Поезд уходит без свистка

— Простая жизнь, — сказал Бен.

— Простая, — согласился Михаил. — Я и есть простой человек. Вот везу пакет. Довезу — получу деньги. Куплю новый грузовик. Буду возить стройматериалы. Может, накоплю на квартиру. Или не накоплю.

Он говорил ровно, без надрыва. Обычный мужик. Уставший. С битой жизнью, которая не сложилась, но и не развалилась окончательно.

Темптер слушал, поигрывая зажигалкой. Не зажигал — просто щелкал крышкой. Металлический звук вторил стуку колес.

— А ты? — Бен повернулся к нему.

— Что я?

— Кто ты? Не «консультант». А кто по жизни?

Темптер убрал зажигалку. Сложил руки на груди.

— Я учился на юриста. В Москве. Не закончил. Потом работал в продажах. Потом — в переговорах. Потом понял, что умею убеждать. Не продавать — убеждать. Это другой навык.

— В чем разница?

— Продавец предлагает товар. Убеждающий предлагает решение. Разница в том, что решение клиент считает своим собственным. Даже если ты его подсказал.

— Манипуляция, — сказал Михаил.

— Коммуникация, — поправил Темптер. — Манипуляция — это когда тебя заставляют делать то, что ты не хочешь. Я работаю иначе. Я показываю варианты. Клиент выбирает.

— И много клиентов в зоне боевых действий? — спросил Бен.

Темптер улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти дружелюбной.

— Там, где люди рискуют жизнью, вопросов больше, чем ответов. Я помогаю находить ответы.

— И как ты оказался в этом поезде?

— Встреча. Я сказал. У меня клиент в этих краях. Мы должны обсудить его… затруднение.

— Какое затруднение?

— Не могу сказать. Конфиденциальность.

Бен хмыкнул. Вытащил из кармана жетон наемника, повертел в пальцах. Латунь нагрелась от тела.

— Странный поезд, — сказал он.

— Обычный, — возразил Михаил. — Старый, правда. Но надежный. Я такие помню. Еще в девяностых ездил. Те же сиденья. Те же подстаканники.

— А куда он идет?

— В объезд, — сказал Михаил. — Из-за боевых действий маршрут изменили. Теперь через поля, через леса. Долго. Часа три до следующей крупной станции.

— А конечная?

— Конечная, — Михаил пожал плечами. — Конечная там, где рельсы кончаются.

Темптер засмеялся. Тихо, беззлобно.

— Поэтично, — сказал он. — Я бы сказал проще: конечная там, где пассажиры выходят.

Бен посмотрел на него. Темптер ответил взглядом. В его глазах не было ничего странного. Усталый, чуть ироничный взгляд человека, который много видел и многое перестал принимать всерьез.

И Михаил — обычный дальнобойщик с битой жизнью и пакетом в рюкзаке.

И он сам — Бен Лост, наемник, который вчера накачался водкой с поляками и украинцами, сел в поезд, а теперь едет неизвестно куда.

Все нормально. Все обычно.

Почему же тогда внутри, под ребрами, росло холодное, липкое чувство, что он врет себе?

— Ты уверен, что просто напился? — спросил Темптер, будто прочитав его мысли.

— А что еще?

— Не знаю. Может, тебе подмешали что-то. Может, ты не сам сел в поезд.

— Кто?

— Кому-то это выгодно. Ты наемник. У тебя могли быть враги. Или заказчики, которые решили, что ты слишком много знаешь.

Бен покачал головой.

— Я никому ничего не должен. Я исполнитель.

— Исполнители умирают первыми, — сказал Темптер. — Особенно когда контракт заканчивается.

Михаил кашлянул.

— Хватит, — сказал он спокойно. — Человек очухался. Голова болит. Не надо его пугать.

— Я не пугаю, — возразил Темптер. — Я предполагаю.

— Предполагай про себя.

Они посмотрели друг на друга. Бен уловил в этом взгляде что-то — не вражду, нет. Скорее несовпадение. Два человека, которые говорят на разных языках.

— Слушайте, — сказал Бен. — Я просто хочу доехать. До места. Получить деньги. Вернуться в Варшаву. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Михаил.

— Отлично, — сказал Темптер.

Поезд снова дернулся. В окне град кончился, пошла морось. Лес остался позади, снова потянулись поля. На этот раз — зеленые. Живые. Пшеница, еще не убранная, колыхалась под ветром.

