Три месяца твоей жизни, чтобы встать

— Ты не один. Я с тобой, — сказал я и прижал его сильнее.

Мы сидели с ним до конца занятия. Разговорились. Просто болтали. О том о сём. О его прошлом, о том, чем хочет заняться в будущем. О его матери. Я дал ему слово, что он отдохнёт, и я выполню своё обещание. Серёга смотрел на всё это с открытым ртом. Совсем недавно к нему приезжал немой парень, а теперь сидит и говорит — как будто никогда и не молчал. В дверь постучали. Серёга не дал свой фирменный ответ — всё ещё не мог поверить. Пришлось действовать мне:

— Войдите.

На пороге стояла мать. Сначала она посмотрела на Дениса, потом на меня. Мы сидели в метре друг от друга. Мать сразу зацепилась за красные от слёз глаза Дениса.

— Что вы наделали? Денис, мальчик мой, он тебя обижал? Он тебе делал больно?

Она подбежала к нему. Стала обнимать, целовать, гладить по голове.

— Мам, успокойся, — вдруг сказал Денис.

— Ты… говоришь… — мать не поверила своим ушам.

— Да, он говорит, — вмешался я. — Причём очень хорошо. А с вами, мамочка, у меня будет отдельный разговор. Подойдите в мой кабинет через полчаса.

— Но я не смогу через полчаса, у Дениса велосипед, — возразила мать.

— У Дениса сегодня последний день. Завтра вы поедете домой и дадите ему отдохнуть.

— Но как? Почему?

— Об этом мы с вами поговорим в кабинете.

Я закончил свою работу. И сделал её, как всегда, хорошо. Теперь оставалась малая часть — промыть мозги матери. Но это будет легко сделать после того, как я вернул её сыну голос.

Мы выехали в коридор. Серёга догнал меня уже у лифта.

— Ты как это сделал? — спросил он, понизив голос. — Серьёзно. Я его неделю таскаю на себе. Он вообще рта не открывал. А тут — «мам, успокойся». Ты чё, гипноз, что ли, знаешь?

— Нет никакого гипноза, — ответил я, нажимая кнопку лифта. — Это физиология. Шейник. Шестой позвонок. Руки работают — значит, диафрагма и голосовые связки целы. Мозг заблокировал речь, потому что экономил ресурсы. Ты сам сказал: мать его пахала два часа в день. Организм в режиме «авария» — отключил всё, что не жизненно важно.

— И что, просто взял и включил обратно?

— Я дал ему разрешение злиться. Злость — это энергия. А энергия — это питание для мозга. Он перестал экономить и заговорил. Никакой магии. Чистая неврология.

— А слёзы?

— Выдох. Булыжник с души. Он не плакал от боли. Он плакал от того, что впервые за всё время почувствовал, что он не один.

Лифт открылся.

— Заебатый ты психолог, Аркаш, — сказал Серёга и хлопнул меня по плечу.

— Знаю, — ответил я и заехал в лифт. — Завтра кофе с тебя.

— А то, не вопрос.

***

Рабочий день закончился так же быстро, как и наступил. Пациентов у меня больше не было. Не сезон сейчас. Поэтому остаток дня я провёл за бумагами, кофе и листал ленту в телефоне. Мать, конечно, ко мне зашла. Мы поговорили. Я объяснил ей, как работает человеческая психика. Объяснил, из-за чего пропала речь и как я смог её вернуть. Она разревелась прямо у меня в кабинете. Кричала, что не хотела, что не знала. Но это уже не имело значения. Она сделала то, что сделала. Теперь собирает плоды. В этот же день она забрала все деньги, которые внесла за лечение сына, и уехала вместе с ним домой. Надеюсь, моя терапия помогла. И Денис наконец-то отдохнёт по-человечески — в кругу семьи и друзей. А я надеюсь, что больше у меня не будет таких пациентов. Не потому что с ними тяжело работать. Нет. Непредсказуемо. Триггер, которым я воспользовался в той ситуации, мог подействовать совершенно по-разному и привести к разным последствиям. В этот раз у меня всё получилось. Можно выдохнуть. Но получится ли в другой раз? Этого я не знал. И честно — не хочу знать. Да, я мог вылечить его мирным способом. Множество сеансов — и в конце концов он сказал бы заветные слова. Но поняла бы мать? Вот в чём вопрос. Ему нужен был просто отдых. Этот отдых я ему дал. Теперь можно ехать домой и ложиться спать. День был тяжёлый.

