Поезд уходит без свистка

Поезд уходит без свистка

Глава 1

Глава 1. Вагон имени Ленин

Бен Лост открыл глаза и подумал, что оглох. Потому что тишина была неестественной. Не той полевой тишиной, когда ветер гоняет пыль по воронкам. А той — вакуумной, когда не работает ни один звук, кроме крови в висках. Он лежал на боку. Щека прилипла к чему-то холодному и ворсистому. Затекли руки. Левая нога занемела, и каждый удар сердца отдавался в пятке тупой, как кувалда, болью.

Зеленое одеяло. Выцветшее, драное, с пятнами неизвестного происхождения. Потолок — низкий, фибровый, с сеткой трещин. Столик из коричневого пластика. Подстаканник — старый, советский, с мельхиором, который давно потемнел.

Купе. Он был в купе. Поезд не двигался. Не качался. Колеса не стучали. Но воздух дрожал — мелкой, неуловимой дрожью, будто где-то глубоко под полом что-то гудело, жило своей жизнью. Голова кружилась. Он провел ладонью по лицу. Пыль. Грязь. Засохшая корка у уголка губ — то ли кровь, то ли слюна. Пальцы пахли железом и потом. Тот запах, который не выветривается из кожи даже после трехдневного душа.

Купе было старым. Не просто старым — забытым. Зеркало на двери замутнело, как глаз катарактом. Занавески — синий ситец — висели косо, подвязанные узлами, похожими на петли. На стене, над верхней полкой, кто-то выцарапал ножом: «СЛАВА» — и дальше слово обломилось. Его вещей не было. Ни рюкзака. Ни бронника. Ни автомата. Только то, в чем он пришел: тактические штаны цвета «мультикам», застиранные, на коленях протертые до ниток. Футболка — черная, хлопковая, когда-то дорогая, сейчас в мелких дырочках от искр. На левом предплечье — пустая кобура «Серпа». На правом — часы G-Shock. Экран треснут, но время идет. Время шло. 14:23.

Какое сегодня число? Он не помнил. Он помнил только одно. Вспышка. Не взрыв — другая вспышка. Ментальная: контракт. Специальная военная операция. Деньги. Много денег. Восемь тысяч долларов в месяц чистыми, плюс бонус за каждого «двухсотого». Он подписал бумаги в варшавском офисе, где пахло кофе и дешевым пластиком. Ему пожали руку. Сказали: «Бен, ты профессионал». А потом — темнота.

Бен встал. Ноги держались плохо. Сделал два шага к окну. Занавески раздвинул. За окном была Россия. Или Украина. Или то, что от них осталось. Поле. Бесконечное, серое, сожженное. Не чернозем — пепел. Среди пепла торчали скелеты подсолнухов, черные, скрюченные, похожие на высохшие пальцы. Где-то вдалеке дымился лес. Не горел — именно дымился, медленно, как трясина. И никаких признаков жизни. Ни людей. Ни машин. Ни птиц.

Бен попытался вспомнить, как он оказался в вагоне. Пустота. Как будто кто-то взял ластик и стер три часа, четыре, день. Последнее, что осталось в памяти: жара. Сухая, ненастоящая жара. Он сидел в какой-то яме. Рядом кто-то плакал. Или молился.

— Тук-тук, — сказали из коридора.

Бен резко обернулся — профессиональная привычка, так же как спать с открытыми глазами и не моргать при хлопке. В дверях стоял мужчина. Лет сорока. Высокий. Русый, с залысинами. Обычное лицо — такое бывает у учителей физкультуры или у бывших военных, которые ушли в такси. Серые глаза. Простая черная ветровка на молнии, видавшая разное. Джинсы. Кроссовки «Адидас» с галочкой — китайская подделка, такие продают на рынках за двадцать долларов. Ничего необычного.

— Свободно? — спросил мужчина, кивая на полку.

Бен не ответил. Он изучал руки мужчины. Чистые. Ногти коротко стрижены. На указательном пальце — старый шрам, похожий на след от ножа.

— Свободно, — сказал Бен, потому что не нашел причин отказать.

Мужчина зашел. Сел рядом с окном. Поднял подстаканник, покрутил в руках, поставил обратно. Жесты спокойные, неторопливые. Обычный человек в обычном поезде.

— Михаил, — представился он.

— Бен.

— Американец?

— Да.

— Далеко едешь? — спросил он.

