Акхар. Это моя история

Они ждали знака.

— Мы можем долго обвинять друг друга! — я снова заговорил, чувствуя, как голос всё больше хрипит от напряжения. — Может, и другие вожди решили продать нас?

Шадир в задумчивости замер, он оглянулся на толпу. Потом на других вождей. Один из них выступил вперёд:

— Нам мало фактов…

Но Шадир его перебил. Его хриплый голос разрезал гул толпы:

— Акхар прав… Я давно подозревал Рандана! А наши клинки не продаются!

Я выдохнул. Голос подвёл, не дав сразу ответить. Тень Боро меня покинула. Навсегда.

Гневный рокот толпы перерастал в шёпот недоверия.

— Освободите меня!

Это был не крик и не просьба. Это был мой приказ. Вожака стаи.

Десять моих верных ближников резко шагнули внутрь круга. Их движение было синхронным и пугающим. Тамир быстро и профессионально разрезал верёвки на руках. Я медленно сжал и размял затёкшие пальцы, глядя, как Витхар бледнеет под моим взглядом. Пальцы свело судорогой. Я с рычанием сжимал их в кулаки, возвращая им жизнь, пока кожа не начала гореть.

Пятеро моих палачей-охранников отшатнулись в растерянности. Тогда никто не решился. Они затаились, дав мне насладиться ложным чувством победы.

Я наконец-то подобрал свой клинок, ощущая привычную тяжесть, и медленно выпрямился во весь рост. Первый и самый трудный шаг сделан.

— Нас никто никогда не купит! Я убью любого, кто предаст нас! А Королевство… Что они могут без своего золота? Они хотели нас купить? Так давайте заберём их золото себе! Честно. В бою!

Моя рука с зажатым нука́ри указала чуть расширенным острием на запад, туда, где за горизонтом лежала ненавистная столица королей. Она слегка дрожала. Клинок был залит кровью убитого вождя. Его нельзя было чистить до суда. И сейчас он казался символом справедливости.

Толпа взревела. Это был уже не гомон, а единый, сотрясающий землю рык тысяч глоток.

— Акхар! — взревели степняки.

Замерев, я ждал тишины. Когда толпа чуть стихла, я бросил в неё свой последний козырь, свою главную ложь, которая станет правдой:

— Будут духи предков мне свидетелями! Я заберу Королевство и отдам его вам! Я знаю, как сломать их хребет! Вся добыча — ваша! Мы с вами сила, и мы построим новое ханство! Оно будет простираться от моря до моря, вся Степь и всё Королевство будут нашими!

Это был удар ниже пояса. Обещание богатства лучше любых призывов к чести. Рокот стал ударной волной.

— Акхар! Акхар!

Моё имя гремело над курганом, заглушая ветер. Я стоял посреди этого моря ярости, тяжело дыша. Я подошёл к подножию священного кургана и впервые искренне улыбнулся. Мне тут больше некого ненавидеть. Они все — мои люди, а не стадо баранов.

Я медленно, почти благоговейно, воткнул свой нука́ри в сухую, твёрдую землю у подножия кургана. Клинок вошёл со скрипом, оставшись стоять ровно, словно копьё. Этот жест обычно делал старейший из вождей или Великий хан — знак того, что Рог-Танат завершён и пролитая кровь смыта миром.

Но сегодня мир не наступил.

Сегодня началась война.

И её объявил я, Акхар, Хитрый Волк.

Глава 4. Совет вождей собрали в полутени

Совет вождей собрали в полутени кургана, где ветер не так рвал плащи и можно было говорить без надрыва. Я стоял перед ними, уже без верёвок, но с ощущением, будто петля всё ещё висит где-то рядом — просто её пока не затягивают.

Шадир первым нарушил молчание:

— Ты хочешь повести нас на запад. Расскажи, как ты собираешься это сделать, мальчишка. Не обещаниями, не криками, а делом.