— Скоро станция, — сказал Михаил, глядя в окно. — Я знаю эти места. За полем — поселок. Потом — станция. Называется «Красный Луч». Странное название для места, где нет ни красного, ни луча.

— Ты здесь бывал? — спросил Бен.

— Проездом. Год назад. Возил цемент. На станции грузили. Помню, стоял старый локомотив. Ржавый. На нем кто-то написал краской: «Жди меня».

— Жди меня, — повторил Темптер. — Хорошая надпись.

— Да, — согласился Михаил. — Только не дождались.

Он замолчал. Бен не стал спрашивать, кто не дождался.

В коридоре снова прошел проводник. Медленно, тяжело ступая. За ним тянулся запах сырости и махорки. Он не заглянул в купе. Прошел мимо, как тень.

Бен посмотрел на дверь. Сквозь матовое стекло он увидел чей-то силуэт. Кто-то стоял в коридоре, глядя внутрь. Не Илья — другой. Высокий. В камуфляже.

— Там кто-то есть? — спросил Бен.

Михаил и Темптер обернулись к двери.

Никого.

Пустой коридор. Только качающаяся вешалка с чьим-то плащом.

— Померещилось, — сказал Темптер.

— Наверное, — ответил Бен.

Но он знал, что не померещилось.

Кто-то стоял. Смотрел.

И исчез, когда Бен моргнул.

Он потер глаза. Голова снова заболела. Не остро — ноюще, как зуб перед удалением.

— Водка, — сказал он вслух. — Никогда больше не буду пить с поляками.

— Каждый так говорит, — заметил Михаил.

— И каждый снова пьет, — добавил Темптер.

Они улыбнулись. Бен тоже.

На секунду ему показалось, что все действительно нормально. Три мужика в поезде. Едут. Разговаривают.

Но потом он посмотрел в окно.

В стекле, поверх отражений троих мужчин, он увидел четвертое лицо.

Свое собственное. Но старше. Страшнее. С открытым ртом, из которого текла черная, как масло, жидкость.

Бен моргнул.

Отражение исчезло.

В окне была только пшеница. И низкое, свинцовое небо.

— Ты чего? — спросил Михаил.

— Ничего, — ответил Бен. — Кажется, у меня галлюцинации.

— С похмелья бывает, — сказал Темптер.

— Бывает, — повторил Бен.

Он откинулся на стенку, закрыл глаза и постарался не думать о том, что увидел. Поезд стучал колесами. Где-то в тамбуре кашлянул проводник. Михаил и Темптер о чем-то тихо переговаривались, но слов Бен не разбирал.

Он провалился в тяжелый, черный сон без сновидений.

И не увидел, как Михаил и Темптер переглянулись. Не увидел, как Темптер покачал головой. Не увидел, как Михаил положил тяжелую ладонь на край полки, где спал Бен, и тихо сказал:

— Рано ему. Еще не время.

А Темптер ответил:

— Время всегда одно и то же. Просто люди не хотят его замечать.

Поезд шел вперед. К станции, которой нет на карте. К месту, где кончаются все дороги.

Глава 4

Глава 4. Начальник поезда

Поезд шел тихо.

Дождь кончился. За окном — снова поля, серые, мокрые, с редкими деревьями, похожими на черные молнии, ударившие в землю и застывшие. Небо висело низко, почти касаясь крыш, проносящихся мимо сараев. Ни дыма. Ни огней. Ни собак.

Бен спал.

Он лежал на своей полке, поджав колени к животу — поза, в которой спится в окопах, когда ждешь рассвета. Лицо было бледным, с синими тенями под глазами. Один ботинок снят, второй остался на ноге. Из кармана штанов торчал угол жетона.

Михаил сидел у окна, смотрел на поля. Рядом с ним на столике стоял остывший кипяток. Второй рукой он придерживал на коленях старый рюкзак — выцветший, потертый, с лямкой, зашитой толстой суровой ниткой. В рюкзаке лежал пакет. Конверт. Темптер все еще был наверху, на полке над Михаилом, и читал что-то в телефоне. Экран освещал его лицо снизу — делал его старше, жестче.

Никто не разговаривал.

Тишину нарушил звук. Не стук колес — другой.

Шаги.