Бен хотел ответить. И не смог. Потому что не знал. Он сел в поезд, но куда, зачем — не помнил. Билета в кармане не было. Только жетон наемника с номером 417 и горсть патронов 7.62.

— Не знаю, — признался Бен.

Михаил посмотрел на него. Спокойно. Не осуждающе, не удивленно.

— Бывает, — сказал он. — В дороге часто забываешь, зачем ехал. Особенно в таких поездах.

Поезд дернулся. Внезапно, грубо, без предупреждения. Колеса лязгнули — металл о металл, старый, ржавый, болезненный звук. Бен схватился за край полки. Михаил даже не шелохнулся. Вагон покачнулся и поплыл. В окне побежал пепел. Медленно, скупо, как кадры старой кинохроники.

— Второй попутчик к вам подсаживается, — сказал из коридора проводник.

Бен не слышал, как он подошел. Проводник стоял в проходе — мужчина лет пятидесяти, в синей форме, измятой и застиранной до белесости. Фуражка сидела криво. Лицо — бледное, с мешками под глазами. Обычное лицо уставшего железнодорожника.

— Не против? — спросил проводник. Голос глухой, равнодушный.

— Без разницы, — ответил Бен.

Проводник кивнул и ушел. Бен не заметил, как — шаги были слишком тихими для тяжелых форменных ботинок. Через минуту в купе зашел второй. Коротко стриженный. Бритый, с аккуратной эспаньолкой. На вид — чуть за тридцать. Одет в темно-синее пальто, недорогое, но с иголочки. На ногах — коричневые туфли, начищенные до того состояния, когда на них больно смотреть. От мужчины пахло дорогим табаком и чем-то сладковатым — может, парфюмом, может, кожей.

— Привет, — сказал он, кивая обоим сразу. — Не занято?

— Садись, — сказал Михаил.

Второй сел рядом с Беном. На той же полке. Ближе, чем хотелось бы. Бен подвинулся.

— Темптер, — представился мужчина, протягивая руку.

Бен пожал. Ладонь оказалась сухой, теплой, с цепкими пальцами.

— Бен.

— Американский акцент, — улыбнулся Темптер. — В этих краях редкость сейчас. По работе?

— Можно и так, — сказал Бен.

— Наемник? — прямо спросил Темптер.

Бен не ответил. Он смотрел в окно, где вместо пепла пошли поля. Рожь. Настоящая, живая, золотая, под низким солнцем. Но что-то в этой ржи было неправильным. Слишком ровные ряды. Слишком тихо. Ни ветра, ни птиц.

— Я тоже по работе, — сказал Темптер, доставая пачку сигарет. «Мальборо», красный. — Но моя работа другая. Консультации.

— В чем? — спросил Бен без интереса.

— В выборе.

Михаил, который все это время молчал и смотрел в окно с противоположной стороны, повернул голову.

— В выборе чего? — спросил он.

И тут Бен заметил. Михаил и Темптер посмотрели друг на друга. Не как враги. Не как знакомые. Как люди, которые видят друг друга впервые и еще не решили, что делать с этим фактом.

Темптер пожал плечами:

— В выборе пути. Работы. Жизни. Смерти. — Он улыбнулся. Уголки губ поднялись ровно на миллиметр. — Бывают же сложные решения, правда?

Поезд качнуло сильнее. В окне вместо ржи показался лес. Обычный, русский лес — березы, осины, редкие сосны. Но все деревья были мертвыми. Серыми. И на каждом — ни одного листа.

— Странный лес, — сказал Бен вслух.

— Бывает, — ответил Михаил.

— Не бывает, — усмехнулся Темптер.

Они снова замолчали. Каждый смотрел в окно. У каждого в глазах было что-то, что Бен не мог прочитать — слишком устал, слишком плохо соображал, слишком сильно болела голова. Поезд шел вперед. Колеса стучали монотонно, как метроном.

Бен Лост сидел между двумя незнакомцами, сжимал в кармане наемничий жетон и чувствовал, что что-то не так. Что-то с ним, с этим поездом, с этими людьми. Но что именно — не понимал. Он вздохнул, откинулся на стенку и закрыл глаза. Когда он откроет их снова, полей за окном не будет. Будет только тьма. Но это будет потом. А пока — стук колес, запах табака и две чужие спины по бокам.

