— В ельник!
Они ныряют в густые заросли. Ветки хлещут по лицу. Темнота, только звёзды сквозь просветы.
Кротов падает — спотыкается о корень. Яна подхватывает, тащит, пока не находит поваленную лиственницу с лапником. Заталкивает в укрытие, падает рядом. Тишина.
— Ты... знала, что я пойду? — хрипит Кротов.
— Догадалась.
— А ты — из тех, кто врёт? — он усмехается. — Сказала, что пистолет оставила.
— Если бы ты знал, ты был бы спокоен. А спокойные ошибаются. Я хотела, чтобы ты боялся.
— Сработало, — он вытирает кровь со лба. — Я слышал, как они говорили. Ковалёв на втором этаже, зелёная дверь. Он там.
— Уверен?
— Да. И ещё: твой таинственный спаситель здесь. Я видел его. Стоял в кустах, смотрел. Потом исчез.
— Мастер Ли, — шепчет Яна.
— Кто это?
— Потом.
Она поднимается.
— Нам нужно вернуться. Саша там.
— Ты с ума сошла! Нас двое, оба раненые, три патрона.
— Я не оставлю его. — Она выдёргивает руку. — Можешь ждать здесь. Через час — уходи. К Демьянычу. Вызывай полицию.
— Ты не вернёшься, — говорит Кротов тихо. — Поэтому пойду с тобой. Дурак с дураком — два сапога пара.
Они идут в обход — через гараж. Не заперто. Две машины под чехлами, канистры, верстак. Лестница на второй этаж.
Коридор пуст. Зелёная дверь в конце.
Яна толкает ногой.
Ковалёв пристёгнут ремнями к кровати. Мониторы пищат, капельница капает. Глаза открыты — пусты, как в бункере.
— Саша, это я, Яна.
Никакой реакции.
Она перерезает ремни. Один, второй, третий. Он не сопротивляется.
— Саша, три ложки сахара, — шепчет в самое ухо. — Ты всегда клал три ложки. Даже когда я просила не класть. Помнишь?
Зрачки дрожат. Рука медленно, с усилием, сжимается в кулак. Потом разжимается — и ложится на её плечо.
— Уводи, — Кротов от двери. Пистолет смотрит в коридор. — Я прикрою.
Она ставит Ковалёва на ноги. Он шатается, но идёт.
Коридор, чёрный ход. Дверь во двор. Мороз обжигает лицо. Сзади — выстрелы, крики. Кротов отстреливается.
— Беги!
Она бежит. Тащит Ковалёва, почти волоком. Колено горит огнём, снег по пояс.
Лес. Тишина.
И внезапно — след. Не её, не Кротова. Чужой, странный: кедровый орех, втоптанный в снег. В этих краях кедры не растут. Это знак. Личная метка Мастера Ли.
Мастер Ли вышел из-за ствола. Невысокий, в чёрной куртке, лицо скрыто шарфом. Глаза — узкие, цепкие, с глубокими морщинами в уголках.
— Иди за мной, — по-китайски. — Я выведу.
Он идёт впереди, уверенно, как по начерченной линии. Яна тащит Ковалёва следом.
Замёрзшая река. В кустах — старый снегоход, замаскированный лапником. Мастер Ли заводит с полпинка.
— Садитесь. Довезу до города.
— А Кротов?
— Он выйдет другим путём. — В глазах старика усмешка. — Ты не единственная, кто должен платить долги.
Она усаживает Ковалёва. Обхватывает его руками. Снегоход рвётся вперёд.
Ветер раздирает лицо. Снег забивается в рот. Едут час, а может, два. Только холод, тряска, и дыхание Ковалёва становится глубже.
Свет. Фонари. Город.
Ангар на окраине.
Мастер Ли глушит двигатель, спрыгивает.
— Дальше сами.
— Спасибо, — Яна смотрит на него. — Зачем вы это делаете? Вы не должны мне.
