Три месяца твоей жизни, чтобы встать

— Аркаш… — прошептала она.

Я подъехал ближе. Остановился в ногах кровати. Молчу. Не знаю, что сказать. Тишина такая, что слышно, как капает в мочеприёмник.

— Настя, выйди, — вдруг сказал Дима.

— Дим… — начала она заплаканным голосом.

— Выйди, — он повысил голос.

Настя не смогла возразить. Встала, посмотрела на меня, провела рукой по моему плечу и вышла, закрыв за собой дверь.

— Дим, как ты? — начал я первым.

— Как ты мог? — он повернул голову и посмотрел на меня своими зелёными глазами. В них не было боли. Была ненависть.

— Что я? — я сделал непонимающее лицо. Хотя всё прекрасно понимал.

— Почему ты выбрал меня? За что, брат? Мы же с тобой через огонь и воду. За что?

— Что? Я ничего не выбирал, — я продолжал врать.

Я врал лучшему другу. И он это видел. Потому что знал меня лучше, чем я сам. Потому что мы выросли вместе. Потому что он возил меня в кино, когда я сломался. Потому что он держал меня за руку, когда я орал от боли в реанимации. Он знал, когда я вру. Всегда знал.

— А что ты сидишь, сука? Чё не бегаешь? А? — голос его дрожал.

— Ты чего? Я уже девять лет сижу.

— Прааавда? — протянул он. — А как так получается, что мне снится какой-то мужик, говорит, что у меня завтра откажут ноги и что ты во всём виноват. А сам ты должен бегать. Совпадение? Почему врачи не знают, что со мной? Ни один, сука, врач не может мне поставить диагноз. Просто взяли и отказали. Как так, а?

Я молчал. Что я мог сказать? Правду — нельзя. Врать — бесполезно. Он уже знал. Незнакомец сказал ему. Или не сказал, но он догадался. Какая разница.

— Я не знаю. Может, психосоматика? — выдавил я.

— Ты чё, блядь, издеваешься? — его голос сорвался на крик. — Пошёл вон отсюда. Ой, простите. Уехал нахуй.

— Дим…

— Уйди. Просто уйди. И больше не появляйся в моей жизни. Н-и-к-о-г-д-а. Ты меня услышал?

Он отвернулся к стене. Плечи дрожали. Он не плакал. Он сдерживался. Но я видел — каждое слово даётся ему через силу.

Я не мог сказать, что виноват. Не мог сказать, что выбрал красную таблетку, думая, что «кто-то далёкий», а выпал он. Не мог сказать, что хожу и ненавижу себя за это. Не мог сказать, что отдам всё, лишь бы он встал. Я просто сидел и смотрел на его спину. На его кудрявые волосы, которые он так любил. На его сильные руки, которые теперь лежали вдоль тела.

— Я люблю тебя, брат, — сказал я тихо.

Он не ответил. Я развернул коляску и выехал из палаты.

В коридоре Настя стояла у стены, закрыв лицо руками. Увидела меня, хотела что-то спросить, но я только покачал головой.

— Не сейчас, — сказал я. — Побудь с ним.

Я поехал к лифту. Руки тряслись. Внутри всё горело. Я потерял друга. Может, навсегда. И это была моя расплата. Не ноги. Не коляска. А это. Смотреть в его глаза и врать. Слышать его голос и молчать. Знать, что я виноват, и не иметь права сказать правду.

Лифт открылся. Я заехал внутрь. Двери закрылись. Я остался один. В железной коробке. С самим собой. И с тем, что я сделал.

***

Я выехал на улицу. И заревел. В голос. С истерикой. Люди проходили мимо, а я сидел и кричал. На себя, на этот мир, на свой долбаный выбор. Слёзы текли по лицу и впитывались в белый халат.

Вдруг ко мне подошёл мужик. Он был похож на священника. Чёрный плащ, большой крест на груди. Длинная борода доставала до самой груди. Он подошёл и сел рядом. Ничего не говорил. Просто сидел. Потом достал пачку сигарет. Вытащил одну, закурил. Протянул пачку мне.

— Бог не накажет за курево? — спросил я заплаканным голосом.

— Бог не следит за куревом. У него других дел много, — ответил он.

Я не курил уже два года. Но взял из пачки сигарету. Зажёг зажигалку, крепко затянулся. Дым обжёг горло. Больно. Хорошо.

— Ты верующий? — вдруг спросил священник.

— Нет. А смысл? Он что, поможет?

— Может, и поможет. Ты просил?

— Просил. Давно просил. Так и не помог.

Он сидел прямо на асфальте. Рядом со мной. Рядом с моими ногами. Не боялся испачкаться. Не смотрел на коляску как на приговор.

— Врать не хорошо, — сказал он.