Глава 2

Глава 2. Дорога без начала

Поезд шел ровно. Не так, как ходят нормальные поезда — с ускорением, торможением, с неприятным всхлипом на стыках. Он шел так, будто ехал всегда. С одинаковым, чуть слышным гудением, от которого начинало ныть в зубах.

Бен сидел на нижней полке у окна. Слева от него, на соседней нижней, устроился Михаил. Темптер забрался наверх, на полку над Михаилом, и свесил ноги в дорогих туфлях. Над Беном пустовало место — ни вещей, ни одеяла, только матрас в серых пятнах.

Окно было одно. На всех троих. За ним тянулась земля. Серая, плоская, без единого дерева. Иногда попадались воронки, заполненные мутной водой, иногда — ржавые остовы техники, похожие на скелеты доисторических животных. Бен смотрел в это окно уже полчаса. Или час. Он потерял счет времени.

— Давно ты в дороге? — спросил Михаил.

Голос спокойный, без нажима. Михаил сидел расслабленно, положив руки на колени.

— Не помню, — сказал Бен. — Я вообще много чего не помню.

— Это лечится, — вставил Темптер сверху. — Водкой, например. Или разговором по душам. Второе полезнее, но первое быстрее.

Бен не ответил. Он смотрел в окно. Пейзаж за стеклом был серым и плоским, как лист жести. Поле, снова поле, потом редкие деревья, похожие на согнутых старух, потом опять поле. Ни городов. Ни ферм. Никаких признаков, что здесь живут люди. Только в одном месте, когда поезд чуть сбавил ход, Бен увидел грузовик. УАЗ, старый, с открытым кузовом. Стоял на обочине, вверх колесами. Двери вырваны. Вокруг — черное пятно, разошедшееся по песку как масло. И больше ничего. Бен посмотрел на Михаила. Тот тоже смотрел на грузовик.

— Твой? — спросил Бен.

Михаил кивнул.

— Был мой.

— Что случилось?

— Мина. Или ФПВ-дрон. Я не видел. Сидел в кабине, перекуривал. Потом бахнуло. Очнулся в кювете. А машины уже нет. Только колесо осталось. Переднее, правое.

Он говорил без эмоций. Как о поломке стиральной машины.

— Повезло, — сказал Бен.

— Не то слово, — согласился Михаил. — Только вот везти не на чем. А груз обещал доставить.

— Какой груз?

— Не знаю. Пакет. В конверте. Наняли курьером. Денег дали вперед. Сказали: довези до места. Я согласился. Дороги я знаю, времени свободного много. А теперь вот — без тачки.

— И ты решил ехать поездом?

— А что делать? — Михаил пожал плечами. — Обещал — надо везти.

Поезд дернулся. В динамике над дверью раздался скрежет, потом голос — усталый, прокуренный, без интонаций:

— Следующая станция — Белые Пески. Стоянка пять минут.

Бен поднял голову. Впервые за все время он услышал, чтобы поезд объявлял остановки. Он ждал, что голос добавит еще что-то — про осторожность, про время прибытия, но в динамике зашипело и погасло.

— Белые Пески, — повторил Темптер. Он все еще сидел на верхней полке, покачивая ногами. — Хорошее название. Бывал там?

— Не помню, — отрезал Бен.

— Ты много чего не помнишь, — заметил Михаил. Не зло. Констатируя.

Бен замолчал. Он уставился в столик. Коричневый пластик был исцарапан. Кто-то выцарапал ножом сердечко, проткнутое стрелой, и подписал: «Люда + Коля 2007». Рядом — матерное слово из трех букв, перечеркнутое. Еще ниже — чей-то телефон, начинающийся на +7.

Бен провел пальцем по царапинам. Острые края. Настоящие. Он вдруг вспомнил. Не то чтобы воспоминание — так, картинка. Он сидит в таком же купе. Год не помнит. Поезд Москва — Симферополь. Ему двадцать три. Он возвращается из командировки. Нет, не командировка. Из первого контракта. Ирак? Нет, раньше. Картинка дрогнула и рассыпалась.

— Ты военный? — спросил Михаил.

— Был, — ответил Бен. — Потом наемник.

— Давно?

— Восемь лет. Или девять. Сбился со счета.

Темптер сверху хмыкнул.

— Достойная профессия для человека без счета.

— А ты кем работаешь? — спросил Бен, поднимая голову.

— Я же сказал. Консультант.

— В какой сфере?