Домой я ехал медленно. Электропривод тащил еле-еле, и я не газовал. Солнце уже садилось, воздух стал прохладным. В голове всё ещё прокручивал сегодняшнее. Денис. Мать. Слёзы. Его «спасибо». Всё правильно сделал. Но вымотался как собака.

Заехал в квартиру, скинул привод, повесил рюкзак. На кухне быстро разогрел вчерашнюю пасту. Ел без вкуса, смотрел в стену. Потом — душ. Сегодня без церемоний. Просто залез, помылся, выполз обратно. Никаких полотенец под зад, никаких ритуалов. Устал даже для этого. Накинул старые шорты, футболку и поехал в зал. До спальни не доехал. Рухнул на большой диван, даже свет не выключил. Телефон валялся где-то в кармане, но сил искать не было. Закрыл глаза. В голове — тишина. Наконец-то. И тут пришёл сон.

Я открыл глаза. Моя квартира, большая комната. Диван, на котором я лежал, и коляска рядом. Напротив меня стоял человек. Он был полностью в чёрном — лица не видно, только тёмное очертание.

— Вы кто? И что вы делаете в моей квартире?

— Незнакомец. Приятно познакомиться, Аркадий.

— Как вы попали сюда?

— Никак. Я сон. Воображение. Ты же психолог, должен понимать.

Человек говорил как настоящий. Непохоже было, что это сон. Я чувствовал всё как наяву.

— Что вам надо?

— О, точно. Совсем забыл. Я пришёл, чтобы ты выбрал.

— Что выбрал?

Я смотрел на него, пока он копался в карманах. Потом достал две таблетки. Белую и красную. Полностью одинаковые — разные по цвету.

— И что это?

— Ты устал сидеть в кресле?

— За девять лет уже привык.

— Можно отвыкнуть. Это красная таблетка. Пьёшь её — и ты снова бегаешь, чувствуешь ноги, всё как раньше. Но…

— Ну куда же без «но».

— Ты прав. Но кто-то из твоих знакомых заберёт твой недуг. Он заберёт твои ноги, твои тазовые органы — всё, кроме внешних признаков.

— Это как?

— У него не будет шрама на всю спину. Не будет титана в спине. У него просто откажет всё ниже пупа. Как у тебя сейчас.

— А белая?

— Это скучная таблетка. Тут всё останется как есть. Ты, твои ноги и твоя коляска. Выбирай.

Я думал. Вроде выбор был очевиден. Но кто-то из моих знакомых? Что это значит — «знакомых»? Друзья — знакомые. Мать — знакомая. Да даже тот же Денис сегодня — тоже знакомый. Если так говорить, это сотни, а то и тысячи людей. Я, может, их уже и не помню.

А белая? Что мне эта белая?

Я устал. Честно. От рутины, от ограничений, от всего. Зачем? Когда можно выбрать и насладиться. К тому же это сон.

Эгоист ли я? Да. Эгоист. Все люди эгоисты. Все мы думаем только о себе. И кто бы что ни говорил, ты — главный эгоист своей жизни.

— Красная.

Он протянул мне руку с таблеткой. Я выпил её и тут же потерял сознание.

Глава 3.

