Стиратель. Будущее не предопределено

— Хватит, — сказал Стиратель. — Покажи будущее.

Экран погас на секунду — и загорелся снова.

Теперь на нём была другая фотография.

Освенцим.

Серая, промозглая, бесконечная равнина, уставленная деревянными бараками, колючей проволокой и кирпичными трубами крематориев. В воздухе — дым. Не тот, что от дров, а тот, что от тел — густой, жирный, с привкусом горелого жира и палёных волос. Он проникает всюду: в одежду, в лёгкие, в еду, в сны.

На переднем плане — человек в белом халате и фуражке СС. Он стоит на платформе, в окружении офицеров и собак. Из вагонов выгружаются люди — сотни, тысячи. Старики, женщины, дети, младенцы. Все они смотрят на него. Он смотрит на них.

Указательный палец поднимается и опускается, поднимается и опускается, как метроном, отмеряющий не ритм музыки, а ритм смерти.

— Направо — работа. Налево — газ.

«Налево».

«Налево».

«Налево».

На экране замелькали лица. Сначала чёрно-белые, потом цветные. Жертвы.

Ребёнок, лет трёх, с азиатским разрезом глаз — еврей из Польши или Венгрии, Стиратель не мог определить. Его мать держит его за руку. Она ещё не знает, что её ведут в газовую камеру. Она думает, что это просто переезд. Через несколько минут они войдут в помещение, которое называется «душевая», и из кранов вместо воды пойдёт газ. Четырнадцать минут — и она замрёт навечно в агонии, прижимая к груди мёртвое тело ребёнка.

Близнецы. Всегда близнецы. Две девочки лет десяти, с одинаковыми косичками и одинаковыми испуганными глазами. Менгеле обожал близнецов. Они были его лабораторными мышами — только вместо мышей были дети. Он впрыскивал им в глаза краски, чтобы изменить цвет радужки. Он сшивал их вместе, пытаясь создать сиамских близнецов искусственным путём. Он ампутировал им конечности, чтобы посмотреть, как быстро они заживают. Он заражал их тифом, а потом пытался лечить, не зная ни доз, ни лекарств.

Из трёх тысяч близнецов, прошедших через его руки, выжили меньше трёхсот.

Карлик. Женщина с аномально короткими ногами и руками, взрослое тело в миниатюре. Менгеле приказал привезти её из специального лагеря для карликов, устроил для неё отдельную камеру, как для редкого экспоната. Он измерял её каждый день, брал пробы крови, спинномозговой жидкости, кожи. Она продержалась шесть месяцев. Потом он убил её одним уколом и отправил её череп в Берлин, в музей расовой гигиены.

Монахиня. Полька. Ей было двадцать два года, когда её арестовали за помощь еврейской семье. Менгеле стерилизовал её рентгеновским облучением — без наркоза, без предупреждения, без последующего лечения. После лагеря она не смогла иметь детей. Прожила до восьмидесяти лет — одна.

Старик. Профессор из Краковского университета. Менгеле впрыснул ему в сердце фенол — потому что тот отказался сказать, что он — нижестоящий человек. Обезглавленный труп старика отправили в анатомичку для вскрытия, потому что Менгеле хотел посмотреть, как выглядят мозги унтерменша, предавшего свою расу.

Лица текли и текли, бесконечным потоком, как вода в прорванной плотине.

Стиратель смотрел на них ровно минуту. Четвёртое правило Кодекса: минута молчания перед каждым стиранием.

Он не отводил глаз. Он вглядывался в каждое лицо — в следы слёз, в сломанные носы, в клейма на руках, в пустые, уже неживые глаза. Они смотрели на него с экрана, и он смотрел на них. Не из жалости — из уважения. Уважения к тем, кто погиб, и к тем, кто мог бы погибнуть, если бы не его работа.

Минута истекла.

— Цель всё ещё активна? — спросил Стиратель.

— Активна, — ответил голос. — Временная координата — 1 сентября 1939 года. Место — Гюнцбург, Бавария, Германская империя. Объект находится в родительском доме по адресу Линденштрассе, 14.

— Что происходит в этом времени?