Тяжелые, медленные, уверенные. Не как у Ильи — скользящие, почти неслышные. Эти шаги печатали по коридору: каблук — платформа, каблук — платформа. С ритмом, который не совпадал ни с движением поезда, ни с пульсом.

— Кто это? — спросил Темптер, не поднимая головы от телефона.

— Начальник, — ответил Михаил. — Мордван.

— Имя…

— Погоняло. Он старый. Из тех, кто еще при Союзе начинал. Говорят, он этот поезд помнит новым.

— Поезд не может быть новым, — заметил Темптер. — Ему лет сорок. Минимум.

— А Мордвану — под семьдесят. Или больше. Он не говорит.

Шаги приблизились. Остановились прямо за дверью купе.

Бен не проснулся.

Дверь сдвинулась.

В проеме стоял старик.

Ростом под два метра, но сутулый — плечи сведены вперед, как у человека, который всю жизнь таскал тяжести. Синяя форма начальника поезда — китель с погонами, брюки с лампасами. На погонах — следы от знаков различия, которые сняли, но не до конца. Фуражка — новая, темно-синяя, с гербом: два скрещенных ключа над колесом.

Лицо — старое, морщинистое, с глубокими складками от носа к углам рта. Брови — седые, густые, нависают над глазами. А глаза — не старческие. Светлые, почти бесцветные, смотрят тяжело, без моргания. Руки — огромные, с разбитыми суставами, с ногтями, пожелтевшими как старая кость.

Старик молчал целых пять секунд. Потом заговорил.

Голос — низкий, ржавый, как у человека, который перестал откашливаться лет двадцать назад.

— Кто разместился?

— Я, — сказал Михаил. — Михаил.

— Я, — сказал Темптер с верхней полки, убирая телефон в карман. — Темптер.

— Третий, — старик посмотрел на спящего Бена. — Американский наемник. Знаю. Билет у него есть?

— Не видели, — ответил Михаил.

— У него нет билета. Я проверял. Но он едет. — Старик помолчал. — Значит, ему сюда. Все устраивает?

— Да, — ответил Михаил.

— Вода есть. Кипяток приносят. Туалет в конце вагона, но вода перекрыта. Если что — Илья поможет. Не стесняйтесь.

Старик говорил коротко, рублеными фразами, как командир на построении. Бен не просыпался — но его дыхание изменилось. Стало поверхностным. Пальцы левой руки, той, что свисала с полки, дернулись.

— Поезд идет по маршруту, — продолжал старик. — Остановки по расписанию. Выходить — только на станциях. Двери не открывать. Окна не выбивать. За нарушение — высажу. Поняли?

— Поняли, — сказал Темптер.

Старик посмотрел на него. Долго. Тяжело. Темптер не отвел глаз.

— Хорошо, — сказал старик. — Отдыхайте.

Он повернулся — медленно, с достоинством. В дверях задержался. Не оборачиваясь, бросил:

— У нас в поезде все доезжают. Даже те, кто не купил билет.

И ушел.

Шаги удалялись — каблук, платформа, каблук, платформа. Потом открылась и закрылась дверь в тамбур. Потом — тишина.

Бен открыл глаза.

— Кто это был? — спросил он, садясь.

— Начальник поезда, — ответил Михаил. — Мордван.

— Старый пердун, — добавил Темптер без злобы.

— Не говори так, — сказал Михаил. Голос его стал жестче. — Он заслужил уважение.

— Чем? Тем, что ходит в форме, которой пятьдесят лет?

— Не формой. Жизнью.

Михаил замолчал. Посмотрел в окно. Поля закончились, пошли пески — желтые, сыпучие, с редкими кустами колючки. Поезд замедлился — не для остановки, просто дорога стала хуже.

— Я расскажу, — сказал Михаил, не глядя на попутчиков. — Про него. Илью потом спросил. Проводник много знает. Проводник все знает.

Темптер устроился поудобнее. Бен налил себе кипятку из стоявшего на столике стакана. Кипяток остыл — но пить можно.

— Мордвана, — начал Михаил, — зовут на самом деле Никифор Ильич. Фамилии никто не помнит. Он с семидесятых на железной дороге. Начинал кочегаром в паровозном депо. Потом — помощник машиниста. Потом — машинист. Потом — начальник поезда.

— Обычная карьера, — заметил Темптер.

— Обычная, — согласился Михаил. — Но дальше — необычная.

Он отхлебнул воды. Поморщился — остыла.