Я проснулся — не знаю от чего. То, что я видел во сне или не во сне, так и не понял. Посмотрел на телефон: 6:50. До будильника ещё десять минут, но спать не хотелось. Решил пойти делать все свои утренние процедуры. Чего лежать? Приеду раньше на работу — может, нового пациента дадут.

Стал поднимать спину. И на удивление мне это далось так легко, как никогда раньше. Я не помогал себе руками. Я просто взял и сел. Смотрел на свои ноги. Они лежали неподвижно. Я удивился: никакой спастики, ничего. Просто ноги. И тут в голове всплыл Незнакомец. Таблетка. Я решил попробовать подвигать ногами. Сначала пальцем на левой. Потом на правой. Всё шло как по маслу — будто никогда и не было паралича. Решил согнуть ногу в колене. Она пошла вверх. Я не знал, как я это делаю, но ноги слушались. Они отзывались на каждое моё требование. Скинул их на пол. Не руками. Они сами всё сделали. Ступни ощутили холод плиточного пола.

Я решил действовать. Я встал.

Я стоял на своих ногах как раньше — как в пятнадцать лет, как до того самого дерева. Сделал шаг, потом ещё один, потом ещё. Уже бегал по квартире, топал ногами. И тут в голову пришло новое напоминание.

Туалет.

Я зашёл в него уверенно. Открыл крышку унитаза, спустил штаны. Моча сама потекла в унитаз. Жёлтая струя сливалась с водой. Я не делал так уже девять лет. Ни разу не пользовался туалетом по назначению. А сейчас стою и изливаю жидкость. Я не понимал: что это? Сон? Галлюцинация? Мне всё это кажется?

Вышел из туалета, посмотрел на тумбочку, где раньше лежал бейдж. Сегодня там лежал смятый листок бумаги. Я не мог вспомнить, чтобы я вчера его туда положил. Подошёл ближе, открыл листок. Ровным, почти каллиграфическим почерком было написано:

«Если кому расскажешь обо мне — всё вернётся на круги своя. Твой Н.»

Я читал её несколько раз. Потом положил обратно на тумбочку, перевёл взгляд на окно, потом обратно — но записки уже не было. Она исчезла. Испарилась. Или мне показалось? Привиделось? Сам себе навыдумывал? Я испугался. Очень сильно испугался. Но правила игры я понял. Хотя, возможно, эти правила были вымышлены.

Я долго не мог прийти в себя. Стоял и думал: что вообще происходит? Какая магия? Какие таблетки? Что за незнакомец? Но времени думать оставалось мало. Нужно было идти на работу.

Идти. Легко сказать. Мне только что запретили что-либо говорить и рассказывать. А идти — это приговор. Вопросы. Сотни вопросов. Нужно ехать на коляске. Притворяться. Быть белым волком в овечьей стае. Я быстро натянул джинсы, футболку и сел в коляску. Нацепил электропривод и выехал из дома.

***

Еду медленно. Раньше я всегда газовал, особенно летом — ветер в лицо, музыка в ушах, кайф. Сейчас жму на газ еле-еле. Не потому что боюсь скорости. Боюсь себя. Ноги работают. Чувствую, как мышцы напрягаются и расслабляются. Я мог бы встать с этой грёбаной коляски прямо сейчас. Пройтись по тротуару. Обогнать всех этих ходячих, которые смотрят на меня с жалостью каждое утро. Но нельзя. Если я встану — вопросы. Если я отвечу на вопросы — правда. Если правда — всё вернётся. Записка сказала: «Никому не рассказывай». А встать — это и есть рассказ. Это крик на всю улицу: «Смотрите, я хожу!»

Я сжимаю ручки коляски. В голове одна мысль: как я буду притворяться перед Ленкой? Перед Серёгой? Перед Анатолием Евгеньевичем? Я, который всех их учил, что врать нельзя, что психолог должен быть честным хотя бы с собой, — теперь буду сидеть в коляске и делать вид, что ничего не случилось.

