Следы на воде

Там росло дерево.

Альваро аж свесился головою вниз, пытаясь разглядеть: где это – «там»? На дне Колодца нипочем не вырастет дерево. Нет же ни света, ни грунта, ни простора – ничего! Но Альваро видел не дно. Дна не существовало, на его месте находилась дыра, ведущая неведомо куда.

И вот там, неведомо где, зеленела поляна, а посреди нее росло…

– Осторожнее! – крикнул Фернан и поймал Альваро за пояс.

Без этого, возможно, да Силва грохнулся бы вниз. Однако он сумел разглядеть: то было не дерево, а гигантский цветок, хризантема ростом с кипарис!

Она увядала. Лепестки желтели и опадали, порождая сходство с пожухлой осенней листвою. А по стеблю хризантемы вилась виноградная лоза. Тонкая, но очень цепкая, лоза стискивала стебель, вдавливалась, вспарывая зеленую кожицу…

Больше ничего Альваро не смог разглядеть: мешал белый туман в Колодце, фонарь не полностью пробивал его. Но увиденного хватило, чтобы грудь сдавила горькая тоска. Да Силва отпрянул от шахты – и на миг встретился глазами с доньей. Она часто моргала, пытаясь не заплакать.

– Ну, насмотрелись? – бросил дон Карлос, так и не подойдя к Колодцу.

– Что там такое?.. – шепотом спросил Фернан.

– Бездна… – сказал корсар и погодя добавил: – …его знает.

Донья Изабель попросилась:

– Мне нездоровится. Прилягу…

– Ступай, пташка, – в голосе Карлоса мелькнуло раздражение.

Она ушла, а он вскричал:

– Все на верхнюю палубу! Откроем еще бочонок, будем пить и веселиться!

– Да, каналья! – подхватил Альваро. – Пить и плясать, всем чертям на зло!

Толпою они ринулись на свет, и с каждой ступенькой в памяти Альваро таяла картина, увиденная на дне Колодца.

Зорге ум дихь

– Я здесь ненадолго, – говорил себе Рэд.

Просыпался продрогший, мышцы аж деревянные от холода. Выкарабкивался из забытья, садился на нарах, разминал руки и ноги, хрустел суставами. Надевал сапоги и телогрейку, выходил на улицу умыться и опорожниться. От морозной свежести просыпался кашель и не унимался, пока Рэд не выпивал горячей воды. Кашляя, приходил назад в землянку.

Один из камней готовил на печурке завтрак. Они чередовались посменно, лишь бригадир и Рэд не участвовали в дежурстве. Бригадир – от важности, а Рэду не доверяли. Завтраком была рыбная похлебка либо каша с хрящами и смальцем – смотря, что выдали накануне. Терпимая жратва… была бы, если б ее делили поровну. Но здоровяк-бригадир брал себе гораздо больше, а другие камни еще подбрасывали в его миску лакомых кусочков и с умилением глядели, как он работал челюстями. Завтрак запивали хвойным отваром. За «чаепитием» камни болтали меж собою, Рэд не понимал ни слова. Впрочем, никто к нему и не обращался.

Затем бригадир, отвалившись от стола, хлопал в ладоши, и камни принимались его одевать. Он спал у печки и единственный мог позволить себе раздеться на ночь. Теперь подчиненные помогали ему надеть штаны, валенки, телогрейку, шапку. Бригадир поглаживал по затылку того, кто услужил лучше других.

Звучал сигнал, и бригада выходила на работу.

– Я тут не задержусь, – говорил себе Рэд, спрыгивая в земляную яму.

Мерзлый грунт по твердости не сильно уступал кирпичу. Рэд долго долбил его киркой, прежде чем взяться за лопату. Еще хуже было с корнями. Поляну просто вырубили среди леса, но никто не потрудился выкорчевать пни. Твердющие корни попадались через каждый фут. Каждый – раскопай, расчисти, разруби в нескольких местах. А яма узка, размахнуться негде. И копать, и рубить изволь с малого замаха, частыми резкими движениями, от которых устаешь, как ломовой конь.