— У меня тоже была ученица, — голос старика становится чуть тише. — Девятнадцать лет. Её забрали. Сделали вещью. Я не смог спасти. — Пауза. — А ты — сможешь.
Поворачивается — и исчезает в метели.
Яна стоит, сжимая в кулаке медную иконку Николая Угодника. Демьяныч сунул на прощание.
— Саша, — шепчет она. — Мы дома. Почти.
Он не отвечает. Но его рука на её плече чуть заметно сжимается.
В городе завывает милицейская сирена. Снег всё падает, заметая следы.
Чистого листа не бывает. Бывает только следующий бой.
Глава 2. Ангар
Заброшенный ангар стоял на отшибе Иркутска, в промзоне, где никто не задавал вопросов. Ржавый гофрированный металл, выбитые окна, заваленные снегом поддоны и бочки. Внутри — мазут, прелая солома и мышиный яд.
Яна втащила Ковалёва внутрь, усадила на груду автомобильных покрышек. Кротов ковылял следом, прижимая руку к простреленному плечу — кровь сочилась сквозь пальцы.
— Садись. — Яна кивнула на ящик. — Дай посмотрю.
Кротов опустился, заскрежетал зубами, когда она оторвала рукав от раны. Пуля прошла навылет — чисто, кость не задела.
— Перевяжу. Демьяныч дал бинты и йод.
— Откуда у него…
— Не спрашивай.
Обрабатывая рану, она искоса поглядывала на Ковалёва. Тот сидел неподвижно, глядя в одну точку — на стену, где когда-то висела табличка с номером ангара. Глаза пусты. Но дышит ровнее, и пульс на шее бьётся сильнее.
— Саша, — позвала она.
Молчание. Только ветер свистит в дырах ангара.
— Он как зомби, — прошептал Кротов. — Как те, в бункере.
— Нет. — Яна покачала головой. — Те были отключены полностью. А он… он схватил меня за плечо. Слышал. Значит, пробивается.
Она вернулась к Ковалёву, села перед ним на корточки. Взяла его руку. Пальцы холодные, но не ледяные. Сжала их — слабо, но ответно.
— Три ложки сахара. — Она говорила вполголоса, почти на ухо. — Ты меня слышишь, Саша Ковалёв? Тогда, в дежурке, ты ставил чайник и молчал. Просто сидел рядом. Я тебя вытащила — теперь ты мне должен. Не смей уходить в себя.
Глаза его дрогнули. Веки медленно опустились и поднялись. Не ответ — но не пустота.
Кротов закончил с повязкой, затянул узел зубами. Встал, достал телефон — тот самый, с видео Кати. Нажал вызов. Длинные гудки. Сброс. Ещё раз — те же гудки, потом короткие, потом тишина. Кротов сунул телефон в карман, отвернулся к стене. Плечи его напряглись, но он ничего не сказал.
— Не отвечают? — спросила Яна.
— Нет. — Голос сухой, с наждаком. — Вера Станиславовна, блядь… — Он замолк на полуслове, сжал кулаки.
— Вытащим, — бросила Яна. — Сначала — увести Ковалёва в безопасное место, потом — за ней.
— Куда? В гостиницу? Там нас уже ждут.
— Демьяныч говорил про старую сторожку за вокзалом. Ключи у него. — Она помолчала. — Но сначала — Сухоруков. Он должен знать, что мы вытащили Сашу.
— Ты ему веришь?
— Не верю. Но без него мы не пробьёмся.
Она достала одноразовый телефон, набрала номер. Гудки. Трубку сняли после второго.
— Докладывайте, — голос майора резкий, с хрипотцой.
— Ковалёв у нас. Встреча с Шэном прошла не по плану. У него были люди в пансионате — шантажирует Кротова дочерью.
— Знаю. — Сухоруков помолчал. — Я нарыл кое-что. Но не по телефону. Встретимся через час у старого мясокомбината на выезде. Приходи одна. И возьми Ковалёва с собой — его нужно спрятать в надёжном месте.
— Какое место?
— Демьяныч знает. Всё.
Отбой.