— Начало Второй мировой войны. Германия вторглась в Польшу в 04:45 по местному времени. Менгеле призван на военную службу. Через несколько дней он должен отправиться в учебный лагерь, где присоединится к 5-й танковой дивизии СС «Викинг» в качестве батальонного врача. Если не вмешаться, он начнёт свой путь к Освенциму. У вас есть точные координаты для перемещения.

Стиратель кивнул, хотя никто не мог видеть его кивка.

— Есть ли в цели оружие, угрожающее жизни оператора?

— Отрицательно. Цель не вооружена.

— Есть ли угроза изменения временной линии при ликвидации в данном месте?

— Минимальная. Ликвидация в родительском доме, при отсутствии свидетелей, создаёт наименьшее количество отклонений в базовой линии.

Стиратель встал.

Кресло под ним чуть скрипнуло — его тело было тяжёлым, земным, в отличие от тех временных теней, которые иногда посещали его сны.

— Подтверждаю задание, — сказал он. — Начинаю операцию.

Цокольный этаж штаб-квартиры, комната перемещений, через пять минут.

Стиратель стоял в центре круглой платформы, окружённой высокими металлическими дугами, уходящими в потолок. Дуги гудели — негромко, с частотой, от которой начинала ныть зубная пломба. Между ними переливался голубоватый свет — то ярче, то тусклее, как будто сама реальность дышала, готовясь выпустить из себя крошечный кусочек материи в другое время.

— Временные координаты установлены, — объявил голос. — 1 сентября 1939 года, 22:47 по местному времени. Гюнцбург, Линденштрассе, 14. Временная ветка Б‑9 — идентична целевой. Перемещение через пять секунд.

Стиратель проверил нейтрализатор. Платиновая «ручка» лежала в специальном кармане на предплечье, пристёгнутая магнитной застёжкой — выдернуть за долю секунды. Заряд полный. Дальность — пять километров. При попадании органика распадается на молекулы без следов, без звука, без трупа.

— Три.

Он закрыл глаза. Внутри не было страха. Не было волнения. Только холодное, тяжёлое спокойствие оператора, который знает, что его работа — необходима. И что никому не понравится делать её вместо него.

— Два.

Он подумал о своём прошлом задании. О Бормане в Мекленбурге, в августе 1920‑го. Молодой парень, двадцать лет, только что демобилизовался из артиллерии, работал управляющим в поместье. Ничего злого не совершил — не успел. Стиратель стоял над его кроватью, смотрел на его лицо — спокойное, почти детское во сне — и медлил. Три минуты. Пять минут. Десять.

И всё-таки нажал.

Потому что через двадцать лет этот парень стал бы Мартином Борманом, человеком, убившим миллионы.

— Один.

Он вспомнил лица тех, кто смотрел на него с экрана. Лица близнецов. Лица карликов. Лица стариков, которых Менгеле отправлял в газ. Лица матерей, которые несли на руках мёртвых младенцев, убитых его уколами.

— Ноль.

Перемещение.

Мир схлопнулся в точку размером с атомное ядро — и разорвался обратно.

Гюнцбург, Бавария, Третий рейх

1 сентября 1939 года, 22:47 по местному времени

Стиратель появился в узком переулке между двумя старыми домами с черепичными крышами и резными ставнями. Ночь была тёплой — ранняя осень ещё не успела забрать у дня последнее дыхание лета. Пахло левкоями, мокрой землёй и дымом — где‑то в городе жгли костёр или топили печь, хотя для сентября это было рановато.

Он стоял неподвижно несколько секунд, привыкая к новому времени. Разница ощущалась всегда — не в воздухе, не в освещении, не в запахах. В чём-то другом. В плотности реальности, может быть. В том, как сильно ткань истории сопротивлялась присутствию чужака из другого века.

Стиратель достал из кармана светящийся экран — тот самый, с досье.

На карте Гюнцбурга, загруженной в память устройства, пульсировала красная точка. Линденштрассе, 14. В двух минутах ходьбы отсюда.

Он двинулся вдоль стены, бесшумно ступая по мостовой. На нём были обычные для 1939 года ботинки — Стиратель использовал камуфляжную систему, встроенную в костюм: она не делала его невидимым, но подстраивала одежду под эпоху. Сейчас он походил на заурядного немецкого чиновника в тёмном пальто, каких тысячи в любом баварском городе.

