Мотор. Камера. Мур.

Мотор. Камера. Мур.

Предисловие

Когда я была маленькой, мне казалось, что взрослые знают ответы на все вопросы. Они уверенно принимали решения, строили планы на годы вперёд, покупали квартиры, меняли работу, создавали семьи, воспитывали детей и выглядели так, словно совершенно точно понимают, что делают и куда идут.

Потом я выросла.

И неожиданно выяснилось, что взрослые — это всё те же дети, только немного выше ростом, с кредитами, обязанностями, морщинками возле глаз и огромным количеством вопросов, на которые никто так и не придумал правильных ответов.

Мы все куда-то спешим, строим планы, совершаем ошибки, влюбляемся, теряем, находим, боимся, надеемся, разочаровываемся и снова учимся верить. Иногда смеёмся так, что болит живот, иногда плачем на кухне среди ночи, а иногда садимся в поезд, самолёт или старую машину и вдруг понимаем, что самые важные вещи происходят совсем не там, где мы их искали.

Наверное, именно поэтому я люблю истории.

Не идеальные.

Не выдуманные до последней запятой.

А живые.

Те, в которых люди ошибаются, попадают в нелепые ситуации, говорят глупости, спорят, мирятся, мечтают, любят и продолжают идти вперёд, даже когда не знают, что ждёт их за следующим поворотом.

Эта книга именно об этом.

О дорогах и людях, о дружбе и любви, о путешествиях и случайных встречах, которые меняют жизнь сильнее самых тщательно продуманных планов. О том, что счастье редко приходит по расписанию и почти никогда не спрашивает разрешения войти, зато появляется именно тогда, когда его совсем не ждёшь.

На страницах этой книги вы встретите журналистку Мусю Кошкину, видеографа Пусю Кротова, философа Васю, очаровательную Матильду и, конечно же, Чапса — кота, который абсолютно уверен, что здравый смысл сильно переоценён, а хорошие пельмени способны решить гораздо больше проблем, чем принято считать в приличном обществе.

Вместе они будут путешествовать по России, искать пропавшие кольца и метеориты, распутывать странные истории, попадать в нелепые ситуации, знакомиться с удивительными людьми, смотреть закаты, сидеть у костров, смеяться до слёз и каждый раз находить совсем не то, что искали изначально.

Впрочем, жизнь всегда поступает именно так.

Мы ищем одно, а находим другое.

Мечтаем об одном, а счастливыми нас делает совершенно другое.

Строим маршрут на карте, а потом случайно сворачиваем не туда и получаем самое яркое приключение своей жизни.

Если честно, мне очень хочется, чтобы после этой книги вам стало немного теплее. Чтобы вы вспомнили людей, которых любите, позвонили тем, кому давно собирались позвонить, налили себе чашку чая, посмотрели на вечернее небо и ещё раз убедились, что жизнь — удивительная штука. Иногда сложная, иногда несправедливая, иногда смешная до невозможности, но почти всегда гораздо интереснее, чем кажется на первый взгляд.

А ещё мне очень хочется, чтобы вы улыбались.

Потому что серьёзности в нашей жизни и без того хватает.

Поэтому устраивайтесь поудобнее, заваривайте чай, берите с собой хорошее настроение и отправляйтесь в путь вместе с героями этой книги.

Старая бирюзовая Волга уже прогревает двигатель, Чапс ворчит на навигатор, Муся собирает материал для нового репортажа, Пуся проверяет камеру, Вася снова размышляет о смысле жизни, а Матильда смотрит в окно и улыбается чему-то своему.

Значит, пора отправляться в дорогу.

А хорошая дорога, как известно, всегда начинается с первой страницы.

С любовью, Евгения Пенькова

Глава 1Наблюдение начинается раньше, чем вы думаете

Пока вы верите: всё это — ваше,

сюжет уже выбрал и время, и роль.

А тот, кто молчит и сидит чуть подальше,

давно уже знает ваш главный пароль.

Пока люди уверены, что живут своей жизнью, кто‑то уже давно сидит в стороне, пьёт кофе и делает выводы.

Москва просыпалась нервно.

Она вообще редко просыпалась спокойно.

Где‑то под окнами уже ругались из‑за парковки. Мужчина в спортивных штанах с надписью «RICH» орал так, будто от его интонации зависела судьба человечества, а женщина в леопардовом халате отвечала с той яростью, которая появляется только у людей, переживших ипотеку, измену и собрание жильцов в один период жизни.