Рэд часто прерывался, чтобы откашляться, отхрипеться, выплюнуть мокроту. Морозный воздух терзал больные легкие. Работа согревала мышцы, но горло все равно стыло от каждого вдоха.

Беспрерывно мучил голод. Казалось, в кишках поселился змей, который жрет их изнутри. Утренней и вечерней порции пищи хватало, чтобы змей задремал ровно на час. Потом он просыпался и начинал грызть внутренности Рэда. Бригадир, паскудная сволочь, присваивал чуть не половину всей жратвы. В первый день каталиец не отдал сапоги и намял бока рабам. Бригадир отыгрывался тем, что кормил его хуже остальных.

Три качества Рэд не любил в людях… Нет, плохо сказано. По правде, очень многое в людях злило Рэда. Он не терпел, когда лезут в бутылку, когда ленятся думать, когда хвастают на пустом месте, когда орут громко, а смысла вкладывают мало. Его раздражали именно те проявления человеческой натуры, которые встречаются на каждом шагу. Потому гневаться Рэду доводилось часто. Товарищи говорили: “Сложней поджечь порох, чем разозлить тебя”.

Но три черты Рэд ненавидел пуще остальных: подлость, тупость и ничтожность. Все три воплощали его нынешние соседи по землянке. Если представить себе крепкую команду, сплоченную трудными условиями, – то бригадир с четверкой камней являли прямую противоположность.

Четверо камней с утра до ночи пахали, как волы. Рэд не знал, что именно они делали, но их труд был тяжелее, чем его. Вечерами он возвращался уставшим, они – едва доползали до землянки. На их телах возникали странные и пугающие травмы. У одного были изломаны ногти и до мяса ободраны пальцы, будто целыми днями он царапал стену. Другой – кажется, его звали Шульцем – вечерами со стоном стаскивал обувь и грел у печурки синие отмороженные ступни. Видимо, он работал в штольне, затопленной холодной водой. Третий раб к вечеру терял голос, едва мог просипеть пару слов. Горло у него опухало, губы трескались и кровоточили. Выпив пинту теплой воды, он возвращал способность говорить, и первым, что слетало с языка, становилась молитва. У четвертого камня была густая окладистая бородища. В ней зияли плеши и прорехи, будто каждый день из нее выдирали клок волос. Все четверо смотрели на каталийца с черной завистью. Какими бы ни были прочие виды работ на этой каторге, копать колодец – самая легкая участь.

Но, несмотря на все мучения, никто из камней даже не думал сбежать. Рэд видел это по их взглядам на лес – совершенно равнодушным, без попытки высмотреть дорогу. Рэд слышал это по их разговорам – пустым, монотонным, лишенным малейшей искры. День за днем они трудились в нелюдских условиях – но не питали ни гнева, ни надежды. Им будто в голову не приходила мысль: что-либо изменить в своей судьбе.

Да, Рэд пока тоже не сбежал. Но он был одиноким новичком, не знал ни языка, ни местности, а еще питал надежду на обещание фишмайстера. Камням никто ничего не обещал, они знали места, как свои пять пальцев, и в любую ночь могли сговориться. Но – ни единой попытки!

Еще и другое поражало в них: полное равнодушие друг к другу. Когда один из камней жаловался на свои страдания, остальные не выражали сочувствия и не пробовали помочь. Рассматривали пальцы без ногтей или отмороженные ступни, кивали и говорили что-то рассудительно спокойное, вроде: “Ну да, такая жизнь…” Бригадир мог даже усмехнуться и потрепать по загривку – будто хвалил за диковинную травму. Никто не соболезновал другому. Никто не злился на мучителей. Ярость или гнев не посещали здесь никого, кроме Рэда.

Зато каждый день камни проявляли иное чувство: преклонение. При любой возможности они ублажали бригадира: разували и обували его, укрывали одеялом, когда ложился спать, наполняли тарелку, когда садился к столу. Если бригадир говорил, все смотрели ему в рот. Если усмехался, хохотали наперебой.