— В смысле, отец?

— Врать не хорошо.

Он сказал это и выкинул бычок в мусорку. Потом встал и ушёл. Просто ушёл. Не объяснил, что значат его слова.

Я остался сидеть. Сигарета догорала между пальцев. В голове стучало: «Врать не хорошо». Он знает. Откуда? Неважно. Он знает. Я посмотрел ему вслед. Чёрный плащ мелькнул за углом. И пропал. Как будто его и не было.

***

Я поехал по улице в сторону дома. По пути заглянул в магазин. Взял две бутылки виски. Первую открыл прямо у магазина. Сделал жадный глоток. Закрыл бутылку, положил в рюкзак. Поехал дальше.

Квартира встретила меня пустотой. Как только заехал — сразу встал с коляски. Достал бутылки. По пути ещё заехал в табачку и купил пачку сигарет. Пошёл на балкон.

Я пил и ревел. Я сделал ужасный выбор. И самое страшное — я не мог никому о нём рассказать. Не потому что боялся. Потому что нельзя. Записка сказала: «Если расскажешь — всё вернётся». И получается, что Дима пострадал зря. Я расскажу — и он останется без ног, и я снова сяду. А толку? Он уже не встанет. Никто не встанет. Только я буду ходить и знать, что предал.

Я пил. Много пил. Первая бутылка закончилась. Началась вторая. Сознание мутнело. Я уже не понимал, что делаю. Закурил около открытого окна балкона. Посмотрел вниз. Шестой этаж. Упасть и забыться. Внизу — асфальт. Серый, холодный, как в больнице. Как глаза Димы, когда он сказал «уйди». Как этот день. Как вся моя жизнь до и после. Я смотрел вниз и думал: один шаг. Один глоток воздуха. Одна секунда — и всё. Не надо будет врать. Не надо будет помнить. Не надо будет выбирать. Ветер дул в лицо. Холодный. Трезвый.

Я не прыгнул. Не потому что испугался. А потому что понял: если я прыгну — он точно не встанет. А так — вдруг? Вдруг есть способ? Вдруг я могу что-то сделать?

Я затушил сигарету. Закрыл окно. Пошёл в душ. Вода горячая. Плевать. Стою под струёй и смотрю на свои ноги. Работают. Стоят. Сводят с ума. Выхожу. Падаю на диван. Сознание отключается. И тут — снова он.

Я открыл глаза. Комната. Диван. Бычок тлеет в тарелке. Недопитая бутылка. Прямо на моей коляске сидел он. Незнакомец.

— Доволен? — спросил я.

— А ты?

— Да всё класс. Друг без ног, я на ногах. Он меня ненавидит. И всё, сука, ты. Ты нахуя ему рассказал? Ты же сказал: никому ни слова.

— Ты прав. Но выбор сделал ты. Тебе было плевать на человека. Ты эгоист.

— А кто бы, сука, сделал другой выбор? — я уже кричал, стоя на ногах. Стоял перед ним. На своих ногах. Которые он мне дал. Которые стоят мне друга.

— Ты прав, — сказал Незнакомец спокойно. — Именно поэтому я дам тебе шанс всё исправить.

— Как? Сигануть с балкона? Всё, меня нет — проблем тоже. Но Дима-то не встанет. Гнида ты.

Я подошёл к Незнакомцу, замахнулся и ударил. Но рука прошла сквозь. Как сквозь дым. Как сквозь сон. Как сквозь правду, которую я не могу изменить.

— Зря пытаешься, — сказал он. — Может, хоть послушаешь?

— Это как?

— Неважно.

— Что ты хочешь сказать? Да, я эгоист. Да, я гандон. Но что с того? Как мне жить теперь?

Незнакомец достал две таблетки. Красную и белую.

— Нет-нет, ты хочешь, чтобы я опять выбирал? Ты гонишь что ли?

— Белая — всё вернётся как прежде. Ты снова сядешь в кресло. А Дима выздоровеет.

Вот он. Мой шанс всё исправить. Сердце заколотилось. Белая. Одна таблетка — и я снова в коляске. Снова катетер, снова унитаз только лёжа, снова жалостливые взгляды. Девять лет ада. Но Дима встанет. Он будет бегать, прыгать, жить. А я? Я вернусь туда, откуда вылез. И буду знать, что я это сделал. Ради него. В первый раз я выбрал себя. Во второй раз могу выбрать его. Не такой уж я и плохой, оказывается.

— Но…

— Опять ёбаное «но».

— Да. Есть красная. Я дам тебе способность исцелять людей на колясках. Но её ты сможешь получить только после того, как поднимешь своего друга на ноги. Ты и только ты. Ни один врач в мире не сможет, ни одна операция. Только ты.