С верхнего этажа доносился звук перфоратора.

В семь сорок утра.

Это было не ремонтное оборудование. Это была угроза.

(Вася: Люди удивительно уверены, что их личный шум — это часть мирового порядка.)

За окном моросил мелкий московский дождь. Тот самый. Неприятный. Упрямый. Который не льёт красиво, как в кино, а будто специально висит в воздухе, чтобы испортить настроение и причёску одновременно.

Приоткрытое окно пропускало запах мокрого асфальта, кофе из соседней кофейни и весенней сырости. Город пах:

дождём;

бензином;

свежей выпечкой;

и чужими нервами.

Квартира Муси Кошкиной находилась на двенадцатом этаже нового дома и была абсолютно идеальной квартирой творческого человека.

Не показательно роскошной. Не огромной.

Но такой, где каждая вещь выглядела так, будто появилась здесь после долгих переговоров со вкусом.

Пятьдесят шесть квадратных метров.

Кухня‑гостиная. Спальня. Гардеробная. Два туалета.

Да. Два.

Потому что второй официально принадлежал котам.

И Муся считала это абсолютно нормальным.

(Чапс: Наконец‑то в этом доме прозвучала разумная мысль.)

Кошачья зона вообще выглядела так, будто её проектировал дизайнер интерьеров с лёгким психическим расстройством и огромной любовью к животным.

У Васи и Чапса была собственная мини‑комната.

Двухуровневая.

На втором уровне располагались лежанки:

одна строгая графитовая — Васина;

вторая белая, пушистая и подозрительно похожая на облако — Чапса.

На первом этаже находилась игровая‑гардеробная.

Да. Гардеробная.

Потому что у Чапса и Васи было:

четыре бабочки;

два свитера;

дождевик;

новогодний костюм оленя;

и маленькая панама, которую Чапс ненавидел всей душой.

(Чапс: Панама — это унижение в текстильной форме.)

На кухне у каждого кота стояло по три миски.

Для воды. Для сухого корма. Для влажного.

Причём миски тоже были дизайнерские.

Матовые. Керамические. С подставками.

Вася считал это излишеством.

Чапс — базовым уважением.

(Вася: Люди слишком стараются сделать жизнь красивой вместо того, чтобы сделать её логичной.)

Тёплый свет кухни мягко ложился на деревянную столешницу.

Где‑то тихо шумел очиститель воздуха. Тикали часы. Закипал кофе.

Муся Кошкина стояла перед большим зеркалом в спальне.

Она не просто собиралась. Она проводила ритуал.

И это были две очень разные вещи.

Если бы археологи однажды нашли Мусину ванную комнату отдельно от квартиры, они бы решили, что там жила:

королева;

химик;

косметолог;

и слегка тревожный человек одновременно.

На огромной полке стояли:

сыворотки;

кремы;

маски;

патчи;

молочко;

пенки;

масла;

тоники;

мист для лица;

мист для волос;

мист, назначение которого уже никто не помнил, но он был дорогой;

и четыре зубные щётки.

Четыре.

Потому что:

одна — для утра;

одна — для вечера;

одна — «очень мягкая»;

и одна — «не знаю зачем, но хорошая».

Рядом лежал специальный скребок для языка.

Чапс однажды увидел его и сутки был уверен, что это ветеринарный инструмент.

(Чапс: Я до сих пор думаю, что это маленькая лопата для человеческих комплексов.)

Муся методично наносила средства слой за слоем.

Сначала умывание. Потом пенка. Потом молочко. Потом сыворотка. Потом ещё одна сыворотка. Потом крем. Потом крем под крем. Потом что‑то сияющее.

Вася наблюдал за этим с подоконника уже пятнадцать минут.

— Мне кажется, она собирает себя по частям, — сказал он.

— Мне кажется, она реставрирует цивилизацию, — ответил Чапс.

(Вася: У людей очень странные отношения с собственным лицом.)

Муся не реагировала.

Она была сосредоточена.

Потому что подготовка к выходу для неё была почти медитацией.

Мир снаружи был шумным. Нервным. Непредсказуемым.

А здесь всё зависело только от неё:

температура воды;

текстура крема;

стрелки;

оттенок помады;

серьги;

аромат.

(Муся: Женщина без ритуалов слишком быстро устаёт от людей.)

Она открыла шкаф.

И вот тут начиналась настоящая драма.

Потому что шкаф Муси был не шкафом.

Это был центр управления образом.

