Медовый дом княжны Полины

- Батюшка велел запереть тебя на три дня. На хлебе и воде держать, как обещал. А после княгиня Мещерская с сыном приедут на смотрины. Так батюшка велел тебе быть приветливой. Мол, хватит в харчах ковыряться. Княжич Мещерский - прекрасная для тебя партия. Они и по чину нам, и богатые. Вот тебе и весь сказ.

Я присела на стоящий рядом сундук и опустила голову. Сейчас стоило проявить смирение, чтобы выиграть время. Лукерья шоркала по горнице, что-то перекладывая.

- А какой он, этот княжич, Лукерья? - спросила я. - Молодой, старый?

Та всплеснула руками:

- Да нешто ты не помнишь, голубка моя? Вы в детстве даже играли вместе: гостили они у нас. Молодой, молодой. На годок даже помладше тебя будет. А ты что ж и на меня надулась? Что тётушкой не кличешь, как раньше? Эх, детонька, да была б моя воля… - Лукерья не договорила, лицо её скривилось, и она промокнула глаза. - Я ж тебя как взяла на рученьки маленькую, новорожденную, так ты всю жисть и при мне. Нешто я б терпела, что тебя так мотает? Да что я против батюшки твоего скажу? Будет он тётку двоюродную слушать. Хотя и ему в своё время сопливый нос вытирала. А теперь вот слова не молви.

Лукерья перешла в «режим радио» - бурчала что-то практически без пауз.

А я всё думала, думала… Но дальше того, чтобы притвориться овечкой до момента, как надо мной будет ослаблен контроль, ничего пока не придумала.

В комнату вошла красивая веснушчатая девушка с подносом и, поклонившись, поставила его на стол. На подносе лаконично красовались краюха хлеба и кувшинчик. Видимо, с водой.

- У, злодей, - пробормотала Лукерья едва слышно себе под нос.

Когда девушка вышла, Лукерья последовала за ней. За окном уже смеркалось, и я почувствовала, что смертельно хочу спать. Я попыталась снять с себя неудобное платье, но никак не могла справиться с рядом мелких скользких пуговиц на спине.

Вернулась Лукерья, воровато держа какой-то предмет под фартуком. Оглянувшись на дверь, она сунула мне под подушку что-то завёрнутое в полотенце. А потом принялась расстёгивать мои непослушные пуговицы. Потом расплела косы.

Движения её рук были грубоватыми и в то же время заботливыми, любящими. От них исходило тепло. Я невольно прикрыла глаза и расслабилась.

- Поешь потом, как захочется, - шепнула она мне, похлопав рукой по подушке. И, перекрестив меня, вышла.

Есть мне не хотелось пока что, но из любопытства я заглянула: что там добрая тётка мне принесла, рискнув нарушить волю батюшки.

В полотенце был завёрнут кусок пирога с капустой, несколько свежих колючих огурчиков, две картофелины «в мундире», два яйца и соль в тряпице.

Невольно улыбнувшись, тронутая такой материнской заботой, я сунула свёрток обратно под подушку и прилегла, почти моментально заснув.

Так закончился этот сумасшедший день, с которого началась моя новая жизнь.

Глава 4

Ночью я проснулась, прислушалась - в доме было тихо. Да и за окнами тоже, словно всё вымерло. Только один раз какая-то собака вдалеке залилась лаем, да тут же и замолкла, словно почувствовав неуместность своего вторжения в царство тишины.

Тьма стояла кромешная: я не могла разглядеть ровным счётом ничего. От этого мне стало душно, и я встала, чтобы попытаться на ощупь открыть окно.

Тут же скрипнула и отворилась дверь. Послышался голос Лукерьи:

- Ты чего, Полюшка?

Я продолжала шарить рукой по оконной раме.

- Да воздуха не хватает. Подышать хочу.

Тётка вздохнула, пошуршала чем-то, брякнула тихонько, и горницу озарил неярким светом дрожащий огонёк свечи.