Линденштрассе оказалась неширокой улочкой, застроенной двухэтажными особняками с ухоженными палисадниками. Дома стояли на почтительном расстоянии друг от друга, за высокими коваными оградами. В этом квартале жили зажиточные бюргеры — владельцы фабрик, директора банков, высокопоставленные чиновники.

Дом номер 14 выделялся даже на этом фоне.

Трёхэтажная вилла из светлого камня, с эркерами, башенкой и резными наличниками на окнах. За домом угадывался большой сад — дубы и клёны стояли стеной, почти скрывая задний фасад. Над входной дверью теплился газовый фонарь — Стиратель на секунду задержал взгляд на его пламени, таком живом, таком дрожащем, таком отличном от ровного электрического света его родного века.

Вот здесь, за этими стенами, прошло детство Йозефа Менгеле.

Здесь его учили ходить, говорить, читать.

Здесь его мать, Вальбурга Хупфауэр, женщина властная и требовательная, читала ему сказки на ночь и шлёпала за непослушание.

Здесь отец, Карл Менгеле, показывал сыну чертежи сельскохозяйственных машин и говорил: «Когда вырастешь, возглавишь компанию».

Здесь у него были игрушки, книжки, сладости.

Здесь, если верить психологам, формировался характер этого человека.

Стиратель не верил психологам.

Стоя перед домом, где чудовище провело свои лучшие годы, он испытывал только одно чувство: странное, почти абсурдное удивление от того, насколько нормально всё выглядит. Никаких черепов на столбах, никаких дымящихся печей, никаких воплей под пытками. Обычный дом обычной семьи. Внутри сидят обычные люди — может быть, в этот самый момент пьют чай и обсуждают новости. Сегодня, 1 сентября, Польша атакована. Гитлер выступил по радио с объявлением войны. Вся Германия ликует или притворяется, что ликует.

А где‑то в доме, на втором этаже, возможно, у окна стоит молодой человек двадцати восьми лет, который через четыре года станет «Ангелом Смерти».

Стиратель перелез через ограду.

Забор был невысоким — кованые прутья с завитками на концах, почти декоративный. Миновал палисадник, сухие кусты гортензий пришлись по плечо. Подошёл к стене дома, прижался к ней спиной.

Окна первого этажа были плотно закрыты ставнями. На втором — в одном из окон, выходившем на улицу, за шторой слабо горел свет.

Стиратель вытащил сканер — крошечное устройство размером с сигаретную пачку. Прибор засветился зелёным, показывая тепловые сигнатуры внутри дома.

Три сигнатуры в гостиной первого этажа. Две женские, одна мужская.

Одна сигнатура на кухне — женщина, хлопочущая у плиты.

И одна — на втором этаже, в комнате, выходящей окнами на улицу. Мужская. Одиночная. Биение сердца слегка учащённое — может быть, волнение, может быть, просто усталость.

Йозеф Менгеле.

Стиратель убрал сканер и замер, вслушиваясь в ночь. В доме было тихо — слышны были только приглушённые голоса где‑то в глубине здания. Семья обсуждала последние новости. Войну. Польшу. Будущее.

Стиратель обошёл дом по периметру, проверяя возможные пути отхода. Сад был пуст и заросшим — трава по колено, старые яблони, в углу сарай для садового инвентаря. Через заднюю стену можно было уйти в переулок, который выводил на параллельную улицу.

Отличное место. Без свидетелей.

Оставалось только ждать.

00:15, 2 сентября 1939 года

В доме погас свет.

Стиратель видел, как одно за другим гаснут окна — сначала на первом этаже, потом на втором. Окно Менгеле погасло последним, около полуночи.

Молодой врач не спал дольше других. Что он делал в эти часы — читал? Размышлял о войне? Боялся?

Стиратель не знал. И знать не хотел.

Он подождал ещё двадцать минут — чтобы все в доме точно погрузились в сон. Затем бесшумно подошёл к чёрному входу и приложил к замку электронную отмычку — устройство, созданное за шестьдесят лет до того, как здесь изобрели первые электронные замки. Замок щёлкнул, поддаваясь.

Стиратель вошёл.

Коридор первого этажа тонул во мраке. Окна были закрыты ставнями — снаружи не просачивалось ни лучика света. Стиратель включил режим ночного видения — контактные линзы окрасили мир в зелёные тона, прорисовав каждую деталь с болезненной чёткостью.