Когда двери разъехались в стороны, воздух наполнился запахом:

дерева;

дорогого парфюма;

хлопка;

кожи;

и лёгкого аромата лаванды.

Платья висели по цветам. Жакеты — по настроению. Обувь — по степени опасности мероприятия.

Чапс сидел рядом и наблюдал.

— Мы сегодня вообще куда‑нибудь доедем? — спросил он.

— Нет, — ответил Вася. — Мы состаримся здесь.

Муся достала один жакет. Посмотрела. Вернула.

Потом второй.

Потом третий.

Потом просто стояла и думала.

Очень долго, по крайней мере так показалось котам.

— Она сейчас выбирает между «роковая журналистка» и «интеллектуальная катастрофа», — заметил Вася.

— А есть разница?

— Для мужчин — огромная.

Чапс философски вздохнул:

— Красивые женщины всегда долго собираются.

— Почему? — спросил Вася.

— Потому что мир слишком быстро делает выводы.

Вася медленно повернул голову.

— Это было неожиданно глубоко.

— Я многослойный.

(Чапс: Иногда даже я удивляюсь себе.)

Наконец Муся выбрала мягкий молочный свитер, широкие графитовые брюки и французский берет.

Берет сидел идеально. Как будто родился для этой головы.

Муся посмотрела в зеркало.

Потом снова ушла в ванную.

— Нет, — простонал Чапс.

— Это второй круг, — спокойно сказал Вася.

— Зачем?

— Она вспомнила про хайлайтер.

(Чапс: Я живу с самым красивым и самым утомительным человеком Москвы.)

Муся тем временем аккуратно красила губы.

Потом стирала. Потом снова красила.

— Я уже проголодался второй раз, — сказал Чапс.

— Это потому что ты ешь как эмоционально нестабильный медведь.

— Я чувствительный.

(Вася: Чапс путает чувствительность с постоянным желанием перекусить.)

Муся наконец закончила.

И в комнате сразу стало как‑то… собраннее.

Будто пространство тоже подтянулось.

Она поправила волосы.

Рыже‑каштановые. С лёгкой волной. Те самые волосы, которые выглядят естественно только после сорока минут укладки.

На подоконнике сидел Вася.

Как всегда.

Спокойный. Неподвижный. Собранный.

Вася вообще двигался только тогда, когда это было необходимо. Он считал лишние движения признаком внутренней паники.

Кельтский короткошёрстный кот с чёткой буквой «М» на морде смотрел на мир так, будто уже видел все варианты развития событий и ни один его особенно не вдохновил.

(Вася: Люди думают, что контролируют жизнь. Хотя большинство не контролирует даже уведомления.)

— Ты опять смотришь так, будто человечество тебя разочаровало, — сказала Муся.

— Я просто наблюдаю статистику.

— И как она?

— Ухудшается.

Из прихожей донёсся тяжёлый, театральный вздох.

Так вздыхали:

актрисы в турецких сериалах;

женщины после развода;

и Чапс после груминга.

Норвежский лесной кот сидел перед зеркалом и смотрел на себя с выражением глубокого личного конфликта, как будто судьба, мода и ветеринарный сервис заключили против него частный союз.

Вообще Чапс был красивым котом.

Очень.

Из тех существ, рядом с которыми даже дорогая мебель начинает выглядеть как фон.

Серо‑белый. Пушистый. С огромными голубыми глазами и выражением морды, в котором одновременно жили:

харизма;

голод;

обида;

любопытство;

и уверенность, что мир должен быть к нему добрее.

Но после Мусиных «уходовых решений» всё менялось.

Стрижка под льва делала его похожим на существо, которое одновременно:

хотело казаться сильным;

загадочным;

и совершенно не собиралось спать без пледа.

Он медленно потрогал лапой выбритый бок.

Вздрогнул.

— Я не понимаю, — произнёс он трагическим голосом, — в какой момент моя жизнь пошла по пути унижения.

— В тот момент, когда ты решил спать в батарее, — спокойно ответил Вася.

— Это была зима.

— Это был май.

(Чапс: Великих всегда не понимают.)

Чапс ещё раз посмотрел в зеркало.

Очень долго.

— У меня ощущение, что меня упростили.

(Чапс: Глубина ушла вместе с шерстью.)

— Тебя не упростили, — спокойно сказал Вася. — Тебя сделали наглядным.

— Это ещё хуже.

— Это заметнее.

Чапс тяжело вздохнул.

— Я выгляжу как кот, которого сократили.

Муся прыснула со смеху.

— Тебе идёт.