- Сейчас погоди, - пробурчала она, - сама открою. Вот шума наведём - батюшку разбудим…

- Да храпит, небось, после возлияний, - не сдержалась я.

- Ещё как храпит, - согласилась Лукерья и, наконец, справилась с окном.

В комнату ощутимой волной вошёл тёплый, но свежий воздух. Пахнуло цветущими яблонями, скошенной травой, скотным двором, опилками - обычные запахи деревни.

- Ложись, девонька. Выброси всё из головы начисто и спи.

Лукерья ещё повозилась немного вокруг и вышла, оставив дверь приоткрытой. Мне хотелось постоять у окна, но было жаль тревожить тётушку. Поэтому осталась лежать, то раскрывая глаза, то закрывая. Впрочем, разницы не было. Наверное, еще и ночь безлунная.

Пытаясь отвлечься от мыслей о моём предполагаемом замужестве, я невольно стала вспоминать о прошлом. О муже, о сыне. Интересно, они заметят моё исчезновение вообще? Или часть меня так и осталась там рыдать на остановке, а потом поплелась домой, чтобы печь уже никому не нужный пирог?

Моя единственная подруга Марьяна часто меня корила за то, что я растворяюсь в других людях. В моих родных, в частности. Что меня за ними не видно. Я отшучивалась, что просто я их тыл… Так незаметно вырос и отделился сын, мужу и вовсе я стала не нужна.

Надо было слушать её, мою категоричную подругу, хотя бы отчасти. И отвлекаться на что-то. Придумать себе дело, говорить своим иногда, что мне некогда… Может быть, тогда…

Мне показалось, что в горнице стало немного светлее. И проём окна вроде бы из чёрного стал серым. Светает.

Из-за двери послышалось мерное посапывание Лукерьи. Оно волшебным образом подействовало и на меня: я крепко уснула, вместо того, чтобы воспользоваться моментом и сбежать под мой дуб, надеясь на чудо.

Следующие два дня меня никто не тревожил. Только Лукерья забегала пошептаться да подкормить меня. От разлюбезного батюшки неизменно раз в день мне подавали хлеб и воду. Но благодаря Лукерье я была сыта, и проблема пропитания меня волновала меньше всего.

Близилась встреча с княгиней Мещерской и её сыном. И вот от этого противно сосало под ложечкой. Я морально готовилась к самому худшему.

Когда наступил назначенный день, я, проснувшись, подошла к окну со смутными мыслями. Но батюшка, очевидно, был не дурак и посадил прямо напротив окна какого-то здоровенного мужика. Бородатого и в тулупе, несмотря на жару. Я сразу поняла, что это мой соглядатай, и показала ему язык. Не знаю, разглядел он или нет, но продолжил так же стоять истуканом, глядя на моё окно.

Вошла Лукерья и заторопила меня. Мне следовало принять ванну и совершить парадный туалет. К слову, ванна у меня здесь была чугунная, очень богатая. С резной деревянной спинкой и крышкой, которая прикрывала ванну до половины, чтобы не остывала вода. Наверное, раньше она принадлежала матери Полины, Лауре. И была доставлена из-за границы князем Рахмановым для любимой жены.

Предмет по тем временам редкий и жутко дорогой.

Сейчас я погрузилась в горячую воду и постаралась полностью расслабиться. Полежав так, я вздохнула с мыслью, что перед смертью не надышишься.

Отвергнув помощь Лукерьи, я основательно помылась. Голову намыливала три раза - волосы у новой меня были такими густыми, что когда Лукерья меня заплетала, то каждая коса была толщиной с руку.

Меня нарядили в красное парчовое платье. Ворот, пояс, широкие манжеты - всё было украшено богатой золотой вышивкой.

- Моя ж ты красавица, - Лукерья утёрла слезу, - отдадут сейчас мою голубку. Вот что я без тебя делать буду?