Линолеум под ногами не скрипел. Стены — оклеены обоями в цветочек. На столике у входа — керамическая собачка и стопка газет. «Фёлькишер Беобахтер», главная газета Третьего рейха. Заголовок на первой странице: «Польша совершила нападение на Германию! Мы отвечаем ударом на удар!»

Пропаганда. У них всегда одинаково — сначала ложь, потом смерть.

Стиратель прошёл по коридору до лестницы. Ступени были деревянными, старыми — скрипели под весом. Он поднимался медленно, держась ближе к стене, чтобы распределить давление. Каждый шаг — короткий, бесшумный.

Второй этаж.

Коридор. Четыре двери — в спальню родителей, в спальню младших братьев Алоиса и Карла-младшего, в ванную и в комнату Йозефа.

Дверь комнаты была приоткрыта.

Стиратель заглянул внутрь.

Большая комната. Высокий потолок с лепниной, паркетный пол, тяжёлые портьеры на окнах. В углу — письменный стол, заваленный книгами и бумагами. На стенах — несколько картин и фотография Гитлера в рамке.

Молодой человек спал на широкой двуспальной кровати с деревянной спинкой. Одеяло сбилось — видно, ворочался перед сном. На тумбочке — стакан воды, стопка книг и какие‑то бумаги.

Стиратель вошёл в комнату.

Он встал у кровати и посмотрел на спящего.

На Йозефа Менгеле, которому через четыре года предстояло стать самым страшным врачом двадцатого века.

Лицо во сне было спокойным, почти безмятежным. Никакой жестокости, никакого безумия — просто уставший человек, который готовится к тяжёлой жизни.

Стиратель достал нейтрализатор из кармана.

Платиновая «ручка» легла в ладонь как продолжение руки. Идеально сбалансированная, идеально гладкая. Тёплая — физики объясняли это особым свойством материала, аккумулировавшего тепло тела, но Стирателю всегда казалось, что нейтрализатор просто... живёт. Что у него есть своя воля, своя цель, свой аппетит.

Сорок восемь раз он брал его в руку. Сорок восемь раз наводил на цель. Сорок восемь раз нажимал на спуск.

Сорок девятый будет сегодня.

Но он не спешил.

Он стоял над Менгеле и смотрел на его лицо — это лицо, которое через четыре года будет улыбаться, отправляя детей в газовые камеры. Это лицо, которое будет равнодушно наблюдать, как матерям отрывают младенцев от груди и кидают в ров. Это лицо, которое будет склоняться над ампутированными конечностями и записывать в блокнот что‑то о скорости заживления.

— Ты ещё не знаешь, кем станешь, — тихо сказал Стиратель. — Ты ещё не знаешь, что сделаешь. Ты думаешь, что ты — учёный, врач, патриот. Исследователь, который хочет прославить Германию и продвинуть науку вперёд.

Он помолчал.

— Но я знаю. Я видел твои глаза в Освенциме. Я видел твою улыбку, когда ты встречал поезда с детьми. Я читал твои дневники и протоколы твоих экспериментов. Ты — не учёный. Ты — мясник в белом халате. И ты убил бы двести тысяч человек, если бы я не пришёл сегодня.

Он поднял нейтрализатор.

Навёл на висок Менгеле — левый, чуть выше виска, на четыре сантиметра. Самая надёжная зона для точечного уничтожения.

Палец лёг на спуск — крошечную впадину в корпусе.

— Последнее задание, — прошептал Стиратель. — Твоя жизнь была ошибкой. Я её исправляю.

Он нажал.

Но ничего не произошло.

Нейтрализатор издал короткий, едва слышный писк — и погас.

Стиратель уставился на прибор, не веря своим глазам.

Сорок восемь раз он нажимал на эту впадину. Сорок восемь раз нейтрализатор работал безотказно. Сорок восемь раз цель просто исчезала, оставляя после себя чистую, стерильную пустоту.

Но не сегодня.

— Что за... — начал Стиратель — и замер.

На тумбочке, среди книг и бумаг, что‑то слабо светилось.