Яна убрала телефон.
— Едем к мясокомбинату. Сухоруков скажет остальное.
Кротов кивнул. Помог поднять Ковалёва. Тот стоял, шатаясь, но не падал. Яна взвалила его руку себе на плечо — и они вышли.
Метель усилилась. Белая круговерть скрывала следы, путала дорогу. В трёх шагах уже ничего не было видно. Яна шла медленно, переставляя ноги с осторожностью, чувствуя, как правое колено начинает гудеть.
Ковалёв вдруг остановился. Замер, будто наткнулся на стену. Глаза закатились, тело обмякло — он начал оседать. Яна едва успела подхватить его, рывком взвалила на спину. Семьдесят килограммов мёртвого веса. Колено хрустнуло, боль прострелила до поясницы. Она закусила губу, переждала.
— Саша! — крикнула она, тряся его за плечо. — Очнись!
Он не реагировал. Кротов подскочил, с другой стороны, придержал, помог уложить Ковалёва на снег — лицом вверх. Нащупал пульс, приложил ухо к груди.
— Жив. Дышит. Отключился — перегрузка.
— Неси его, — скомандовала Яна. — Я пока передохну.
Они переложили Ковалёва на спину Кротова. Тот закряхтел, но пошёл. Шаг, второй, третий. Искусанная губа кровоточила.
Через два квартала показалась сторожка Демьяныча — бревенчатый домик в конце глухого переулка, прилепившийся к железнодорожной насыпи. Крыша просела, крыльцо скрипело, но из трубы шёл дым.
Демьяныч открыл дверь до того, как они постучали. Увидел Ковалёва — без слов, только перекрестился. Потом помог затащить его внутрь.
В сторожке было тесно. Русская печь, стол, две лавки, полка с иконами. На печи — закопчённый чайник. Из-под лавки выглядывал ствол «ТТ». Старик не спрятал.
— Ты с оружием, — заметил Кротов.
— В моём возрасте осторожность — не малодушие, — буркнул Демьяныч, разливая чай в алюминиевые кружки. — Пей. Яна, ты вся белая.
Она села к столу, взяла кружку. Чай обжигал губы, пах дымом и мятой.
Ковалёва уложили на пол у печи, подстелив тулуп. Он лежал неподвижно, но глаза открыл — смотрел в потолок. Дышал ровно.
— Очухается, — сказал Демьяныч.
— Дай карту, — потребовала Яна. — Ту, про которую ты говорил.
Старик без лишних слов достал из-под половицы свёрток — старую карту на кальке, пожелтевшую, с надрывами. Развернул на столе.
— Старый рыбацкий посёлок на Байкале. Маяк, причал. Сейчас никто не живёт — с девяностых заброшено. Дороги нет, только зимой по льду. — Он ткнул пальцем в точку. — Вот. Добираться лучше с восточного берега, там меньше трещин. Но лёд сейчас тонкий, местами промоины. Снегоход провалится.
— У нас нет снегохода.
— Будет. — Демьяныч выпрямился. — В Листвянке живёт мужик, Кузьма. Должен мне. Даст старый «Буран» на сутки. Я договорюсь. Только вернуть потом.
— Вернём.
— Не обещай, не знаешь.
Кротов, до этого сидевший молча, вдруг снова достал телефон. Набрал номер пансионата — по памяти, потому что заучил его наизусть. Гудки. Долгие. Потом — щелчок.
— Детский пансионат «Берёзка», здравствуйте, — женский голос, приторный, как сироп. — По какому вопросу?
— Моя дочь… Катя Кротова. Я хотел бы узнать…
— Проверьте график посещений на сайте. До свидания.
Сброс.
Кротов сжал телефон так, что пластик треснул. Яна положила руку на его плечо.
— Вытащим, — повторила она. — Дай срок.
— Срок… — он усмехнулся. — Я и так три года ждал. Ещё немного потерплю.
— Вот и терпи.
В дверь постучали — условным стуком: два коротких, один длинный. Яна подошла, вскинув нож, выглянула в щель.