- Тётушка, давайте пока что не будем нагнетать, пожалуйста, - с трудом проговорила я. - Надеюсь, этого вообще не случится.

Лукерья, моментально сменив тональность, цыкнула на меня и погрозила пальцем.

- Смотри мне, Полина! Не подводи под монастырь ни себя, ни меня.

Во дворе послышался шум, лай собак, крики ребятишек. И топот копыт.

- Вот и Мещерские пожаловали! - наигранно радостно произнесла Лукерья. - Скоро нас покличут.

Я промолчала. И так было понятно.

Оказавшись в парадной палате батюшкиного терема, где находилось множество людей, чьих лиц от волнения я не могла разобрать, искала глазами Рахманова, чтобы увидеть выражение его лица. Батюшка стоял рядом с красивой дамой младше него и прямо-таки сиял. Княгиня обладала довольно привлекательной аристократической внешностью. Высокая прическа добавляла ей роста. Облачена она была в изысканное европейское платье.

У меня немного отлегло от сердца: а вдруг меня зашвырнуло сюда, в прошлое, чтобы я вышла замуж за красивого благородного княжича. И, может быть, мы вместе совершим что-то значительное в истории…

Однако молодого человека, похожего на мать, я что-то не видела. Несколько раз мой взгляд скользнул по присутствующим, потом Рахманов повёл рукой в мою сторону, обращаясь к княгине с явной гордостью:

- А вот и невеста наша.

Мещерская всплеснула руками.

- Ах, мон шер, как выросла! Я помню её совсем крошкой. Такая хорошенькая была. Ну а сейчас просто красавица! А ты помнишь, как вы играли, Петруша?

Я не сразу поняла, к кому она обращается. А когда поняла, все мои мечты о благородном красавце рухнули.

Рядом с княгиней стоял пухлый прыщавый юнец, ниже своей матушки на голову. Он скучающе ковырял мизинцем в ухе, а другой рукой крутил пуговицу на камзоле. Вид при этом княжич имел абсолютно придурковатый.

И вот за этого… папенька собрался отдать своё сокровище?

Я почувствовала, что скандала, порки и монастыря всё-таки мне не избежать.

Петруша пошевелил пухлыми губами, взглянул на меня, и на его лице появилось хитроватое выражение. Умнее при этом он выглядеть не стал.

Папенька в это время ворковал с княгиней, что-то шепча ей почти на ухо. Видимо, у него кроме материального интереса в этом браке был свой личный интерес. Княгиня и впрямь была хороша.

«Ну и женился бы сам, - подумала я с раздражением. - Чего к дочери прицепился. Ещё за такое отродье сватать».

Щёки мои пылали, а сердце колотилось.

За столом княжич сидел напротив меня. Хватило пары взглядов на него, чтобы у меня откровенно подкатило: парень хватал еду руками, лицо его лоснилось от жира. Игнорируя салфетку, вытирался он обшлагом рукава.

«Нет, Рахманов точно сбрендил. Он что, не видит, что княжич… того?»

Ефим Никанорович сидел подле княгини, расхваливая свои разносолы. Затем встал. Поднял бокал. Застолье немедленно стихло.

Рахманов подал руку княгине, та тоже встала рядом с ним. Выдержав паузу, папенька торжественно произнёс:

- Нашим обоюдным согласием с княгиней Мещерской объявляем о помолвке любимых наших чад - Петра Мещерского и Полины Рахмановой. Вознесём же молитвы наши о благополучии их брака и скорейшем потомстве.

Княгиня безмятежно кивала в знак согласия. И улыбка сияла на её красивом лице.

И тут я услышала свой собственный крик:

- Не пойду! Хоть режьте, хоть вешайте!

Дальше меня словно оглушило: я совершенно перестала слышать, а видела всё как будто в замедленной съемке.