Он протянул руку и взял предмет. Это был старый, потрёпанный молитвенник — тёмная кожаная обложка, потёртые уголки, золотое тиснение на корешке. На обложке — изображение Девы Марии с младенцем. Свет исходил не от молитвенника — от крестика, вложенного между страницами. Маленький серебряный крестик на цепочке. Менгеле снимал его на ночь и клал в молитвенник, а утром надевал снова — так делали многие католики в Баварии.

— Не может быть, — прошептал Стиратель.

Он знал, что такое нейтрализатор — и знал, что не может быть.

Квантовая декогеренция не знает преград. Она уничтожает органику вне зависимости от её убеждений, веры, возраста или социального положения. Молекулы остаются молекулами, даже если они принадлежат человеку, который молится перед сном.

Но крестик светился.

И когда Стиратель, повинуясь неясному импульсу, коснулся его пальцем, нейтрализатор в его руке издал ещё один жалобный писк — и завибрировал, как будто внутри него что‑то сломалось.

— Отказ, — сказал Стиратель вслух. — Технический отказ в сорок девятый раз. Чёрт бы тебя побрал, Менгеле.

Он убрал нейтрализатор в карман и вышел из комнаты.

На лестнице, на площадке первого этажа, он остановился. Провёл рукой по лицу — жест, которого он никогда себе не позволял. Жест живого человека, а не оператора.

— У тебя есть ещё время, — тихо сказал он, обращаясь к спящему Менгеле сквозь перекрытия. — Год. Может быть, два. Я вернусь. И тогда ты не спрячешься за молитвенником.

Он вышел через чёрный ход, перелез через ограду и скрылся в переулке.

Здесь, в темноте, он достал коммуникатор — устройство, которое в этом веке сочли бы чудом техники, а на самом деле оно было просто следующей ступенью эволюции радио.

— Оператор вызывает штаб.

— Штаб на связи, — ответил равнодушный женский голос. — Ситуация?

— Отказ оружия. Нейтрализатор не сработал.

— Причина?

— Неизвестна.

— Объект жив?

— Объект жив.

— Рекомендуем вернуться для диагностики оборудования.

— Не рекомендую, — резко сказал Стиратель. — У меня есть ещё один вариант. Я остаюсь в секторе.

— Оператор, протокол предписывает возвращение в случае отказа оборудования.

— Протокол разрешает оператору принимать самостоятельные решения при отказе связи со штабом. Я заявляю о временной потере связи.

— Оператор...

— Потеря связи подтверждена. Отбой.

Стиратель отключил коммуникатор и убрал его в карман.

Он знал, что идёт против правил. Значит, что должен уложиться в двадцать четыре часа — ровно столько времени потребуется штабу, чтобы зафиксировать нарушение, установить его координаты и отозвать принудительно. Через сутки его телепортируют обратно, даже если он не захочет.

Но суток ему хватит.

Он дождётся завтрашнего дня, последит за Менгеле, выяснит, почему оружие отказало, и — если повезёт — найдёт способ завершить задание.

Если не повезёт — попробует в следующий раз.

Потому что Йозеф Менгеле не должен жить.

Гюнцбург, 2 сентября 1939 года, 07:15

Стиратель провёл остаток ночи в сарае на задворках дома напротив. Сад принадлежал семье Хайденрайхов — владельцев местного универмага, которые всей семьёй уехали на праздник в Мюнхен и должны были вернуться только через неделю. Сарай был сырой, тёмный, пахло гнилой соломой и старыми вёдрами, но Стиратель не обращал внимания на неудобства.

Он ждал.

В семь утра в доме Менгеле зажёгся свет. Стиратель увидел, как из парадного выхода вышел старик в тёмном костюме — Карл Менгеле, отец. За ним — женщина в строгом платье, с высоко заколотыми волосами — Вальбурга, мать. Они направились к чёрному «Мерседесу», припаркованному у ворот, и уехали.

В половине восьмого из дома вышли два молодых человека — братья Менгеле, Алоис и Карл-младший. Они были старшеклассниками, одеты в форму гитлерюгенда, шли бодро, с рюкзаками за плечами. На школьном пороге они расцеловались с матерью — та выглянула из окна — и скрылись за поворотом.

В восемь утра Стиратель увидел его.