В Каталии моряки могут обожать своего капитана, но никогда не станут пресмыкаться. А бригадир, к тому же, капитаном не был. Даже не зная дангарского языка, Рэд понял суть: бригадир не управлял рабами. Напротив: он сам был рабом, просто старшим по статусу. “Цуштанды” – то бишь, каторжные работы – назначали важные шишки в тереме; за выполнением следили писари. Бригадир не мог на это повлиять. Даже больше: все камни из землянки трудились в разных местах. Рэд видел, как утром они расходились по разным тропкам. Бригадир никоим образом не управлял их работой. Он лишь назначал дежурных в землянке: кому готовить жратву, кому идти по воду, а кому мести пол. Вот и все. Такое командование по силам не капитану, а юнге.

Но чем меньше делал бригадир, чем ничтожней был его подлинный вклад – тем сильнее гнулись перед ним камни. Казалось, именно безделие возвышало его в их глазах. Важный он человек, раз может ничего не делать.

От всего этого Рэда воротило с души. Да у трюмных крыс больше ума и достоинства, чем у этих “человеков”! Головой он понимал: нужно свести знакомство с кем-нибудь. Найти товарища, выучить сотню слов, разузнать о порядках, о путях-дорогах. Необходим если не друг, то хотя бы помощник. Это Рэд знал на холодную голову, наедине с собой. Но стоило увидеть камней, как накатывало презрение, и вовсю чесались кулаки. Не дружить с ними хотелось, а врезать от души. Четверым – за ничтожность, бригадиру – за то, что он мерзкая гнида.

Впрочем, и этого Рэд не делал. Сдерживал себя изо всех сил, дабы не подливать масла в огонь. Камни и так завидовали ему: за легкий цуштанд, за силу и рост, за то, что сберег сапоги, несмотря на приказ бригадира. Жалуясь на свои болячки, то и дело косились на него, невредимого: везет же чёрту! Когда он кашлял, прислушивались и шептались: помрет, не помрет?.. Рэд понимал: нельзя их трогать. Прибавь еще немного к их неприязни – проснешься среди ночи с ножом под ребром. И они его не трогали – боялись. Поперек землянки, отгородив Рэда от камней, встала невидимая стена.

Бригадир пока тоже не трогал его. Возможно, просто не знал, как подступиться. Привычный к червякам, ползающим добровольно, бригадир не умел ломать тех, кто ползать не желал. Однако он искал способ. Трудно, скрипуче вертелись его мысли, но не оставляли цели: унизить чужака, положить под ноги, рядом с остальными камнями. Для начала бригадир стал уменьшать порцию Рэда. Миска, которую каталийцу передавали от общего стола, с каждым днем делалась немного легче. До поры бригадир ограничивался этим. Рэд терпел – до поры.

Лишь два существа в этом селении достаточно напоминали людей, чтобы Рэд запомнил их имена: фишмайстер Фритьоф Йориксен и Якка. Первый обитал в недосягаемых высотах и почти никогда не говорил с рабами. А вот Якку Рэд видел каждый день.

Узкоглазый вовсе не был палачом, как казалось поначалу. Не походил он и на солдата охраны. Одеждой и обувью напоминал охотника, а по должности был кем-то вроде левой руки рыбака. Колодец, вырытый Рэдом, был важен для Йориксена: “Каталиец, я надеюсь на тебя!” Потому Якка ходил с Рэдом на поляну – присмотреть, чтобы копал.

В любой ситуации – даже под киркой, занесенной над макушкой – Якка хранил полное спокойствие. Это озадачивало, но и восхищало. С Яккой Рэд был бы не прочь поговорить. Во время передышек Рэд пробовал завести беседу. Спрашивал всякое:

– Кто ты?

– У тебя есть семья?

– Где мы находимся?

– Далеко ли до города?

– В какую сторону железная дорога?