— В этике. — Темптер улыбнулся. — Шучу. В бизнесе. Помогаю людям принимать решения. Сложные решения. Те, после которых не спится.

— И часто к тебе приходят?

— Достаточно. Люди любят перекладывать ответственность. Особенно когда цена ошибки высокая.

Михаил слушал молча. Он смотрел в окно, на проплывающие мимо поля.

— А ты, — спросил Бен у Михаила, — давно водителем?

— Лет пятнадцать. Всю Россию изъездил. До Киева доезжал, до Минска, до Харькова. Грузы возил. Стройматериалы в основном. Иногда — продукты.

— И сейчас бы возил, если бы не дрон?

— Если бы не дрон, — эхом повторил Михаил. — Да. Только сейчас везде дроны. И мины. И снайперы. Не та дорога стала.

Он помолчал. Потом добавил:

— Я этот пакет везу. Довезу — и все. Дальше хоть в пекари пойду. Или в дворники.

Бен не поверил. Не в слова — в интонацию. Слишком спокойно. Слишком ровно. Как у человека, который знает больше, чем говорит. Поезд замедлился. За окном проплыла платформа. Бетонная, облупившаяся, с редкими столбами освещения, которые не горели. На платформе стоял один человек — женщина в темном пальто, с большим узлом в руках. Лица не разобрать. Она не шевелилась. Стояла как памятник.

— Белые Пески, — повторил динамик.

Поезд остановился. Вагон качнулся, лязгнул сцепкой. И в ту же секунду Бен услышал шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Кто-то шел от начала вагона к концу, не спеша, пристукивая подошвами. Дверь купе сдвинулась. На пороге стоял мужчина в синей форме проводника. Бледный, с мешками под глазами, с фуражкой набекрень. В руках он держал жестяной поднос с тремя стаканами в подстаканниках.

— Кипяток, — сказал он равнодушно.

Поставил поднос на стол. Один стакан перед Михаилом, второй перед Беном, третий — на верхнюю полку, рядом с Темптером. Повернулся и вышел. Бен посмотрел на стакан. Чай? Нет. Просто кипяток. Прозрачный, с паром, поднимающимся над поверхностью. На дне — ни заварки, ни сахара. Вода. Он взял подстаканник. Металл был горячим, но Бен не обжегся. Слишком мозолистые пальцы.

— А где проводник? — спросил он. — Как его зовут?

— Илья, — ответил Михаил. — Он представлялся.

— Когда?

— Когда ты спал.

Бен не помнил, чтобы он спал. Но Михаил сказал это так спокойно, что спорить не хотелось. Темптер дул на свой кипяток. Аккуратно, по-кошачьи, сложив губы трубочкой.

— Хороший проводник, — заметил он. — Внимательный. Кипяток вовремя принес.

— Обычный, — сказал Михаил.

— Не бывает обычных проводников, — возразил Темптер. — Бывают плохие или хорошие. Этот — хороший. Даже слишком.

Он поставил стакан на столик, свесился с полки и посмотрел на Бена.

— Ты так и не рассказал, куда едешь.

— Я не знаю.

— Ты знаешь. Просто не хочешь говорить.

Бен стиснул зубы. Этот Темптер раздражал. Не тем, что лез в душу — многие лезут. А тем, что угадывал.

— Украина, — сказал Бен. — На СВО. Деньги.

— Много?

— Восемь тысяч долларов в месяц.

— Это много, — согласился Темптер. — Особенно если учесть, что платят вперед.

— Мне не заплатили.

— Почему?

— Потому что я еще не начал.

— Или потому, что не закончил?

Бен посмотрел на него в упор. Темптер не отвел взгляд. Глаза — обычные, карие, с мелкими морщинками в уголках. Ничего демонического. Ничего святого. Просто мужчина, который едет в неизвестном ему направлении. Михаил поднял свой стакан. Отхлебнул кипяток так, будто это был чай. Без гримасы, без удивления.

— Восемь тысяч, — повторил он задумчиво. — Недешево. Кто платит?

— Контора. Варшава. Наемников набирали. Требовались опытные. С боевым.

— И ты поехал.

— Поехал.

— Зачем?

Бен хотел ответить: «деньги». Просто, как отрезать. Но слово застряло в горле. Потому что деньги — это была только половина. Вторая половина была другой. Темной. Липкой. Той, о которой он не говорил даже сам себе.

— Привык, — сказал он наконец. — К войне привык. К гражданке — нет.