Йозеф Менгеле вышел на крыльцо в сером костюме, без галстука, с газетой под мышкой. Он был небрит — двухдневная щетина на лице придавала ему вид человека, который плохо спал. Что неудивительно — через десять часов после нападения на Польшу вся Германия не спала.

Менгеле закурил.

Стиратель смотрел на него в линзу сканера, приближающую изображение в сто раз. Менгеле курил медленно, затягиваясь глубоко, со вкусом. В его лице не было ничего зловещего — просто утро, просто сигарета, просто мысли о том, что будет дальше.

Он докурил, бросил окурок в урну и вернулся в дом.

Стиратель проследил за ним до окна второго этажа — того самого, где вчера горел свет. Менгеле сел за письменный стол, достал какие‑то бумаги и начал писать.

«Письмо жене», — подумал Стиратель. — «Ирене Шёнбайн, которая станет его женой через полгода? Или уже стала? А! Свадьба была в июле. Два месяца назад».

Он придвинул сканер ближе — линзы увеличили изображение настолько, что можно было различить строчки на листе. Немецкий, готический шрифт.

«...дорогая Ирена, я не знаю, когда увижу тебя снова. Война — это ужасно, но это необходимо для величия Германии. Мы должны быть сильными...»

Пропаганда. Штампы. Чужие слова.

Стиратель выключил сканер и откинулся на ворох соломы.

Он ждал.

Час. Два. Три.

В одиннадцать утра из дома вышел Йозеф Менгеле — чисто выбритый, в строгом костюме, при галстуке. В руке — кожаный портфель. Он сел на велосипед — старый «Цюндапп», выпуска начала тридцатых — и покатил по Линденштрассе на восток.

Стиратель выскользнул из сарая и двинулся следом.

Пешком догонять велосипед было трудно, но Стиратель не торопился. Он знал, куда направляется Менгеле — в центр города, где находилась городская управа и штаб призыва. Сканер показывал маршрут, проложенный по данным из досье.

Менгеле свернул на Кирхгассе, проехал мимо ратуши, миновал собор Святого Мартина и остановился у здания с нацистским флагом над входом.

Центральный призывной пункт города Гюнцбург.

Стиратель подошёл ближе и встал под старой липой, откуда хорошо просматривался вход.

Менгеле поставил велосипед у стойки, поправил галстук и вошёл в здание.

Стиратель подождал полчаса.

Затем у него созрело решение.

Гюнцбург, 2 сентября 1939 года, 17:20

Йозеф Менгеле вышел из призывного пункта только через шесть часов. Его лицо было бледным — не от страха, от усталости. В руке он держал предписание о мобилизации: сапёрный батальон 5‑й танковой дивизии СС «Викинг». Через три дня он должен явиться в учебный лагерь в Бад-Тёльце.

Стиратель знал это — он читал приказ вместе с Менгеле, через оптику сканера, с пятидесяти метров. «Оберштурмфюрер СС Йозеф Менгеле — назначен батальонным врачом. Явка до 5 сентября 1939 года».

— Пять дней, — прошептал Стиратель. — У тебя есть пять дней, чтобы жить.

Менгеле сел на велосипед и покатил обратно к дому.

Стиратель не стал следовать за ним — теперь он знал всё, что нужно. Место жительства, график, род занятий, привычки. Оставалось только одно — найти окно для ликвидации.

Он вернулся в сарай и начал планировать.

Гюнцбург, 5 сентября 1939 года, 21:30

Последний вечер перед отправкой на фронт.

Стиратель знал это, потому что следил за домом Менгеле четвёртые сутки подряд. Он видел, как собирали чемоданы, как мать Вальбурга плакала на кухне, как отец Карл суетился с документами, как младшие братья смотрели на старшего с плохо скрываемым страхом.

Война только началась, но она уже стучалась в двери каждого немецкого дома.

Менгеле был на втором этаже, в своей комнате. Свет горел, но шторы были задёрнуты — впервые за всё время наблюдения.

Стиратель сидел на корточках в кустах сирени у забора и сжимал в руке нейтрализатор.

Он трижды пытался нажать на спуск.

Трижды нейтрализатор пищал и гас.

— Почему? — прошептал Стиратель, глядя на прибор. — Почему ты не работаешь?

Ответа не было.

На четвёртую ночь Стиратель решился на отчаянный шаг.