Рэд иллюстрировал вопросы жестами. Узкоглазый кивал: “Ага, понял”, – и давал ответ. Слов он не жалел, мог выложить целую историю – только по-дангарски. Никогда Якка не давал себе труда пояснить рассказ с помощью жестов. Чувствовался принцип: внутреннее достоинство требует ответить на вопрос; а если слушатель не понимает – это уж его беда. Досказав до конца, Якка пыхтел трубкой и поглаживал ружье, весьма довольный своим красноречием. В такие минуты Рэд думал: врезать бы тебе в челюсть и отнять ружьишко – что тогда скажешь? Но, кроме злости, возникало и уважение: вот у этого мужика есть характер.

Потом Якка говорил:

– Рэда, грабт.

Копай, мол, шёнбрун сам себя не выроет. Рэд мысленно соглашался: твоя правда, времени мало, нужно успеть. Спрыгивал в яму и брался за лопату.

Лишь однажды Якка дал понятный ответ. Как-то Рэд спросил:

– Ты метко стреляешь? – и сделал жест, будто целился из ружья.

Охотник подобрал шишку, бросил в руки Рэду: поставь мишень, значит. Каталиец пересек поляну, прошел еще шагов двадцать по прямой тропе. Выбрал пенек, положил на него шишку. Якка не стал ждать, пока Рэд отойдет. Едва убрал руку – грянул выстрел. Шишку смело с пенька.

Рэд посмотрел в лицо Якке и не увидел угрозы. Охотник не пытался напугать, просто был абсолютно уверен в своей меткости. Рэд тоже был кое-в-чем уверен: если понадобится, он сможет разоружить и прикончить узкоглазого. Подумал: нужно это показать, так будет честно. Якка-то показал, на что способен.

Рэд вернулся на поляну, приблизился к Якке и коснулся рукой ружья. Провел пальцем вдоль ствола от мушки к целику, огладил серебряный узор на цевье. Якка не пробовал помешать, но крепче сжал ружье, и пристально следил за каждым движением каталийца. Стало быть, понял намек. Хорошо.

– Красивая у тебя подружка, – сказал Рэд и убрал руку.

Якка ответил по-дангарски. Судя по тону, он не возражал.

А потом – где-то на пятый день – Якка оставил Рэда одного. Привел на поляну, сказал что-то вроде: “Ты копай, а я схожу по делам”. Повернулся и пошел себе, а узник остался без какого-либо надзора.

Пришло время задуматься, что Рэд и сделал. Лес вокруг кишит людьми, пойдешь куда-нибудь – заметят. Но вот в чем штука: рабы здесь постоянно ходят без охраны! Заметив Рэда, никто не встревожится: идет – значит, надо. Стало быть, можно взять кирку и двинуть прочь, в переделах селения никто не остановит. За селением наверняка будет кордон охраны, но вряд ли плотный: не станут в такой дыре держать много солдат. Можно прокрасться тайком или пробиться с налету. Что будет потом? Пошлют погоню? Точно пошлют, но лес-то густой, и весь истоптан следами – рабы ходят за дровами да на рыбалку. Не так-то просто будет выследить Рэда. Словом, можно уйти и от погони.

А что дальше? Волки? Они самые. Им в пару – мороз. Вот с этими врагами будет тяжело: костер-то жечь нельзя, чтобы себя не выдать. Ночевать на холоде, среди зверей, с одной киркой из оружия… Тут шансы худы. И, что особенно скверно, нет опыта в таком деле. В разных условиях Рэд учился выживать, но не в зимнем ночном лесу. Как поспать и не замерзнуть насмерть? Как не достаться волкам? Есть умельцы, но не Рэд.

А каков другой путь? Верить слову фишмайстера? Говорил-то он искренне, даже с азартом: “Я не приказываю, каталиец. Я на тебя надеюсь!” И поступил по-человечески: не послал в рудник или еще куда, всего-то велел вырыть яму. Но на кой краб ему этот колодец?! Каждое утро один из бригады бежит по воду и приносит пару ведер. Каждый второй день для пропитания выдают рыбу. Да ради древних, сам же Йориксен зовется мастером-рыбаком! Рядом точно есть озеро или река! Выходит, колодец – бесполезен!