Я кивнул. Это было честно. Они не хотели слышать про славу. Они хотели видеть тропу, по которой можно дойти до золота и вернуться живыми.

— Мы соберём орду. Не только наши племена, но и тех, кто держится особняком у Чёрных Камней, и тех, кто кочует вдоль Сухой Реки. Пусть каждый приведёт столько клинков, сколько сможет. Нам нужна масса, чтобы Королевство услышало нас ещё до того, как увидит.

Витхар хмыкнул, потёр седой висок:

— Масса без порядка — это стадо, которое сгонят в овраг и перебьют по одному. Ты молод. Где твой опыт?

— Мой опыт в том, что я не боюсь быть первым. И в том, что я знаю, как думает Королевство. Они привыкли, что степняк приходит за добычей и уходит. А мы не уйдём. Мы ударим так, чтобы земля дрожала.

Кагаир, до этого молчавший и только теребивший рукоять своего нукари, вдруг резко подался вперёд. В его глазах плескалось что-то древнее, тяжёлое, как ржавчина на старом железе.

— Как ты ударишь? Говори прямо. Не кружи, как коршун над падалью.

Я посмотрел ему в глаза. Он не искал выгоды. Он искал смерти, достойной воина. И я дал ему эту картину:

— Мы выжжем границу. Не просто пройдём и заберём овец. Мы сожжём всё, что горит: амбары, мосты, сторожевые башни. Пусть дым будет виден за сто вёрст. Пусть они думают, что степь сама восстала против них.

В шатре повисла тишина. Даже ветер будто сбавил напор.

— Это безумие, — пробормотал один из младших вождей. — Они соберут войско и раздавят нас.

Но Шадир поднял руку, останавливая возражения.

— Продолжай.

— После огня мы разорим приграничные земли. Заберём скот, зерно, оружие. Пусть Королевство поймёт, что мы пришли не за мелочью. А потом мы возьмём город. Не большую столицу, нет. Какой-нибудь пограничный форт, крепкий, но не неприступный. Возьмём его показательно. Быстро, жестоко, так, чтобы о нас говорили в каждом трактире Королевства.

Витхар прищурился:

— И зачем? Чтобы они прислали туда всю свою гвардию?

— Именно. Чтобы они стянули силы к границе, думая, что это наш предел. А когда они будут смотреть на запад, мы ударим туда, где они не ждут. Или не ударим вовсе. Главное — заставить их бояться. Страх ломает лучше меча.

Кагаир глухо рассмеялся, и в этом смехе не было веселья, только сталь:

— Мне нравится. Я хочу быть там, когда мы будем ломать им хребет. Хочу видеть их лица, когда они поймут, что степной волк не просто грызёт их пятки — он уже у горла.

Он наклонился вперёд, голос его стал тише, но от этого только страшнее:

— Я пойду с тобой, Акхар. Не ради золота. Я слишком стар, чтобы копить монеты. Но я хочу умереть в бою. Не на шкурах, задыхаясь от кашля, а там, где железо поёт и земля дрожит. Дай мне эту смерть.

У меня внутри что-то дёрнулось. Не жалость — нет. Уважение. Кагаир не просил пощады. Он просил права уйти достойно.

— Ты будешь в первом ряду, — кивнул я. — Там, где звон клинков самый громкий.

Шадир провёл ладонью по лицу, будто стирая с него усталость веков.

— План дерзкий. Слишком дерзкий, чтобы быть глупым. Но в нём много дыр. Кто будет держать строй, когда Королевство выставит тяжёлую пехоту? Кто будет следить, чтобы племена не перегрызлись между собой из-за добычи?

Я знал, что сейчас решается всё. Либо я возьму всё и потеряю их доверие, либо отдам часть власти и получу их мечи.

— Пусть будет совет вождей. Каждый из вас будет отвечать за свой отряд, за свою долю добычи, за порядок в строю. Я поведу общее войско, но решения о тактике и дележе мы будем принимать вместе. Если я ошибусь — вы скажете. Если вы не согласитесь — мы обсудим.