Сухоруков.
Он вошёл, стряхивая снег с кепки. Увидел Ковалёва, нахмурился. Увидел «ТТ» под лавкой — не сказал ни слова.
— Вы быстро, — кивнула Яна.
— Не терпится. — Он сел к столу, отодвинул кружку с чаем. — Слушайте. Пансионат «Берёзка» — это не просто детский дом. Это перевалочный пункт. Детей оттуда отправляют за границу, в закрытые клиники. Катя — не единственная. Их там человек десять, может, больше.
— Откуда данные?
— Палыч перед смертью успел передать кое-что. Я перепроверил. — Сухоруков помолчал. — Но это не всё. У Шэна есть резервная база на Байкале. Там же, предположительно, находится второй сервер с копией данных. Информацию подтвердила Алтанцэцэг, внучка Шэна — она работает на базе поварихой и через Мастера Ли передала нам карту.
— Если мы её возьмём — сможем развалить всю сеть.
— А Вэйлун? — спросил Кротов.
— Тоже там. Ранен, но опасен.
Яна смотрела на карту.
— Значит, на Байкал. Когда?
— Завтра на рассвете. Я даю двух человек — Савченко и Колю. Снегоходы будут. Оружие — тоже. — Он взглянул на Ковалёва. — А его оставите здесь, с Демьянычем.
— Нет. — Яна рубанула воздух ладонью. — Он едет со мной.
— Он не ходок.
— Будет.
Ковалёв, лежавший у печи, вдруг шевельнулся. Приподнял голову. Глаза его — мутные, с трудом фокусирующиеся — нашли Яну. Губы дрогнули. И он произнёс одно слово, едва слышно, срывающимся голосом:
— …сахар…
Тишина в сторожке стала плотной, как вата.
Кротов выдохнул. Демьяныч перекрестился. Сухоруков молча смотрел.
Яна подошла, взяла Ковалёва за руку.
— Саша, ты со мной?
Он не ответил. Но его пальцы сжались — слабо, но осознанно. И он кивнул. Один раз. Едва заметно.
— Завтра на рассвете, — повторила Яна, глядя на Сухорукова. — Жди нас у выезда на Листвянку.
— Договорились. — Майор встал, натянул кепку. — Только, Яна… Будьте осторожнее. Шэн — не дурак. Если он понял, что вы ушли с Ковалёвым, он ударит по вам через близких. Кротов, спрячь дочь. Надёжно.
— У меня нет надёжного места, — глухо ответил Кротов.
— Тогда найди.
Сухоруков вышел. Метель метнула в дверь снежную взвесь.
Демьяныч подбросил дров в печь, придвинул к огню закопчённый чайник.
— Спите, — сказал он. — Завтра путь неблизкий.
Яна легла на лавку, подложив под голову бушлат. Кротов свернулся на полу рядом с Ковалёвым. Старик задул лампу.
В темноте только потрескивали дрова. Где-то далеко выла сирена — то ли милиция, то ли скорая.
Яна не спала. Смотрела в потолок, где плясали блики от огня, и перебирала в голове завтрашний маршрут.
Байкал. Лёд. Вэйлун. Шэн.
И одно слово, которое произнёс Ковалёв: «сахар».
Значит, ты всё-таки здесь, Саша. Не ушёл окончательно. Значит, есть за что бороться.
Она закрыла глаза.
Завтра начнётся самое трудное.
Но она была готова.
Глава 3. Лёд и кровь
Ночь в сторожке Демьяныча тянулась бесконечно — как застывшая смола, чёрная и липкая. Яна лежала на лавке, подложив под голову бушлат, и смотрела в потолок. Трещины в почерневших от времени досках складывались в очертания материков. Евразия, где-то там, за тысячу километров, лежал Шэн. Она представляла его лицо: бледное, с жёлтыми белками, с сеткой морщин. И его улыбку, когда он сказал: «Ты убила мою дочь. Я торгуюсь за месть».