Или нет? Зачем-то же он понадобился фишмайстеру! Знать бы: зачем? Знать бы: чего хочет этот Йориксен?..

Рэд ненавидел верить, Рэд предпочитал знать. Но со знанием не сложилось.

Рэд презирал рабов, не пытавшихся сбежать. Но теперь ему самому представился случай – и, как назло, выходило, что умнее остаться в рабстве.

Крепко выругавшись, он спрыгнул в яму и стал копать.

Когда Якка вернулся, Рэд рыкнул на него:

– Где пропадал, крабья морда? Меня что, можно не стеречь?!

Якка вынул ножик с белой костяной рукоятью – красивый, но короткий. Рэд фыркнул:

– Нашел чем напугать! Отвечай, зараза: почему оставил одного?

Из другого кармана Якка вынул дубовый брусок. С одного конца брусок покрывала искусная резьба: древесина превращалась в голову длинноволосой девушки. Охотник заговорил по-дангарски, и Рэд уловил смысл: “Скучно с тобой сидеть, дай хоть полезным делом займусь. Фигурку вот закончу. Правда, здорово выходит?”

Потом он сел на пенек, снял перчатки и принялся вырезать девичье плечико. Рэд сжал кулаки:

– Думаешь, я такой же червяк, как эти?!

Якка поглядел на него и, видимо, угадал причину злости. Ответ охотника был спокоен и ясен:

– Каталиетц махт шёнбрун. Каталиетц свобода. Рэда, грабт.

– Вот же черт хладнокровный!.. – Рэд сплюнул и взялся за лопату.

* * *

Рэд измерял время глубиной ямы. Дни были одинаковы до неразличимости, а вот яма росла. На глубине полутора ярдов наступил то ли праздник, то ли выходной. Работы отменили, и все селение отправилось в церковь.

Прежде Рэд не подозревал, что тут имеется храм. Он располагался на укромной поляне всего в пяти минутах ходу, и был настолько незаметен издали, что впору задуматься: что еще скрывает этот лес?

Храм был деревянным, но фасадная стена по дангарской традиции состояла из белого камня. Серебрянная птица, потемневшая от времени, расправила крылья над входом. В церкви и вокруг нее собралось все население поселка, исключая, разве что, дежурных часовых. Вольные люди числом около трех дюжин сразу вошли в храм. Камней было несколько сотен, все вместе они не поместились и были разделены на группы. Хорошо, землянка Рэда оказалась в первой очереди. Недолго померзнув снаружи, он вошел в церковь.

Тут было светло и тепло: людское дыхание и множество свечей согревали воздух. Центральный зал имел круглую форму, по стенам узкие окна чередовались с пожелтевшими старинными иконами. В дальней от входа стене имелась просторная ниша – там располагался алтарь. Он состоял из белого массивного камня, размером и формой напоминая саркофаг. С боков алтарный камень покрывал узор гравировок, а верх был гладок и отшлифован до блеска. В нескольких местах на резные стенки спускались языки темных потеков.

Над алтарем висела главная икона храма. Босой мужик в крестьянской одежде шагал по полю и сеял пшеницу. Позади него сразу всходили золотые колосья. Над сеятелем парили орлы, о его ноги терлись пушистые зайчишки, по сторонам от поля рядами лежали камни. Все как один – орлы, зайцы, камни – разевали рты. Да, камни имели и рты, и глаза! Они улыбались, глядя на сеятеля, и, похоже, просили жрать.