Княгиня открывала и закрывала рот, как рыба. Петруша продолжал что-то жевать. А Рахманов подлетел ко мне и, схватив за косы, выволок из залы.

Глава 5

В последующие дни ко мне не допускали даже Лукерью. Приходила девушка, оставляла хлеб с водой и быстренько ретировалась, не отвечая на мои вопросы. А под окном неустанно дежурил тот бородатый здоровенный мужик. Он как будто и спать не уходил, всегда был на месте.

Когда ко мне явился сам Рахманов, я уже не испытывала никакого страха. Просто ждала, устав гадать, что меня ожидает.

Батюшка выглядел плохо. Как будто даже усох лицом, постарел. Видимо, ему этот публичный скандал, устроенный мной, дорого дался.

Рахманов сел на мою постель и некоторое время молчал. Затем заговорил так, будто его с того света достали. Мне даже жаль его стало, честное слово. Однако я напомнила себе, что он сам во всём виноват. И, скрестив руки, ждала что он скажет. В общем-то, была готова ко всему.

- Ты, Полина, была всегда моей отрадушкой. Души в тебе не чаял. То, что партию тебе выбрал сам: так ты ещё молода, и мне знать, что лучше для дочери.

Он помолчал. Я никак не комментировала сказанное. Выдавать любимую дочь по расчёту для этих времён ещё куда ни шло. Но за кого?..

- Выпороть тебя я хотел, чтобы дурь из тебя выбить. Да представил, что Лаурушка моя на всё это смотрит с небес, и рука не поднялась. В монастырь сослать - тебя пожалел: может, одумаешься ещё, да поздно будет. Поэтому я…

Я ожидала продолжения с нарастающим интересом. Совершенно не представляя, что князь придумал мне в наказание.

- Отправляешься ты в ссылку. В мою собственную. От дома я тебе отказываю, но и от себя не отпускаю. Пойдёшь жить в старый дом управляющего, что стоит, брошенный за околицей. Будешь выживать там сама, без папеньки. А чтобы дурного не удумала, будет за тобой пригляд. Сможешь сама выжить, тогда решай через год свою судьбу. Только, думаю я, ты раньше ко мне прибежишь, в ножки поклонишься, обратно попросишься. Вот тебе моё слово.

Посидел, помолчал и вышел, сгорбившись, тяжело ступая.

Я никак не могла взять в толк смысл сказанного. То есть, если я правильно поняла, князь выделяет мне какой-то заброшенный дом и отправляет туда жить. Без обязательного содержания. Ну и охранника ко мне приставит. И это наказание??? Я готова была кинуться вслед Ефиму Никаноровичу, чтобы расцеловать его за великодушие.

Это же счастье! Оказаться свободной, не бояться насильного сватовства. Я о таком и мечтать не могла!

Вошла Лукерья, заливаясь слезами.

- Как собаку безродную, как прокаженную какую выслал… - причитала она шепотом.

Я же, вскочив с кровати, обняла её и закружила в порыве облегчения.

- Тётушка Лукерья, да ты что?! Я же теперь заживу, свободная! Не нужно мне хором этих, ничего не нужно, а уж слюнявых или старых женихов и подавно!

- Да как ты жить-то будешь, - чуть ли не в голос тоненько подвывала она. - Есть-пить-то? Ты же княжна!

Я присела обратно, всё ещё переваривая свою неожиданную удачу.

- Как жить, как жить… Как остальные живут? Так и я.

Тётка упёрла руки в бока.

- А воды сама натаскаешь? А печь затопить сумеешь? А дров нарубить? Ладно: лебеду во дворе поешь, да я что подкину, если голову мне не снесут. Ах ты ж… - и она снова обмякла, залившись слезами в неподдельном горе.

На утро Рахманов уехал, как мне сообщили, чтобы не видеть «этого позора». А меня стали собирать «в ссылку».