— В девяносто первом, когда все разваливалось, его поезд попал под обстрел. Где-то на Кавказе. Не важно где. Важно — что. Состав вез детей. Детский санаторий возвращался с моря. Сорок детей. Восемь взрослых.

Бен замер. Стакан застыл на полпути ко рту.

— Бандиты остановили поезд, — продолжал Михаил. — Захотели деньги. Никифор Ильич вышел к ним. Сказал — денег нет, везем детей. Они не поверили. Начали стрелять. Он загородил собой вагон. Две пули — в руку, одна — в бок.

— И что? — спросил Темптер.

— Он выжил. Детей не тронули. Бандиты ушли, потому что услышали шум — другой поезд шел. Никифор Ильич доехал до станции, сдал состав, упал на платформе. Врачи сказали — чудо. Пуля прошла в сантиметре от сердца.

Михаил помолчал.

— Но это не все. В девяносто четвертом он снова попал под обстрел. На этот раз в Чечне. Вез военных. Снайпер целился в машиниста. Никифор Ильич выключил свет в кабине, сам сел за управление. Провел состав через перевал под огнем. Ни одного раненого. За это получил орден. Но не тот, который дают при жизни.

— Какой? — спросил Бен.

— Мужества. Но не при жизни, — повторил Михаил. — Потому что документы сгорели. В архиве во время бомбежки. Нет бумаги — нет награды. Он не жаловался. Сказал: «Я не ради бумаги. Я ради дела».

Темптер молчал. Бен молчал.

— А потом, — Михаил понизил голос, — в две тысячи четырнадцатом, он повел поезд через Донбасс. Первый раз, когда все только начиналось. В вагонах были люди. Старики. Женщины. Дети. Они бежали от войны. Мордван вез их в Россию. Под обстрелами. По разбитым путям. Без связи. Без охраны.

— И доехал? — спросил Бен.

— Доехал. Не все. Один вагон накрыло минометом. Погибло семнадцать человек. Детей в том вагоне не было. Но он до сих пор винит себя. Сказал Илье: «Мог бы иначе. Мог бы быстрее. Мог бы по-другому маршрут проложить».

Михаил замолчал. Посмотрел на Бена. В его глазах была не грусть — тяжесть.

— С тех пор он в этом поезде. Не уходит на пенсию. Не уезжает. Говорит: «Мой маршрут еще не закончен».

— Каждый день возит людей, — сказал Темптер. — И каждый день помнит тех, кого не довез.

— Да, — сказал Михаил.

Бен поставил стакан. Он смотрел на дверь, в которую вышел старик. Смотрел и думал.

Он встречал таких. Старых вояк. Ветеранов, которые не могут уйти. Которые тащат на себе груз, даже когда позвоночник трещит. Мордван был из них. Из тех, кто не геройствует — просто делает работу. Даже когда работа — везти людей через ад.

— Теперь понял, почему он так ходит? — спросил Михаил. — Тяжело. Потому что тело помнит каждую пулю.

— А глаза? — спросил Темптер. — Почему они такие?

— Потому что он видел то, что не должны видеть глаза человека. Детей под обстрелами. Стариков, умирающих на платформах. Своих коллег, которые не доехали.

Поезд снова пошел быстрее. Пески кончились, пошли леса — на этот раз живые, зеленые, с осинами и березами. В лесу, у самой кромки путей, стоял старый семафор. Красный. Огонь не горел — но Бен знал, что он красный.

— Зауважал, — сказал Темптер.

— Что? — не понял Михаил.

— Он сказал: «Попутчики зауважают». Я зауважал. Бен, ты?

Бен кивнул.

— Тяжелый мужик, — сказал он. — Такие не сдаются.

— Такие умирают на посту, — поправил Михаил.

В купе зашел Илья. С подносом. На этот раз — не кипяток. Стаканы с чаем. Настоящим — коричневым, пахучим, с дольками лимона на блюдцах.

— Начальник угощает, — сказал проводник равнодушно. — Сказал — хорошие пассажиры. Редкость.

Он расставил стаканы. Перед Беном, перед Михаилом, перед Темптером. Повернулся и ушел.

Бен взял стакан. Чай обжигал пальцы. Пахло бергамотом и чем-то еще — дымом, старым деревом, дорогой.

— За Мордвана, — сказал он.

— За Никифора Ильича, — поправил Михаил.