Витхар фыркнул:

— Красиво говоришь. Но кто помешает тебе нарушить слово, когда запахнет настоящей кровью?

— Моя кровь, — спокойно ответил я. — Если я предам этот союз, пусть первым клинком, который меня встретит, будет клинок одного из вас.

Тишина стала плотной, почти осязаемой.

Шадир медленно кивнул:

— Хитро. Слишком хитро. Но честно. Пусть будет так. Совет решает судьбу добычи и земель. Ты — вождь войска. Но если ты обманешь нас хоть раз — не духи предков, а мы сами будем твоими судьями.

Кагаир хлопнул ладонью по колену:

— Тогда пусть будет война. Пусть степь узнает, что даже старые волки ещё умеют кусаться.

Толпа, что ждала снаружи, не слышала этих слов. Но она чувствовала перемену. Напряжение стало другим: не звериным, готовым разорвать, а собранным, как натянутая тетива.

Когда мы вышли из тени кургана, я поднял руку, и шум стих.

— Слушайте меня, сыны Степи! Мы не пойдём к ним с протянутой рукой. Мы придём к ним как хозяева. Мы выжжем их границу, разорим их земли и возьмём их город, чтобы они знали: степной волк не просит. Он берёт.

Крики взметнулись над толпой, но теперь в них было не только бешенство, в них была готовность.

Шадир встал рядом со мной, его плечи расправились, и голос, хриплый и тяжёлый, перекрыл гомон:

— Я, Шадир из кхаров, иду с Акхаром. Пусть наши клинки будут едины.

За ним шагнул Витхар:

— Мои люди пойдут следом. Но помни, Акхар: мы идём не за твоими словами. Мы идём за добычей и за честью.

И последним, тяжело ступая, вышел Кагаир. Он не кричал. Он просто вскинул свой нукари к небу, и клинок поймал луч заходящего солнца, вспыхнув, как знак.

— Веди нас, Хитрый Волк. А я прикрою твою спину.

Я смотрел на эти лица — суровые, изрезанные шрамами, привыкшие к ветру и крови. И впервые за долгое время почувствовал не только тяжесть ответственности, но и странное, колючее тепло: я был не один.

— Мы соберём орду за три луны, — крикнул я, и голос мой уже не ломался, а звенел, как сталь. — И когда мы двинемся на запад, пусть Королевство молится своим богам. Потому что к ним идёт Степь.

Только Боро… Опять Боро… Он стоял за спиной Шадира и хмурился, словно хотел предупредить, но тени не говорят.

Глава 5. Три луны прошли не в праздныхсборах

Три луны прошли не в праздных сборах, а в скрипе кожаных ремней, в лязге железа и в тяжёлых взглядах, которыми племена мерили друг друга. Степь не любит спешки, но ещё больше она не любит, когда её зовут на войну без причины. А у меня причина была, и она пахла дымом.

Племена стекались к Чёрным Камням — месту, где земля будто сама отвернулась от неба и почернела от древних костров. Там, среди острых валунов, похожих на зубы забытого бога, мы ставили стойбища, и каждое племя держало свой круг, не смешиваясь с чужими.

Первым пришёл клан Шадира. Кхары не тратили слов: они просто разбили шатры, расставили дозорных и молча точили клинки. Их лошади фыркали, чуя близость битвы. Шадир подошёл ко мне, не кланяясь, не протягивая руки:

— Мои люди готовы. Скажи только, куда вести.

Я кивнул. Этого было достаточно.

Витхар пришёл позже, с племенем, что держало Сухой Ручей. Его люди не выглядели рвущимися в бой: они проверяли упряжь, пересчитывали стрелы, хмуро смотрели на горизонт. Витхар остановился передо мной, не скрывая недоверия:

— Ты молод, Акхар. Молодым кажется, что война — это крик и кровь. Но война — это пыль в горле, пустые животы и мёртвые кони. Если ты не готов к этому, лучше скажи сейчас.