До работы пять минут. Я должен придумать легенду. Или молчать. Молчать проще. «Не знаю, чудо, сам в ахуе». Но это не легенда. Это дыра. А Ленка — она баба умная, она сразу поймёт, что я темню. Ладно. Посмотрим. Главное — не сорваться. Главное — не встать при всех. А там… а там посмотрим.

Я стоял на светофоре. Руки трясутся. Не от ветра. От страха. От того, что я теперь не знаю, кто я — ходячий или колясочник. И как с этим жить.

Я заехал в центр. На ресепшене Лены не было — и хорошо. Я не стал подниматься на третий этаж. Поехал в кабинет ЛФК. К Серёге. Зачем? Я должен ему показать, что он не зря старался. Но рассказать не имею права. Почему? Потому что если расскажу — всё вернётся. Я просто упаду прямо перед ним. Прям на его глазах.

Подъехал к двери. Не стал стучать. Просто открыл. Серёга уже был на месте. Лежал на столе, листал телефон.

— Какого чёрта? — сказал он, не поднимая глаз. — Аркаш, а ты чё так рано? — спросил Серёга садясь.

Я ничего не отвечал. Молча заехал, закрыл дверь на ключ и сидел, смотрел на этого лысого мужика.

— Аркаш, всё хорошо? Ты какой-то странный. После обеда заезжай, разомну тебя, у меня там окно или ты…

Он не успел договорить. Я сначала скинул одну ногу, потом вторую. И резко встал. Я стоял перед ним как статуя. Как монумент. Серёга смотрел на меня и не мог поверить своим глазам. Он даже открыл рот. Но глаза были больше.

— Как? — он встал и подошёл ко мне.

Он щупал мои ноги, заставлял согнуть и разогнуть. Потом заставил присесть десять раз. Я сделал это с лёгкостью.

— Это невозможно. Как, Аркаш? Объясни мне как?

— Я не знаю, — всё, что я мог сказать в тот момент.

Я не мог ему ничего рассказать. Я мог только показать. Но сказать — не мог.

— Не знаешь? — Серёга усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Аркаш, ты только что встал с коляски. Девять лет не ходил. С твоим диагнозом не встают. Ты это знаешь. Я это знаю. Титановые пластины, спинной мозг, блядь, не проводит импульсы. Я тебя каждый день разминал и видел эти ноги. Они мёртвые были. А теперь ты стоишь.

Он подошёл ближе, заглянул в глаза.

— Ты меня за дурака держишь?

— Нет, — сказал я.

— Тогда объясни. Как? Гипноз? Плацебо?

Я молчал. Что я мог сказать? Правду — нельзя. Врать — бесполезно, он всё равно почувствует.

— Аркаш, — голос Серёги стал тише, почти злым. — Я столько лет с тобой работал. Я знаю каждую твою пластину, каждый позвонок. Я знаю, что ты никогда не должен был встать. Это не чудо. Это что-то другое. И ты знаешь что.

Он почти кричал. Не громко, но с такой силой, что я отшатнулся.

— Ты боишься, — сказал он. — Я вижу. Ты стоишь на ногах, но ты боишься. Чего? Что я расскажу?

— Нет, — выдавил я. — Не в этом дело.

— А в чём?

Я посмотрел на него. Лысый, бородатый, с красными от напряжения глазами. Мой друг. Человек, который разминал мне суставы, когда я хотел сдаться. Который заставлял делать электростимуляцию, когда я плевать хотел. Он заслуживал правды. Но я не мог.

— Я не могу объяснить, — сказал я. — Просто не могу. Не потому что не хочу. Не потому что ты не поймёшь. А потому что… если объясню — всё пропадёт. Ноги. Всё.

Он смотрел на меня долго. Опустил плечи. Выдохнул.

— Ты хоть понимаешь, что я сейчас чувствую? — сказал он тихо. — Я всю жизнь учил людей: «Невозможного нет, надо работать». И я верил. Думал, может, когда-нибудь… А ты просто встал. Как будто ничего не было. Как будто я зря старался.