— За него, — кивнул Бен.

Они выпили. Даже Темптер — серьезно, без улыбки. Поезд шел через лес. За окном мелькнул указатель: на деревянном щите, прибитом к столбу, кто-то написал краской «СЧАСТЬЕ» и перечеркнул.

— Интересно, — сказал Темптер, — довезет ли он нас.

— Довезет, — ответил Михаил. — Всех довозит.

Бен молчал. Он думал о старике с тяжелыми глазами. О пулях, которые прошли в сантиметре от сердца. О детях, которых он спас. О тех, кого не спас.

Бен Лост не верил в героев. Но сейчас он был готов сделать исключение.

Он посмотрел в окно. Лес закончился. Началось поле. А на поле — танк. Брошенный, старый, с открытым люком. На башне кто-то нарисовал белой краской звезду. Или крест. Бен не разобрал.

Поезд ускорился. Танк остался позади.

— Еще чаю? — спросил Михаил.

— Еще, — сказал Бен.

Илья придет снова. Через час. Или через два. Время в этом поезде текло по-другому. Но Бен пока этого не замечал.

Он просто пил чай и смотрел в окно.

А поезд шел вперед, туда, где рельсы кончаются.

Глава 5

Глава 5. Первый грех (Зависть)

Чай давно остыл.

Бен сидел, привалившись к холодной стене, и смотрел в одну точку на столике. Коричневый пластик был исцарапан до белесого слоя. Какие-то буквы, цифры, сердечко, проткнутое стрелой. Люди оставляют следы. Даже здесь. Даже в поезде, который идет неизвестно куда.

Темптер спустился с верхней полки и теперь сидел напротив, на месте Михаила. Сам Михаил перебрался наверх — ему так было удобнее, сказал он. На самом деле Бен заметил: Михаил не любит, когда кто-то сидит над ним. Слишком много времени за рулем, где обзор должен быть полным.

Поезд шел через редкий березняк. Белые стволы мелькали за окном как частокол, падал редкий свет — не солнце, скорее просветы между тучами. На одной из берез висела тряпка. Желтая, привязанная к ветке узлом. Бен подумал: ориентир. Для кого-то, кто заблудился.

Но кто сейчас ходит по этим лесам?

— Скучно, — сказал Темптер, нарушая тишину. — Едем уже который час, а вы оба молчите.

— Не скучно, — возразил Михаил сверху. — Спокойно.

— Спокойствие — это смерть, — усмехнулся Темптер. — Я имею в виду, для разговора. Есть же темы. Мы почти не знаем друг друга.

— А надо? — спросил Бен.

— Надо, — серьезно ответил Темптер. — В дороге попутчики — это всё. Если сойдемся характерами — дорога короче. Если нет — будем смотреть в окно и считать столбы.

— Ты предлагаешь рассказывать истории? — Михаил свесил голову с полки. — Как в пионерском лагере?

— А почему нет? Время есть. Желание, надеюсь, тоже.

Темптер посмотрел на Бена. Бен пожал плечами.

— Рассказывай первый, — сказал он.

— С радостью. — Темптер потер ладони. — Но не я. Пусть Михаил. У него вид человека, который много видел.

Михаил помолчал. Потом вздохнул — глубоко, всем телом.

— Ладно, — сказал он. — Расскажу. Только не про себя. Про одного знакомого. Вернее, про двух.

— Слушаем, — сказал Темптер, устраиваясь поудобнее.

За окном березняк кончился. Пошли дома — редкие, разбросанные, с провалившимися крышами. Коттеджный поселок, который не достроили. Или бросили. Или уничтожили.

— Девяностые годы, — начал Михаил. — Екатеринбург. Время, когда рубль падал, а люди взлетали или падали вместе с ним. Были два брата. Не родные — названые. Дружили с армии. Один — Саша, второй — Коля. Саша — хваткий, пробивной, с железной хваткой. Коля — мягкий, толковый, но без напора.

— Типичный дуэт, — заметил Темптер.

— Типичный, — согласился Михаил. — Они открыли бизнес вместе. Прием лома цветных металлов. В девяностые это было золотое дно. Сдали — получил. Саша искал клиентов, пробивал лицензии, договаривался с ментами. Коля работал на точке — принимал, сортировал, взвешивал.

— И все шло хорошо? — спросил Бен.