— Я готов, — ответил я, не отводя взгляда. — И если мои слова окажутся пустыми, ты первый узнаешь об этом.

Он хмыкнул, будто это был единственный честный ответ, которого он ждал:

— Тогда пусть будет так. Мои люди пойдут за тобой. Но если ты поведёшь нас на убой — я не стану ждать суда. Я сам решу, что делать.

Не угроза. Просто констатация. И от этого она звучала страшнее любого крика.

А вот племя из-за Сухой Реки тянуло время. Их вождь, молодой и горячий, всё ещё спорил с шаманом, который шептал, что духи против похода. Я видел, как они стоят у своего костра, размахивают руками, тычут пальцами в небо, будто там написано, идти им или нет.

Кагаир, стоявший рядом со мной, сплюнул в пыль:

— Мальчишка. Думает, что духи должны ему поклониться, прежде чем он поднимет клинок. В моё время мы не спрашивали разрешения у ветра. Мы шли туда, где пахнет кровью, и брали своё.

— А теперь? — тихо спросил я.

— Теперь я иду туда, где можно встретить смерть лицом к лицу. И если этот мальчишка не решится до рассвета, я сам пойду к их шатру и скажу: либо вы с нами, либо вы против нас. Третьего не будет.

В его голосе не было злобы. Только усталость от долгих лет и холодная решимость.

И правда, к рассвету племя из-за Сухой Реки решилось. Их вождь подошёл к нам, опустив голову, но не глаза:

— Мы пойдём. Но пусть будет ясно: мы идём не за тобой, Акхар. Мы идём за добычей и за честью.

Я не стал спорить. Пусть думают, что идут не за мной. Главное, чтобы шли.

***

Мы ехали впереди, чуть в стороне от основного строя, чтобы ветер не уносил наши слова. Кагаир сидел в седле так, будто родился в нём: прямая спина, взгляд вперёд, рука на рукояти нукари, словно клинок был продолжением его самого.

Степь давила на плечи тяжестью неба, пахла полынью и конским потом — запахом дома, от которого я давно отвык.

— Ты всё ещё думаешь, что достаточно сжечь границу, чтобы сломать их? — спросил Кагаир, не поворачивая головы.

— Достаточно, чтобы заставить их бояться, — ответил я. — Страх делает людей слепыми.

Старый воин хмыкнул:

— Страх — да. Но не забывай: Королевство не степь. У них стены, тяжёлые копья, дисциплина. Ты можешь сжечь амбар, но не сожжёшь крепость. И не сожжёшь их короля, который сидит за толстыми стенами и считает твои шаги.

— Значит, мы заставим его выйти.

— Как?

— Покажем ему, что мы сильнее, чем он думает. Возьмём город. Не ради камня и дерева, а ради имени. Пусть все знают: степняки пришли, и они не уйдут, пока не возьмут своё.

Кагаир наконец повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение:

— Хитро. Слишком хитро для степняка. Но помни: хитрость хороша, пока она не становится трусостью. Не прячься за словами, Акхар. Когда придёт время ударить — ударь так, чтобы рука не дрогнула.

— Я не дрогну.

— Не говори этого сейчас. Скажешь это, когда увидишь стену щитов. Когда твои волки посмотрят на тебя, ожидая приказа, а земля под ногами станет скользкой от кишок. Вот там посмотрим, сколько весит твое слово.

Я сжал поводья чуть крепче. Слова старого воина били не по гордости, а по самому уязвимому месту — по страху ошибиться.

— Чему ещё ты можешь меня научить? — спросил я, глядя прямо вперёд.