Чапс медленно повернул голову.

— Не добивай.

— Ты мог бы меня поддержать, — сказал он Васе.

— Я поддерживаю реальность.

— Иногда мне кажется, что ты её переоцениваешь.

— Иногда мне кажется, что ты её ешь.

— Потому что она плохо защищена.

(Вася: Самые эмоциональные существа всегда уверены, что это окружающие слишком жестокие.)

В этот момент в дверь позвонили.

Три раза.

Нервно.

— Доставка, — сказала Муся.

— Паника, — уточнил Вася.

Муся открыла дверь.

На пороге стоял молодой курьер.

Щуплый. В кепке. С огромным пакетом еды. И с выражением лица человека, который уже устал жить.

Потом он увидел котов.

И устал сильнее.

Вася смотрел на него спокойно.

Чапс — с интересом.

— А… а они не кидаются? — осторожно спросил парень.

Чапс возмутился:

— Это уже клевета.

— Он боится ответственности, — сказал Вася.

Курьер, конечно, слышал только мяуканье. Но почему‑то начал бледнеть.

— Подпишите тут… и я пойду.

Чапс подошёл ближе.

Парень отступил.

Чапс ещё ближе.

Парень уже почти прижался к стене подъезда.

— Он чувствует мою силу, — довольно сказал Чапс.

— Он чувствует твой взгляд маньяка.

(Чапс: Харизма всегда пугает слабых.)

Муся забрала пакет.

— Спасибо.

Парень посмотрел на неё с уважением.

— Вы очень смелая девушка.

Когда дверь закрылась, Чапс победно поднял хвост.

— Дом под защитой.

— От студента с роллами.

— Угроза могла быть скрытой.

На кухне пахло кофе. Настоящим. С корицей. И чуть‑чуть карамелью.

Муся всегда варила кофе в турке. Настоящий. Медленный. С пенкой.

Турка тихо шипела на плите.

Этот звук Муся любила почти так же сильно, как тишину после сложного эфира.

Она любила красивые ритуалы. Потому что хаос вокруг становился терпимее, если хотя бы чашка выглядела правильно.

Чайная пара осталась ей от бабушки. Тонкий фарфор. Маленькие золотые линии по краям.

Муся берегла её так, будто в этой чашке хранилась память о времени, когда люди ещё умели разговаривать медленно.

На кухонном острове лежали:

ежедневник;

ноутбук;

два телефона;

помада;

пресс‑карта;

зарядка;

и список дел, который уже выглядел как предсмертная записка.

Телефон зазвонил.

Редактор.

Муся прикрыла глаза.

Редакторы никогда не звонят рано утром, чтобы сообщить что‑то хорошее.

— Кошкина, срочно на канал.

— Что случилось?

— Всё.

— Это неконкретно.

— У певицы истерика. У депутата любовница. Блогерша пропала. И кто‑то слил видео с козой.

Муся молчала секунды три.

— С какой именно козой?

— Сейчас это уже не главное.

(Муся: Когда редактор говорит «не главное», через три часа это будет федеральной новостью.)

Чапс уже сидел рядом.

— Кто пропал?

— Блогерша.

— Красивая?

— Очень.

— Тогда её найдут.

(Чапс: Красивых людей общество ищет активнее.)

В этот момент с кухни донёсся звук падения.

Потом грохот. Потом подозрительная тишина.

Муся медленно повернула голову.

— Чапс.

— Да?

— Что ты сделал?

— Ничего серьёзного.

Это была ложь.

Потому что Чапс стоял на столе. А рядом лежал телефон Муси.

С включённым прямым эфиром.

Трансляция уже шла.

Их смотрели тысячи людей.

Комментарии летели с бешеной скоростью:

«Это что за кот?» «Почему он похож на моего бывшего?» «Женщина в берете прекрасна» «Это сериал?» «Я хочу жить в этой квартире»

На секунду в эфире мелькнуло окно.

А за окном — тёмная машина.

Слишком долго стоявшая у дома.

Вася резко замолчал.

И это было странно.

Потому что Вася никогда не молчал просто так.

Чапс посмотрел прямо в камеру.

И сказал:

— Люди, у вас очень странная жизнь.

Чат взорвался.

«ОН РАЗГОВАРИВАЕТ?» «Я не сплю?» «Это лучший эфир в моей жизни»

Муся метнулась к телефону. Выключила трансляцию. Замерла.

Тишина.

Очень опасная.

— Ну… — осторожно сказал Чапс.