Я старалась не сильно показывать свою радость: ну как, доложат князю, а тот передумает? Но получалось не особенно, и на меня поглядывали недоумённо.

Оказавшись в доме, который мне был отписан, я обнаружила, что он был довольно просторным и крепким. Всё необходимое в нём было: печь, лежанка, стол с лавками. Даже какая-то утварь: ухват, чугунки.

Подворье тоже имелось. Какие-то хозяйственные постройки. Цветущий сад. Это был рай!

Пока я порхала по дому и участку, не веря своим глазам, какие-то мужики притащили на участок два сундука: побольше и поменьше. Какую-то корзину и плетёный короб. А кроме того: козу, которая упиралась, не желая никуда переселяться. И мешок, в котором бились и кудахтали куры.

- Какой-то аттракцион неслыханной щедрости, - пробормотала я себе под нос, чтобы никто не услышал.

Мужики между тем переговаривались шепотом:

- Вот злыдень. У самого усадьба чуть не золотая, деревень больше, чем пальцев на руках, богатства немерено, а родной дочери кур мешок да развалюху.

Это они меня жалели так, значит.

- Барышня, - обратился ко мне один из них и полез за пазуху, - вот ещё…

Послышался странный звук: визг, да такой возмущенный и отчаянный! Мужик, наконец, извлёк из-за пазухи поросёнка. Он был крошечный, чуть больше котёнка, но голосил так, как настоящий взрослый свин.

- Что это такое? - ахнула я, принимая на руки это чудо.

- Да вот, - мужик потупил взгляд, - барин велел вам ещё поросёнка выделить, да самого малого. Вот ведь… на таком сало не скоро нарастёт. Да и то, если выживет.

Я прижала поросёнка к груди, и он затих. Чувствуя, как он дрожит, маленький и испуганный, я чуть не расплакалась от жалости и умиления.

- Спасибо, - пролепетала я, хлопая мокрыми ресницами.

Мужики недоумённо переглянулись.

- Да вы не плачьте, барышня. Как подрастёт, мы подсобим и зарезать, и закоптить.

Мне аж дурно стало. Поросёнок тоже тихонько хрюкнул, словно всхлипнул.

- Не бойся, плюшечка моя, никто тебя не тронет, - заворковала я, поглаживая перепачканное дрожащее тельце с пятнышками на спинке. - Никакого сала мне не надо.

Малец совсем успокоился в моих руках и даже задремал, кажется.

Мужики потоптались, не понимая, что, собственно, происходит. Затем откланялись.

- Мы там во дворе курей и козу пристроим. Вы не беспокойтесь…

А я присела на лавку, стараясь не разбудить поросячьего ребёнка. Потом увидела в углу забытый старыми хозяевами половичок и соорудила из него гнездо, куда и устроила своего внезапного питомца. Тот всхрюкнул, но продолжил спать.

У подруги Марьяны был пёс породы йоркширский терьер по имени Прохор. Так вот, этот свинёнок был размером ещё меньше.

Я вдруг рассмеялась.

- Значит, быть тебе тоже Прошей.

Возражений не последовало, и я поспешила заняться хозяйством, пока не стемнело.

Дел была уйма. Во-первых, нужно было соорудить себе постель. Посмотреть, из чего сделать светильник на вечер.

Ну и порыться в сундуках, которые скинул мне с барского плеча папенька.

Когда я открыла сундуки, часть вопросов отпала сама собой. Наверное, Рахманов велел отдать мне часть моего приданого, которого, как я подозревала, было гораздо больше.

Но то, что я обнаружила, показалось мне настоящим богатством. Здесь было и постельное бельё, и какие-то отрезы тканей, и скатерти, и одежда.

В корзине и коробе тоже было интересно: отдельно заботливо завёрнутые лампадное масло и несколько икон. Продукты. Кстати, довольно ценные: мешочек с колотым сахаром, мука, подсолнечное масло в глиняной бутыли, молоко, пара десятков яиц. Кроме того, понемногу всяких овощей. Грибы, клюква, мочёные яблоки, целый пирог.