Кагаир помолчал, будто взвешивал, стоит ли тратить слова на меня. Потом заговорил, и голос его стал тише, почти шёпотом, чтобы слышала только степь:

— Война — это не только ярость. Это терпение. Это умение ждать, когда враг устанет. Это знание, когда ударить, а когда отступить, чтобы ударить сильнее. Степной волк не бросается на медведя с криком. Он ждёт, пока медведь повернётся спиной. И тогда — один точный удар.

— И ты ждёшь этого удара?

— Да. И я хочу, чтобы он был моим. Не потому, что я жажду славы. А потому, что я хочу уйти так, как жил: с клинком в руке и с именем, которое враги будут шептать с ненавистью.

Ветер пронёсся по степи, взметнув пыль и сухую траву. Где-то позади ржали кони, звенели доспехи, слышались короткие команды. Орда собиралась, как грозовая туча, тяжёлая, густая, готовая пролиться дождём из стрел и стали.

— Мы сделаем это, — сказал я, скорее себе, чем ему.

— Мы сделаем, — повторил Кагаир. — Но помни: победа — это не когда ты кричишь громче всех. Это кровь, пожар и смерть.

***

Сдвинуть орду не так просто. Тысячи коров, коз, овец, лошадей поднимали пыль до самого горизонта. Мне казалось, даже сильный ливень не мог смыть вонь навоза. Тысячи людей в повозках и на лошадях. Гомон. Постоянный гомон.

Я спасался от шума по утрам. Беляк уносил меня как можно дальше. За мной как тень следовал Хнар. Он молчал. Он вообще редко говорил с тех пор, как пьяные аркандельцы забрели за границу и напали на его мирное племя атари. Торговцы держали оборону, но рослые кони и рыцари в доспехах проломили оборону из деревянных щитов. Говорят, рубка была бешеная. В этой битве погибла вся семья Хнара. Сам он спасся только потому, что мать закидала тюками и приказала молчать.

Так что Хнар стал моим самым лучшим другом на то время. Я ценил его молчаливость.

Хитар и Кригар стали моими ушами и глазами в Орде. Тамир нанимал за золото шпионов. Они подозревали новый заговор. Я тоже. Я был уверен — меня снова попытаются убить. И я ел из одного котла со своими ближниками не только из чувства единения и братства. Пусть сначала они… А я посмотрю.

Шадир только посмеивался. Он часто напоминал мне про обязанности Великого хана.

Сложнее всего было с овцами. Они жрут траву до корня, после них ни конь, ни корова не найдут еды. Но мы приспособились, отгоняем стада подальше от стойбища. А наши воины готовы по первому сигнальному костру прискакать на выручку.

В особо беспокойные года воины ночуют вместе со стадом. Я и сам провёл так не одну ночь. Тогда это казалось мне скучной повинностью. А сейчас я вспоминаю те ночи под звёздами даже с некоторой теплотой.

Что, заметно, что я сын пастуха?

Теперь же по моей воли разные племена шли рядом друг с другом. Чаще всего они вставали каждый своим стойбищем, но уже доходили слухи, как некоторые воины разного племени побратались. Наверно, Степь и общее дело сказались…

Ко мне, как к хану пошли просители, жалобщики, сплетники… Не проходило и дня, чтобы кто-то не пытался спросить моего совета. Наверно, я еще и от них пытался сбежать.

Но постепенно эти просьбы возвращали меня в реальность. Сложно уходить в свои мысли, когда то и дело подходит Тамир:

— Я, конечно, твой советник, но тут без твоего решения никак…

Или Хнар предлагает пойти на охоту:

— К востоку видели оленей. Жирная добыча, многих накормим.

Кагаир придёт байки потравить:

— Помню, еще при Рангане Предателе собрались мы пастбища отбить у кхаров...

На смену бредовой юношеской уверенности, что Великий хан — это тот, кто воюет, пришло понимание, что я теперь в ответе за всех.