— Ты понимаешь, что сейчас произошло?

— Популярность?

Телефон уже разрывался.

Редактор. Продюсер. Три журналиста. Две подруги. Неизвестный номер.

Без фотографии.

Без имени.

Только цифры.

Муся нахмурилась.

Почему‑то ей показалось, что она уже видела этот номер.

Или слышала.

Именно это ощущение всегда пугало её больше всего.

Когда память что‑то знает раньше сознания.

Телефон снова завибрировал.

Теперь на экране высветилось:

«Пуся Кротов».

— Это ещё кто?

— Уже интересно, — оживился Чапс.

Вася медленно посмотрел на экран.

И почему‑то стал серьёзнее.

Очень.

Будто имя что‑то значило.

(Вася: Некоторые люди появляются ровно в тот момент, когда сюжет готов сломаться.)

Муся нажала «ответить».

Мужской голос был низким. Спокойным. С лёгкой усмешкой.

— Доброе утро. Это Пуся Кротов.

Муся чуть задумалась, после короткой паузы произнесла,

— Сочувствую вашему имени, — автоматически сказала Муся.

На том конце тихо рассмеялись.

— Обычно с этого и начинается знакомство.

Муся почему‑то подошла к окну.

Тёмная машина всё ещё стояла во дворе.

И в этот момент ей впервые стало по‑настоящему тревожно.

Не страшно. Не неприятно.

Интересно.

А это всегда было намного опаснее.

(Чапс: Красивые женщины всегда долго собираются. Потому что мир слишком быстро делает выводы.)

(Муся: Иногда тревога приходит раньше событий. И это почти всегда плохой знак.)

(Вася: Некоторые люди появляются в жизни не случайно. Случайно появляется только ощущение, что всё ещё под контролем.)

Глава 2Белая вода и чёрные формулировки и кольцо за три миллиона

Когда вода становится слишком спокойной —

кто-то уже спрятал правду на дно.

А самые страшные тайны обычно

живут там, где снаружи всё слишком красиво.

Дом Ксюши Блю находился в посёлке, где даже собаки выглядели так, будто у них есть персональный психолог и контракт с косметологом.

Муся терпеть не могла такие места.

Нет, эстетически — великолепно.

Но её всегда настораживали пространства, где:

трава подстрижена идеально;

люди улыбаются идеально;

а несчастье замаскировано настолько дорого, что его почти хочется сфотографировать.

(Муся: Богатые люди не прячут проблемы. Они просто красиво подсвечивают их тёплым светом.)

Волга мягко остановилась у ворот.

Дождь закончился недавно.

Воздух пах мокрой древесиной, белыми розами и деньгами.

Чапс высунул морду в окно.

— Я чувствую драму.

— Ты чувствуешь рыбу, — сказал Вася.

— Хорошая драма всегда пахнет лососем.

(Чапс: Богатые люди эмоционально питаются морепродуктами.)

Ворота открылись бесшумно.

Даже механизмы здесь работали как люди после дорогой терапии — плавно, тихо и очень уверенно.

Во дворе находился бассейн.

Не бассейн.

Глянцевая декорация для человеческих нервных срывов.

Вода лежала ровно.

Слишком ровно.

Будто её тоже предупредили:

не портить картинку.

Чапс остановился.

— Ого.

— Нет, — сразу сказал Вася.

— Я ещё ничего не сделал.

— Именно это всегда и пугает.

Дом выглядел как архитектурный Pinterest тревожного миллионера:

стекло;

белый камень;

минимализм;

дизайнерские деревья;

и огромные окна, через которые было видно чужое напряжение.

На крыльце их встретила помощница Ксюши.

Высокая.

Худая.

В бежевом костюме цвета эмоционального выгорания.

Она держала:

телефон;

папку;

айпад;

и остатки нервной системы.

— Муся, спасибо, что приехала.

— Судя по лицу, вы либо кого-то потеряли, либо кто-то женился.

Женщина нервно улыбнулась.

— Почти всё сразу.

(Вася: Самые страшные фразы всегда начинаются со слова «почти».)

Внутри дом был ещё красивее.

И ещё тревожнее.

Пахло:

свечами;

кофе;

дорогим парфюмом;

лаком для волос;

и скандалом, который пока пытался выглядеть прилично.

На огромном молочном диване сидела белая собака.

Миниатюрная.

Идеальная.

С бантом.

И с выражением лица женщины, которая уже пережила:

три измены;

два курса психотерапии;

и одного очень творческого мужчину.