Я снова рассмеялась. Наверное, батюшка велел дать мне «чего-нибудь», а Лукерья, пользуясь его отсутствием, принялась выгребать подпол и кухню, собирая мне пропитание на месяц, а то и больше.

Проснулся Проша, и я подхватила его на руки, чтобы не выбежал на улицу - дверь была открыта. Нужно было сообразить, как его накормить.

- Пойдём с козой знакомиться, хрюша, - чмокнула я его в «ароматную» макушку. - А потом я тебя искупаю.

По-моему, всё складывалось замечательно.

Глава 6

За несколько дней я окончательно обжилась в своем новом доме. С батюшкиным приданым это получилось легко.

У меня были ткани, чтобы сшить занавески на свежевымытые окна. Была новенькая посуда. Кстати, старую я тоже оставила, оттерев её песком до сияющего состояния.

Была приличная постель: льняные простыни и пуховое одеяло. Старую перину из дома, правда, пришлось выбросить и сжечь на заднем дворе: мне показалось, что в ней какие-то то ли клопы, то ли блохи. Но Лукерья раздобыла мне другую, из хозяйских запасов.

Сказала, мол, в доме этого добра хватает. Меня беспокоило только одно: лишь бы ей не влетело от Рахманова. Я пыталась отказаться от её помощи, боясь, что она впадёт в немилость. Но тётка стояла, как кремень, жалея меня: «Обидел злодей сиротинушку-кровинушку мою».

Кстати, Рахманов тоже, наверное, думал, что кинул мне подачку вместо пары имений, обоза таких вот сундуков и драгоценностей.

На самом деле князь-батюшка дал мне самое главное: в первую очередь свободу. Ну а его «подачка» была такими, как говорится, основательными подъемными, с которыми можно было запросто начинать новую жизнь.

Конечно, просто так подъедать папенькиных кур и уж тем более Прошку я не собиралась. И есть тайком пироги, которые таскала мне по ночам Лукерья, рискуя головой. Нужно было доказать, что Полина Рахманова - личность. И нельзя её выдать замуж против воли. Нельзя распоряжаться ею, как вещью.

Так я размышляла, сидя под своим любимым дубом, ещё совсем молоденьким. Я часто приходила сюда с Прошей и Бьянкой, так я назвала свою козу. Когда она привыкла ко мне, то стала ручной и ласковой. О Прошке и речи не было: он ходил за мной по пятам, как щенок. В общем, гуляли втроём. И по лугам, и по опушке леса. Здесь было так просторно и хорошо. Дышалось свободно, легко. Так я отдыхала и душой, и вообще.

А вот сидя под дубом, я любила именно серьёзно подумать о будущем. Прошлое я твёрдо и осознанно оставила и возвращаться уже не хотела.

Ну, кому я там нужна? А здесь у меня хозяйство, дом. Прошка, Бьянка. И моё будущее дело, которое подарит мне настоящую свободу от воли князя Рахманова. Только я ещё не знала, какое дело.

В этот момент на мою руку села пчела. Я осторожно сдула её. Пчёл здесь было много. Лесные прилетали сюда к цветам-медоносам. Весь луг был усеян цветущей кашкой и гречихой. В воздухе стоял приятный гул «тружениц», как их называл дед.

Тут меня озарила мысль, которая должна была прийти мне в голову сразу. Ну конечно! Пасека!

Я вскочила, напугав Прошку, который хрумкал тут молодыми желудями. Взвизгнув, он отпрыгнул на своих лакированных копытцах.

- Иди сюда, малыш, всё хорошо! Пошли домой. А то нас сейчас Тимофей будет разыскивать.

Тимофей был тем самым соглядатаем, которого приставил ко мне папенька. В общем-то, он оказался добрым дядькой, который потихоньку помогал мне. Хотя я и не просила его. То воды натаскает в баню, то дров нарубит.