«Раньше я думал, что моя сила — в клинке, — думал я, слушая очередного старика, спорящего из-за пропавшей коровы. — Нет: сила хана — в том, чтобы решать такие споры. Иначе эта Орда сожрёт сама себя изнутри».

Глава 6. Пир гремел

Пир гремел так, будто сама Степь решила выплеснуть всю свою ярость в криках, звоне кубков и рёве барабанов. Это был не праздник победы — это был пир в честь сбора Орды: племена, ещё вчера глядевшие друг на друга волчьими глазами, сегодня пили из общих чаш, чтобы завтра вместе идти на запад.

Костры пылали до небес, освещая раскрасневшиеся лица, шрамы и безумные улыбки. В воздухе висел густой запах жареной баранины, кумыса и чужого пота — запах силы, собранной в кулак.

Тамир уже затеял драку за право на какую-то красотку из другого племени. Он крушил всё вокруг с той самой весёлой яростью, от которой у меня каждый раз ныла голова. Хитар стоял в стороне, щурясь, и только качал головой:

— Опять. Вечно он лезет в дерьмо...

Я усмехнулся, но без веселья. Сегодня я впервые в жизни попробовал вино из Королевства — тёмное, густое, с привкусом железа и пряностей. Оно непривычно кружило голову, но не пьянило. Скорее, делало мысли острее.

— Пусть развлекается, как умеет, — пробормотал я. — Сегодня можно.

Хитар покосился на меня:

— А ты чего такой тихий?

— Голова ясной должна быть. Слишком много ушей вокруг.

Он хмыкнул, будто понял.

Я вышел из главного шатра и отошёл подальше от гомона и костров, чтобы вдохнуть прохладный ночной воздух. Здесь, в тени повозок, степь звучала иначе: не рёвом толпы, а тишиной, которая будто ждала, когда её нарушат.

И она дождалась.

Тишина давила на уши после грохота пира. Ни шороха травы, ни треска костров. Лишь стук собственного сердца. Я ушёл слишком далеко. А потом я почуял их. Запах чужого пота и ненависти, который не мог заглушить даже аромат жареного мяса.

Тяжёлая лапа легла на затылок, впечатывая лицо во влажную шерсть плаща, вторая рука перехватила горло. Меня отдёрнули назад, во тьму между шатрами.

— Тише, хан… Не шуми.

Из тени выступили трое. Их лица были знакомы. Старые вожди, чьи племена я заставил склониться у Рог-Таната. У того, что стоял в центре, через всю щёку шёл старый шрам от ожога — память о проигранной схватке. Легендарный Ашхар Молот из волчьего племени.

— Ты хорошо говорил там, на поле, мальчик, — прошипел вождь со шрамом. Его рука лежала на поясе рядом с кривым нукари. — Но твои слова — ложь. А вот сталь решает всё.

Двое других молча шагнули вперёд, отрезая пути к отступлению. Они ждали, твари. Ждали момента слабости.

В темноте мои глаза, должно быть, блеснули тем же светом, что и Озеро Мёртвецов из старых песен — льдом и ненавистью. Иначе почему они замешкались?

Я усмехнулся. Безумие битвы всё ещё кипело в крови. Да, я оказался без оружия, в темноте и без верных волков. Но сила была при мне.

— Вы пришли мстить? Или обосрались, что юнец покажет вам, как нужно править?

Мне не простили такую дерзость.

Вождь со шрамом рванулся из темноты. Кинжал метил снизу вверх, в подбородок.

Но удар так и не достиг цели.

Тень справа метнулась быстрее мысли. Хитар. Лезвие его меча описало короткую дугу и встретилось с рукой нападавшего. Раздался влажный хруст, и кисть с кинжалом упала на землю.

Второй нападающий замахнулся топором. Тамир налетел на него из темноты, впечатал лоб в переносицу, а потом ещё пнул под колени. Воин захрипел и рухнул на землю.