— Шло. До поры. Потом появилась лицензия. Одна на двоих. Дешевле, чем две. Оформлять нужно было на кого-то одного. Саша сказал: «Я оформлю, ты не переживай, мы же братья». Коля согласился. Глупо, но согласился.

Михаил замолчал. За окном проплыл столб с натянутыми проводами. Провода висели низко — кто-то срезал изоляцию, собрал цветмет.

— Через месяц Саша пришел с бумагой, — продолжил Михаил. — «Лицензия моя. Точка моя. Ты, Коля, можешь работать у меня за процент». Какой процент — Саша не сказал. Коля спросил. Саша ответил: «Сколько заработаем — столько и получишь».

— Хороший брат, — усмехнулся Темптер.

— Коля терпел. Полгода. Работал по шестнадцать часов. Возился с цветметом, который вонял горелой проводкой и мазутом. А Саша ездил на новом «Мерседесе». Купил квартиру в центре. Нашел женщину. Женился.

— А Коля?

— Коля жил в той же общаге, где они начинали. Ел гречку с тушенкой. И считал. Считал, сколько он принес денег в общее дело. Считал, сколько бы имел, если бы лицензия была на него. Считал и ненавидел.

Бен услышал в голосе Михаила что-то личное. Не актерство. Опыт.

— Что было дальше? — спросил он.

— Саша позвал Колю на день рождения. В ресторан. Хотел, видимо, показать — смотри, как я живу. Ты тоже так можешь, если будешь работать. Коля пришел. Выпил. Молчал весь вечер. А когда Саша пошел к выходу, встал, достал нож и ударил. Один раз. В шею.

— Прямо в ресторане? — спросил Темптер.

— В туалете. Саша мыл руки. Коля зашел сзади. Никто не видел.

— И что с Колей? — спросил Бен.

— Сел. Дали четырнадцать лет. Вышел через десять. Старенький, больной. Ни семьи, ни работы. Через год умер. В той же общаге.

Михаил закончил. Поерзал на верхней полке, устраивая спину.

— Грустная история, — сказал Темптер. — Типичная для девяностых. Только морали не вижу.

— А мораль простая, — ответил Михаил. — Зависть — это когда ты смотришь на чужое и забываешь о своем. Коля мог уйти. Начать свое дело. Найти другого партнера. Но он смотрел на Сашин «Мерседес» и видел только то, чего не имел. А свое — труд, терпение, руки — перестал ценить.

— И убил, — сказал Бен.

— И убил, — повторил Михаил.

В купе повисла тишина. За окном проплыл указатель с названием, которое никто не прочитал. Поезд замедлился — приближалась станция. На платформе, еще издалека, Бен увидел людей. Двое мужчин. Один — в дорогом кожаном пальто, лысеющий, с тяжелым животом. Второй — маленький, щуплый, в старом пуховике, сгорбленный, с руками, опущенными вдоль тела.

Они не разговаривали. Стояли в трех метрах друг от друга. Ждали.

Поезд остановился. Двери открылись с шипением. Кто-то прошел по коридору — тяжелые шаги, стук колесиков по полу. Потом дверь их купе сдвинулась, и в проеме мелькнул чужой силуэт. Высокий мужчина в камуфляже без знаков отличия. Он прошел мимо, не глядя внутрь.

А на платформе Бен увидел другое.

Двое мужчин — тот, в дорогом пальто, и тот, в пуховике — стояли теперь вплотную. Щуплый протягивал руку. Лысый отшатнулся. Щуплый наклонился к его уху, что-то сказал, потом резко развернулся и зашагал прочь. Лысый остался стоять. По лицу его текло — Бен не понял, дождь или слезы.

Поезд дернулся. Платформа поплыла назад. Мужчина в кожаном пальто исчез из виду.

— Ты видел? — спросил Бен у Темптера.

— Кого?

— Их. Они похожи на…

— На кого?

Бен не договорил. Он понял, что не может объяснить. Мужчина в дорогом пальто напоминал кого-то из истории Михаила. Сашу. А щуплый — Колю. Но это было невозможно. Просто совпадение. Типажи девяностых до сих пор ходят по станциям.

— Ни на кого, — сказал Бен. — Просто показалось.

Михаил сверху молчал. Но Бен краем глаза заметил, как Михаил и Темптер переглянулись. Быстро. Один короткий взгляд. Бен решил, что ему показалось.