Рэда толкнули в спину, чтобы встал, куда полагается. Он последовал за бригадиром – и, к своему удивлению, оказался в центре зала. Не только Рэд с бригадиром, а и вся сотня рабов разместилась по центру, в перекрестье солнечных лучей, под благостным взглядом сеятеля с иконы. Вольные же люди стояли в тени под стенами. Там был Фритьоф Йориксен, черный тип со значком сокола и пара дюжин писарей; были три офицера и семь сержантов охраны; был Якка – словно голый без любимого ружья. Словом, все свободные люди скромно подпирали стены, уступив почетное место рабам.

Открылась дверь у алтаря, в зал вышел полный священник в белой ризе с золотым узором, следом за ним – три помощника в серых сутанах. Они двинулись по периметру зала, обходя кругом толпу рабов. Священник нараспев читал молитву. После каждой строфы он делал паузу – тогда вступался хор, с чувством выводя припев, а многие рабы из зала вторили хору. Дангарский язык, похожий на карканье простуженной вороны, мало подходил для пения. Да и Рэд был не слишком набожным человеком: верил он лишь в ум, кулаки и в мирну Элигу – причем именно в таком порядке. Но столько светлого чувства звучало в этом пении, что даже его проняло. Камни больше не казались равнодушными скотами: в словах молитвы обнажилась их боль, и надежда, и даже любовь. Только предмет любви находился где-то за гранью осязаемого мира.

Рэд не понимал слов, оставалось только смотреть. Он разглядывал иконы по стенам: на каждой из них кто-нибудь страдал. Олень кормил своей плотью человечьих детей. Аист падал с небес к ногам царя и расшибал голову. Овца снимала с себя шкуру, чтобы согреть голую девицу… Не только зверям, а и людям доставалось. Женщину зарыли в землю, оставив только голову: лицо выражало боль и блаженство. Мужчине повесили на шею жернов. Он полз на четвереньках и волочил груз, за ним тянулся кровавый след по земле… У каждой иконы священник останавливался и поднимал руки жестом мольбы. В такие моменты камни пели с особенным чувством.

На руке священника Рэд заметил широченный золотой браслет – даже не браслет, а наруч. Подумал: “Что это значит?” Перевел взгляд на помощников в серых сутанах. У тех наручей не было, а на предплечьях сверкало иное украшение: выжженное клеймо раба. Рэд не поверил взгляду, даже протер глаза. Все священнослужители этой церкви были камнями!

Песнопение окончилось, рабы сотворили божьи знаки и поцеловали камушки, висевшие на шеях. Серые сутаны обошли зал с подносами в руках. На подносах стояли плошки с чем-то вроде каши, каждый вольный человек взял себе одну. Затем серые сутаны окружили старшего священника. Он тоже взял плошку и зачерпнул кашу голой рукой. Сказал громко, Рэд смог разобрать каждое слово:

– Зорге ум дихь, – и вложил кашу в рот одному из помощников.

Потом – другому, потом – третьему.

А затем все вольные люди – фишмайстер, офицеры, сержанты, писари – шагнули к толпе рабов. Камни дружно, как птенцы перед уткой, вытянули шеи и поразевали рты.

– Зорге ум дихь! – хором сказали вольные и принялись кормить рабов.

Словно детей, слишком мелких, чтобы держать ложку. Своею родительской рукой – в разинутый рот дитяти. Камни дрожали от нетерпения. Один жевал со счастливой рожей, трое новых уже лезли на его место, тянули гусиные шеи. Рабов было много, вольных – мало. На каждого кормильца – по нескольку камней. Иногда каша не попадала в рот, а размазывалась по подбородку. Иногда прилипала к пальцам, и раб начинал облизывать их…

Конечно, Рэд не раскрывал рта. Он даже не шевелился – он остолбенел от омерзения.

К нему подошел Якка:

– Зорге ум дихь, Рэда.

– Исчезни, пока я тебе в рыло не плюнул.

Якка пожал плечами и двинулся дальше. К его руке тут же присосался раб с ободранной бородой.

Следом за Яккой шел Фритьоф Йориксен. На счастье, его обступила плотная группа камней. Фишмайстеру было кем заняться, кроме Рэда.