Третий, видя судьбу товарищей, замешкался лишь на секунду. Этого хватило. Я подхватил выпавший кинжал поверженного вождя, скользнул вперёд и прижал лезвие к горлу последнего заговорщика.

Всё закончилось за три удара сердца.

Я ощупал бок — мокро и горячо. Всего лишь царапина. Досадная помарка. Великая цель требует жертв, а моя цель — спасение Степи. Эти шакалы хотели украсть будущее у моего народа… Боль злила, делала голову яснее.

В свете костров мы втроём стояли над стонущими телами врагов. Двое из них были ещё живы.

— Я же говорил, — тяжело дыша, сказал Хитар, вытирая клинок об одежду своей жертвы. — Нужно быть осторожнее.

Тамир сплюнул в темноту:

— Трусливые шакалы. Втроём на одного! Герои, твою мать… А ты… Во имя какого демона попёрся в темноту без охраны? Что ж, хорошо, что мы не нажрались, а попёрлись за тобой!

Я прищурился:

— Мне что теперь, отливать при всех?

Потом посмотрел на Хитара:

— Спасибо. Я твой должник.

Затем перевёл взгляд на Тамира:

— Найди всех, кто был с ними в сговоре. Тихо. До рассвета они должны присягнуть мне на верность… или присоединиться к ним.

— Легко сказать — найди, — Хитар, как всегда, растягивал слова. Мне захотелось его пнуть.

— Двое живы. Пытай, пока не сдадут своих! — рявкнул я.

— Витхар… — задумчиво проговорил Тамир. — Он говорил против тебя.

— Да, и его тоже. Возьмите остальных волков и допросите. Мне нужны предатели. Это будет славная казнь.

Я посмотрел на своих волков. На их лицах не было ни жалости, ни сомнений. Только готовность исполнить волю хана.

Война только начиналась.

***

Рассвет выдался серым и промозглым. Холодный ветер гонял по вытоптанной земле пепел вчерашних костров. Воздух пах сыростью, конским навозом и кислым перегаром — будто степь пыталась выветрить из себя вчерашнее безумие.

Стойбище приходило в себя после попойки. Пастухи уже возились со стадами — это было видно по клубам пыли на горизонте. Перекликались женщины, разводившие небольшие костры у шатров, чтобы приготовить еду на день.

А в центре кипела совсем другая работа.

Я стоял у подножия Чёрных камней, скрестив руки на груди. Ночь быстро отрезвила. Раскалённый клинок прижёг рану в боку. Рядом застыли Хитар и Тамир. Их лица были мрачны — они знали, что предстоит.

Вокруг холма быстро складывали дрова. Огромные поленницы росли одна за другой. Воины работали молча, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Им явно было не по себе. Что ж, внутри Орды враги мне не нужны.

Ночь прошла в кровавом угаре. Тамир взял себе в помощники Кригара и Хнара, тех ещё отбитых головорезов. Они до рассвета «поговорили» и с Витхаром, и со многими старыми вождями. Кто-то сломался сразу, выдавая имена союзников из страха. Кто-то ещё поторговался, пытаясь сохранить жизнь. Двое сбежали, им удалось удрать и раствориться в Степи. Кригар уверял, что половина показаний противоречит друг другу и на костёр идут те, кто невиновен.

Плевать.

Единство Орды нельзя купить ни золотом, ни жалостью. Его можно только выковать кровью.

К утру передо мной поставили два десятка связанных степняков. Некоторых поддерживали товарищи — они едва стояли на ногах от ран. Скорее всего, это Хнар постарался.

Я медленно обвёл взглядом их лица — испуганные, злые, окровавленные.

— На колени, — мой приказ уже никто не мог игнорировать.

Толпа, собравшаяся вокруг, замерла. Люди кутались в халаты и балахоны из овечьей шерсти, протирая глаза. Они молчали. Было слышно ржание лошадей, плач ребёнка в шатре. Но где-то там, вдалеке. Здесь — тишина, которую имел право нарушить только я.