— Не зря, — сказал я. — Если бы не ты, мышцы бы атрофировались. Я бы не смог даже это сделать.

— Утешил, — он криво улыбнулся. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но ты меня пугаешь. И себя пугаешь, я вижу.

— Сам себя пугаю, — вырвалось у меня.

Он кивнул, будто что-то понял.

— Обещай одно, — сказал он. — Ты это… с головой дружи. Не лезь никуда. И если что — я здесь.

— Спасибо, Серёг.

— Заткнись. Лучше скажи — в коляске теперь ездить будешь?

Я задумался.

— Придётся, — сказал я. — Пока не придумаю, как объяснить. Ты один знаешь. Никому.

— Могила, — кивнул он. — Но ты долго не проездишь. Народ заметит.

— Заметят — решим.

Он хлопнул меня по плечу. Сильно. По-своему. В глазах всё ещё была боль, но он убрал её за улыбку.

— Ладно, иди работай. Чудотворец хренов.

Я улыбнулся. Сел в коляску обратно. Выехал из кабинета.

В коридоре остановился. Сердце колотилось. Всё правильно сделал. Не рассказал. Не нарушил. Но внутри — пустота. Потому что я видел его глаза. Он не поверил ни единому моему слову. Он просто отступил. Потому что устал биться. А я соврал лучшему другу. И другого выхода не было.

Я поднялся к себе в кабинет. Не успел отцепить электропривод, как зазвонил телефон. На экране: Настя. Девушка моего друга детства. Странно. Вроде о встрече не договаривались. Может, хочет пригласить на ужин. Я взял трубку.

— АРКАША! — она кричала в трубку, я слышал, как она ревёт. На фоне — звук сирены.

— Что случилось? Почему ты плачешь? Что-то с Димой? — начал расспрашивать я.

— Я не знаю… Я проснулась, а подо мной мокрое пятно, — она шмыгала носом. — Я давай будить Диму, а он… — она зашлась в слезы. — Он ногами пошевелить не может. Не чувствует нихрена ниже пупа.

Мой мир замер на секунду. Вот он. Случайный знакомый. Вот мой недуг. Вот мой выбор. Я вчера выбирал абстрактно. Мысленно перебирал знакомых, успокаивал себя: «Тысячи людей, вероятность мала, может, кого-то далёкого, кого я даже не помню». А получил друга детства. Диму. С которым в одной песочнице, в одной школе, в одном дворе. Который возил меня на концерты, когда я сломался. Который говорил: «Братан, ты встанешь, я верю». А я выбрал. Я не знал, что это будет он. Но я выбрал. Знал, что кто-то заплатит. И выпил «красную».

У меня не было слов. Я сжимал телефон, а в голове стучало: «Ты. Виноват. Ты. Виноват». Я виноват? А может, это всё совпадение? Может, незнакомец — бред, таблетки — сон, а Дима просто упал? У него шейный остеохондроз, слабые сосуды, мало ли причин? Но я же встал. Я встал. Ноги работают. А он — нет. Совпадение? Нет. Не верю. Я хотел нажать «отмена». Вернуть всё назад. Пусть я останусь в коляске, лишь бы Дима был здоров. Но поздно. Выбор сделан. И теперь я стою на ногах, а мой лучший друг учится жить заново.

— В какую больницу вы едете? — спросил я. Голос чужой. Свой, но чужой.

— В третью.

— Я сейчас приеду.

Я сбросил трубку. Положил телефон на стол. Руки тряслись. Абстрактный выбор. Долбаный я эгоист. Думал только о себе. О своей усталости, о своей рутине, о своих ногах.