— А семья? — спросил Михаил. — Жена, дети?

— Нет.

— Родители?

— Отец умер. Мать в доме престарелых умерла во Флориде. Я ей деньги посылал. Иногда.

Михаил кивнул. Темптер молчал, крутил в пальцах незажженную сигарету. За окном платформа с женщиной осталась позади. Поезд набирал скорость. В стекле отражались трое мужчин. Бен поймал себя на мысли, что смотрит не на пейзаж, а на отражения. На свои глаза — красные, воспаленные. На лицо Михаила — усталое, но какое-то… цельное. На лицо Темптера — слишком спокойное.

— А ты, — спросил Бен у Темптера, — куда едешь?

— По делам.

— Каким?

— Есть один клиент. Должен с ним встретиться. Обсудить условия.

— В зоне боевых действий?

— Везде сейчас зона боевых действий, — усмехнулся Темптер. — Просто не все об этом знают.

Он сунул сигарету обратно в пачку. Посмотрел на табличку «НЕ КУРИТЬ», прикрученную над дверью. Убрал пачку в карман пальто.

— Твой груз, — Бен повернулся к Михаилу, — что в пакете?

— Не знаю. И не хочу знать. Наняли — везу. Конверт запечатан. На конверте адрес. Довезу — отдам. Получу остальное.

— И кто нанял?

— Мужик. На стоянке подошел. Сказал — ты Михаил? Я говорю — да. Он говорит — есть работа. Срочная. Оплата хорошая. Я согласился.

— Не боишься?

— Чего?

— Что в конверте? Наркотики? Оружие? Деньги?

Михаил посмотрел на Бена. В глазах — ни страха, ни любопытства. Только усталость.

— Если в конверте наркотики, я их не нюхаю. Если оружие — я не стреляю. Если деньги — они не мои. Я просто везу. Понял? От точки А до точки Б. Остальное не мое дело.

Бен хотел сказать что-то еще. Про ответственность. Про риск. Но осекся. Потому что понял: он делает то же самое. Его наняли убивать. От точки А до точки Б. Остальное не его дело. В купе повисла тишина. Поезд снова дернулся. За окном потемнело. Не от времени суток — просто тучи набежали. Низкие, черные, с багровым отливом.

— Буря будет, — сказал Темптер. — Я люблю бури. Очищают воздух.

— От чего? — спросил Бен.

— От молчания.

Бен отвернулся к окну. В стекле, поверх отражений, поползли первые капли дождя. Крупные, редкие, похожие на слезы. Они оставляли грязные разводы на пыльном стекле. Он снова попытался вспомнить. Вспышка. Жара. Яма. Плач. И больше ничего. Лост, наемник с восьмилетним стажем, забыл. Он вообще плохо соображал. Его пальцы, лежащие на столе, вдруг задрожали. Мелко, противно, как у старика. Бен спрятал руки под стол. Михаил заметил. Ничего не сказал. Только подвинул свой стакан с кипятком ближе к Бену.

— Пей, — сказал он. — Поможет.

Темптер усмехнулся. Достал наконец сигарету, но не закурил. Покрутил в пальцах, понюхал фильтр, убрал за ухо.

— Восемь тысяч в месяц, — повторил он, глядя в потолок. — Интересно, кто оценил твою душу в такую сумму.

— Я сам, — сказал Бен.

— Нет, — покачал головой Темптер. — Твою жизнь оценил кто-то другой. А ты просто подписался.

Поезд вошел в лес. Мертвый лес. Серые стволы, черные ветки, похожие на спутанные волосы. Дождь усилился. Стекло залило водой, и отражения троих мужчин поплыли, смешались, превратились в одно расплывчатое пятно. Бен взял стакан. Отхлебнул кипяток. Вода обожгла губы, язык, горло. Боль была настоящей. Живой. Значит, он еще жив. Он поставил стакан, откинулся на стенку и закрыл глаза. Стук колес звучал как пульс. Медленный. Нечеловеческий. За дверью купе снова кто-то прошел. Бен не открыл глаза. Он знал, что это Илья. Проводник с лицом выцветшей фотографии.

Глава 3

Глава 3. Водочное забытье

Поезд шел сквозь дождь. Стекла затянуло мутной пеленой. Пейзаж за ними превратился в акварельное пятно — серое, зеленое, с редкими вспышками белого, когда молния резала небо над лесом. В купе пахло кипятком, старой обивкой и сигаретами Темптера, которые он так и не закурил. Бен сидел, прислонившись спиной к холодной стене вагона, и чувствовал, как головная боль отступает. Не проходит — отступает. Сдает позиции медленно, нехотя, как старый окопник, который бросает пулемет только когда кончились патроны.