Но за всё это время он не произнёс ни слова.

Первое время он ходил за мной и в лес, и в поля. Видимо, как велел Рахманов.

В конце концов я сказала ему, глядя прямо в глаза:

- Ты, Тимофей, не бойся. Я не сбегу. И ничего дурного не сделаю.

Тот посмотрел на меня из-под насупленных бровей и просто кивнул. С тех пор дожидался нас дома, когда мы уходили побродить. Только если задерживались, беспокоясь, выходил навстречу.

Сегодня я сама заторопилась домой: было необходимо переговорить с Тимофеем.

Мёд, конечно, на Руси любили и ценили. Почитав лечебники разных времён, а я в своё время перечитала массу дедовской литературы, можно было сказать, что мед использовали как лекарство от большого числа самых разных болезней. Помимо этого, мед использовали при проведении обрядов, поскольку считали, что он имеет магические свойства.

Однако, если я не ошибалась, мёд всё ещё собирали диким способом - в бортевых лесах.

В то далекое время пчел в русских лесах было очень много. Поэтому, кроме естественных, люди делали искусственные дупла для пчел, в которых те поселялись и производили мед. Выбор падал на крупные деревья, возраст которых составлял не менее ста лет. С дупла одного крупного дерева порой собирали до трехсот килограммов мёда.

Помню, как меня, маленькую, поразила эта цифра, и я всё силилась представить: сколько это? Мне представлялось дупло размером со слона, а там, как в чаше, таинственно блестит, переливается янтарный, тягучий и ароматный мёд.

Я, конечно, не была специалистом по истории пчеловодства. Но, насколько помнила, ульев и пасек в хозяйствах ещё не было. И у меня были все шансы преуспеть в этом деле.

По дороге я вспоминала, в каком виде подавался мёд у князя Рахманова на столе. Вспомнила только чашу с сотами. Извлеченного и очищенного мёда точно не было - я бы машинально отметила. У меня даже ладошки вспотели.

- Тимофей! Тимофей! - позвала я, вбежав на подворье.

Голос у меня аж звенел от волнения. Ну, то есть это мне так романтично казалось, что он звенел, а на самом деле я, наверное, верещала, как Прошка при первом нашем знакомстве.

Тимофей высунулся из дровника. Лицо его было испуганным.

А у меня, как назло, всё из головы испарилось, что хотела сказать. Я просто осознала: насколько сложную задачу перед собой поставила.

Это ведь не просто сколотить и поставить пару ульев. А вдруг пчелиные семьи не приживутся? А вдруг заболеют? А если мёд забродит? Там же миллион всяких трудностей и нюансов. С чего я взяла, что моих знаний хватит?

Голова Тимофея всё так же торчала из дровника. Я стояла как истукан и хлопала глазами, глядя на него.

- Стряслось что? Али напужал кто? - Тимофей не без труда выбрался из тесного проёма. Это были первые слова, которые я от него услышала. Голос был густой, с приятной хрипотцой.

- Нет-нет, я просто… Хотела кое-что спросить. Но сначала мне нужно подумать.

Тимофей кивнул, а я пошла в дом. Прошка потрусил за мной.

Мне нужно было составить чёткий план, по которому следовало действовать. Первым делом, конечно, найти того, кто сколотит ульи - об этом я и хотела спросить Тимофея. Потом ульи обработать. А чем? Дед обрабатывал перекисью водорода. «Наверное, золой можно!», - озарило меня.

Ловушку тоже соорудить нужно - ещё пункт. Найти в лесу дупла с пчёлами. Из чего-то сделать дымари, чтобы меня не съели.

У меня даже голова закружилась от множества задач. И это была только верхушка айсберга. Но сдаваться я не собиралась.

- Барышня! - позвал со двора Тимофей. Надо же, как напугала мужика: аж голос прорезался.