Но как? Почему он? Почему из тысячи знакомых — именно он? Тот, кто не предавал. Тот, кто был рядом. Тот, кого я люблю, блядь, как брата. Мысли путались. Я пытался найти логику: может, незнакомец выбрал самого близкого, чтобы я понял цену? Может, это наказание? Или проверка? Я не знал. Я знал только одно: я должен ехать. Узнать, что с ним. Посмотреть в глаза. И не иметь права сказать правду.

Я машинально задрал футболку, повернулся к зеркалу. Ровный шов, торчащие винты, титановые пластины — всё на месте. Те же самые позвонки, тот же самый диагноз. Но я хожу. А он нет. Я сел в коляску. Нацепил привод. Выехал из кабинета. В лифте закрыл глаза. На секунду представил, что сейчас проснусь. Что это был второй сон. Что Дима звонит сам и говорит: «Братан, ты чё гонишь, я бегаю». Но лифт ехал вниз. А реальность — вниз вместе со мной.

Глава 4.

Ехать час. Целый час. Раньше я ненавидел долгие поездки — ветер в лицо, руки затекают, коляска трясётся. Сейчас я благодарен за этот час. Потому что после него — Дима.

Я мог бы разогнаться. Электропривод позволяет. Но я еле плетусь. Зачем спешить? Чем быстрее приеду — тем быстрее увижу его лицо. А я не готов. Я представляю, как зайду в палату. Что скажу? «Привет, как ты?» Он не встанет. Он не сможет встать. Потому что я выбрал. И кто я после этого? Друг? Брат? Предатель?

Он будет лежать. Белый, бледный, с трубками. Или без трубок — не знаю. Я ничего не знаю. Только то, что он не чувствует ног. Как я когда-то. Но я хотя бы знал, почему. А он — нет. Он проснулся и всё. Утро, мокрое пятно, сирена. И жизнь кончилась. А я хожу. Блядь. Я хожу. Могу встать с этой коляски прямо сейчас, пройтись по тротуару, купить кофе, сесть на лавочку. А он — нет.

Я сжимаю ручки. Пальцы белые. Я себя ненавижу? Да. Нет. Не знаю. Я выбрал красную. Я знал, что кто-то заплатит. Но не думал, что это будет он. Думал, может, дальний родственник. Одноклассник, которого я не видел десять лет. Сотрудник с прошлой работы. Тысяча человек. Шанс — один к тысяче. А выпал он. Почему? Почему не тот мужик, который нахамил мне в магазине? Почему не бывшая, которая бросила через два года после травмы? Почему он? Тот, кто не предавал. Тот, кто возил меня на концерты. Тот, кто говорил: «Братан, ты встанешь, я верю». Я встал. Он не встанет.

Я смотрю на светофор. Красный. Я стою. Мимо идут люди. Никто не знает, что у меня в голове. Что я еду к другу, которого убил. Не убил — парализовал. Какая разница? Жизнь кончилась в обоих случаях.

Зелёный. Еду дальше. Я мог выбрать белую. Остаться в коляске. Жить как жил. Устало, больно, но честно. Без вины. Без этого часа дороги. Без этого камня в груди. Но я устал. Я хотел ходить. Я хотел писать стоя. Хотел чувствовать ноги. Хотел забыть, что такое катетер. Хотел просто встать утром и пойти. Я получил. И расплатился.

Через двадцать минут приеду. Увижу его. Он посмотрит на меня. Что я увижу в его глазах? Боль? Ненависть? Пустоту?

Я боюсь. Не боли. Не его слов. А того, что я не смогу сказать правду. Я буду врать. Смотреть в глаза другу и врать. «Не знаю, Диман, чудо какое-то. Сам в ахуе». А он будет лежать и знать, что это я.

Я жму на газ. Быстрее. Хватит ныть. Поехали.

***

Я заехал в больницу. Слава богу, был пандус.

— Здравствуйте, я к Дмитрию Кропанцеву. Поступил сегодня, — сказал я на посту.

— Здрасте, 105 палата, — указала медсестра.