А за Йориксеном шел черный сокол. Он протянул руку в сторону, не глядя, и бригадир схватил комок каши из его пальцев. Сокол бросил ему: “Зорге…” – с такой же небрежностью, как пищу. Сделал шаг – и очутился лицом к лицу с Рэдом. Каталиец плотно сжал зубы.

Сокол набрал каши из плошки и поднес ко рту Рэда. Каталиец не пошевелился. Не отшатнулся, не мотнул головой, только накрепко стиснул челюсти. Сокол поднес кашу совсем близко – казалось, вот-вот ткнет в лицо. На руке была черная перчатка: он брезговал трогать рабские рты.

– Зорге ум дихь, – сказал сокол.

Рэд молча смотрел ему в лицо. И вот сейчас, впервые, глаза сокола не были туманны. В них горел мрачный хищный интерес.

– Зорге ум дихь, – повторил он с тенью вопроса.

Что сделаешь, каталиец, если размажу по роже? Или прикажу разжать зубы штыком?

Рэд смотрел. Набычась, не мигая, с каждым вдохом наливаясь злобой. Только попробуй, сволочь!

Все камни вокруг застыли. Гусиные шеи не тянулись к кормильцу, никто не сунулся перед Рэдом. Холодная лють столкновения заморозила воздух.

Потом сокол сделал невероятное: улыбнулся. Протянул кашу в сторону, наугад – и кто-то схватил ее губами. Чистой рукой хлопнул Рэда по плечу, сказал пару слов бригадиру и двинулся дальше.

Каталиец перевел дух и огляделся. Больше никто не лез его кормить. Все пятеро соседей по землянке смотрели на него в упор. Не искоса, как прежде.

– Чего уставились? – буркнул он и отошел в сторону.

Обратно они шли через лес: впереди бригадир, следом Рэд и остальные четверо. Дорога показалась слишком длинной – вроде бы, до церкви добрались быстрее.

– Мы что, сбились с пути? – спросил Рэд.

Бригадир обернулся и ударил его камнем, зажатым в кулаке. Каталиец успел отклониться. Удар, нацеленный в нос, лишь задел скулу. Но в тот же миг что-то рухнуло сзади на затылок. В голове будто взорвалась граната, все закружилось, Рэд упал на колени. Пятеро окружили его и принялись пинать. Он защищался, как мог. Одного поймал за ногу и опрокинул, другого угостил кулаком в промежность. Но он лежал, а они стояли, и сила гнева в этот раз была на их стороне.

Он оклемался, лежа на снегу. Перекатился, уткнулся лицом в сугроб. Ужасно болели десна, один зуб шатался, двух не было вовсе, изо рта текла кровь. Ребра ощущались так, будто на них сплясали танго. Он обтерся снегом, остудил ушибы, сплюнул обломки зубов. Пожевал снег, чтобы унять кровотечение. Ощупал кости – слава Элиге, все целы. Попробовал подняться – упал. Кто-то пнул его в колено, ногу прошибало болью при попытке опереться.

Он провалялся на снегу целый час. Не в надежде на помощь – о сострадании здешнего народа он уже понял все. Просто дал время улечься боли. Потом поднял себя, держась за сосну, и на сей раз смог встать на ноги. При всяком случае хватаясь за ветви, Рэд побрел к землянке.

Когда вошел, все пятеро ужинали. Камни, как водится, подкладывали хрящики в тарелку бригадира. Словно по команде, все обернулись к Рэду.

Он подошел к своим нарам, но не стал садиться, несмотря на боль. Оперся на стену и заговорил:

– Парни, простите меня. Я знаю, что оскорбил вашу веру. Вы – малодушные слабаки, но имеете право верить, во что хотите. Я не хотел вас обидеть. Просто я верю в другое: в Первого Судью и мирну Элигу, в свой ум и кулаки. Для меня лизать чужие пальцы – чистейшее унижение. Я никогда не стану этого делать. Но здесь-то иная вера, потому вам было обидно. Простите меня.