Михаил молчал. Темптер тоже. Тишина была неловкой. Не враждебной — той, какая бывает между незнакомцами, которые оказались в одном купе и еще не решили, стоит ли нарушать молчание. Лост решил первым.

— Выпить бы, — сказал он.

Михаил поднял бровь.

— Здесь не продают, — ответил он. — По крайней мере, в этом вагоне.

— Я и не надеялся.

— Похмелье? — спросил Темптер с верхней полки.

— Похмелье. Забытье. Я помню, как пил. Потом — провал. А теперь — вы.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Воспоминание пришло само. Не картинка — набор ощущений. Тесная комната. Запах дешевого табака и жареной картошки. Гул голосов — польских, украинских, один немецкий. Кто-то орет тост на ломаном английском. Стакан картонный, размокший от водки, мнется в пальцах.

— Накануне, — сказал Бен медленно, — я был с ребятами. Наемники. Поляки, украинцы. Мы пили водку. Много водки.

— Где? — спросил Михаил.

— В… — Бен запнулся. — Я не помню город. Какой-то город. Западная Украина. Львов? Или Тернополь. Не важно. Мы сидели в подвале. Бар. Стены из камня. Сыро. Воняло плесенью и перегаром.

— И ты напился, — констатировал Темптер.

— Я напился, — согласился Бен. — Я пил с ними часа три. Потом еще два. Потом мы вышли на улицу. Был вечер. Теплый. Очень теплый. И… — он потер лоб, — и я сел в такси. Нет, не в такси. Меня кто-то довез до вокзала.

— Кто? — спросил Михаил.

— Не помню. Темнота. Я зашел в поезд. Нашел свое купе. Лег. И проснулся здесь.

Он закончил и сам не поверил своим словам. Слишком гладко. Слишком логично. Как будто кто-то подсказал эту цепочку воспоминаний, разложил их по полочкам, а Бен просто озвучил.

Михаил кивнул.

— Бывает, — сказал он. — С водкой всегда так. Пьешь — помнишь. Потом — провал. А потом оказываешься в поезде, который идет черт знает куда.

— Ты сам так попадал? — спросил Бен.

— Со мной было другое. Я однажды в Ростове напился. Очнулся в Таганроге. В чужой машине. Ключи в замке зажигания, а я на заднем сиденье. Без штанов.

Темптер сверху фыркнул.

— Это история. А штаны где были?

— В багажнике, — серьезно ответил Михаил. — Свернутые. И надпись на лбу маркером: «Звоните такому-то». Я позвонил. Хозяин машины приехал, посмеялся, отвез меня обратно. Сказал: «Не пей с рыбаками, брат».

Бен почти улыбнулся. Почти.

— Ты, — он поднял голову к Темптеру, — тоже так попадал в поезда?

Темптер покачал головой.

— Я в поезда не попадаю. Я в них сажусь осознанно. Билет покупаю. Место выбираю. Я человек порядка, Бен. Хаоса не люблю.

— А консультант, который любит порядок. Звучит как оксюморон.

— Оксюморон, — повторил Темптер, будто пробуя слово на вкус. — Хорошее слово. Ты начитанный наемник.

— Я закончил колледж. До армии.

— И что изучал?

— Историю.

Темптер присвистнул.

— История — опасная штука. Особенно если знать, как она повторяется.

— Я не знал. Я просто хотел диплом.

— А потом пошел воевать, — вставил Михаил. Не вопрос — утверждение.

— Потом пошел воевать, — подтвердил Бен.

Поезд качнуло сильнее. В окне дождь сменился градом. Мелкие белые крупинки барабанили по стеклу, таяли, оставляли мокрые дорожки.

— Расскажи о себе, — попросил Бен у Михаила. — Ты сказал — дальнобойщик. А до этого?

— До этого? — Михаил задумался. — До этого я служил. В армии. Срочную. В железнодорожных войсках.

— Шутишь?

— Нет. Я рельсы клал. В девяностом. Еще при Союзе. Потом работал на стройке. Потом — водителем. Женился. Развелся. Опять женился. Опять развелся. Детей нет. Родители умерли. С братом не общаемся.