Я поехал. Ехал и думал: что мне сказать? Ничего не буду говорить. Разве слова помогут? Вряд ли.

Почти подъехал к палате, как из неё вышел молодой врач. Короткая стрижка, аккуратные очки, выглаженный халат.

— Извините, — крикнул я, чтобы врач не успел уйти.

Он не ушёл. Стоял и смотрел, как я подъезжаю.

— Здравствуйте. Вы что-то хотели, Аркадий Евгеньевич? — обратился ко мне молодой врач.

— Откуда вы знаете…

Я не успел договорить. Он указал на бейдж, который висел на халате. Чёрт, совсем забыл его снять. Не важно.

— А, извините, забыл снять, — признался я.

— Так что вы хотели?

— Я родственник Дмитрия. Как он?

Врач прошёл и сел на лавочку напротив палаты. Я подъехал к нему.

— Честно вам скажу — я не знаю, что с ним. У меня первый такой случай за всё время работы. Вот смотрите.

Он открыл папку. Там было множество записей. Рефлексы в норме, реакция хорошая, спинной мозг не травмирован.

— А как вы поняли, что спинной мозг не травмирован? — заинтересовался я.

— Успели сделать МРТ.

Он достал снимки.

— Понимаете? — спросил он.

Я умел читать снимки. За девять лет в кресле научился их видеть.

— Да. Можно?

Он протянул мне первый снимок. Целая спина, спереди. Ни одного повреждения позвоночника. Да какое там повреждение — у него даже сколиоза не было. Потом врач протянул второй снимок, сбоку. Вот тут я увидел спинной мозг. Идеальная полоска. Без сдавливания, без заломов, без разрывов.

— Видите? — он указал пальцем на восьмой грудной позвонок. — Он с этого места ничего ниже не чувствует. Но тут всё в порядке. Нет никаких повреждений.

Я это видел прекрасно. И всё понимал. Не случайность. Это всё была правда.

— Какие ещё предположения? — спросил я.

— Психосоматика, — он указал на мой бейдж. — Ну, вы знаете, что это такое.

Конечно, я знал. Когда тело говорит то, что не может сказать мозг. Когда стресс, страх, отчаяние находят выход в параличе, слепоте, боли. Но здесь не тот случай. Психосоматика не отключает ноги полностью, без единого повреждения. Она может усилить боль, может создать иллюзию онемения, но чтобы всё ниже пупа — нет. Это не работает так. Тем более у него нет психотравмы. Он не видел войны, не терял близких. Это не психосоматика. Это магия. Или я. Я выбрал. И он поплатился.

— Хорошо. Спасибо, — сказал я.

Я отдал доктору все документы, и тот ускакал по коридору. Я сидел около двери и не мог решиться зайти. Я был виноват. И это уже точно.

Я открыл дверь. Одноместная палата. Койка с электроприводами — можно поднять голову, ноги, отрегулировать высоту. Я знал эти койки. Я на них пролежал пол своего травмированного срока. Они удобные. И ненавистные. На кровати лежал Дима. Сильные руки, длинные кудрявые волосы, зелёные глаза смотрели в потолок. Рядом сидела Настя, держала его за руку. Лицо красное, опухшее — плакала недавно. Или до сих пор плачет тихо. С кровати свисал мочеприёмник. Жёлтая жидкость, прозрачная трубка. Я слишком хорошо знаю эту картину. Катетер, мешок, запах больницы. Только теперь это не у меня. У него. На тумбочке — телефон, наушники, пачка салфеток, недопитая бутылка воды. Рядом — его кроссовки. Стоят ровно, как будто он вот-вот встанет и наденет. Но не встанет. Окно зашторено наполовину. Солнечная полоса падает на пол, не доходя до кровати. Как будто свет боится к нему прикасаться. Дима не повернул голову. Не посмотрел на меня. Только ресницы дрогнули. Он знал, что я приду. Или не хотел знать. Настя подняла глаза. Красные, заплаканные.