Мемуары неудачливого колдуна. Том 1. Искатель и Костяная искра

Я почти смог, — твердил я себе. — Почти.

Но внутри, глубоко, я знал: Могут прав. Я не умею останавливаться. Не умею просить — только брать. И платить. Платить жаром, памятью, годами жизни — не задумываясь, лишь бы получить желаемое. А потом удивляться, почему внутри пустота.

Каждое утро я вставал затемно, рубил дрова, носил воду. Руки болели, спина ныла, но я не жаловался. Физическая боль заглушала ту, другую, что копилась в груди — липкую, холодную, как ком мокрой глины. Я бил топором по чуркам и представлял, что выбиваю из себя страх. Не помогало.

Ты слаб, — шептал внутренний голос. — Слаб и глуп. Учитель стыдится тебя.

Я смотрел на свои ладони — мозоли, трещины, чёрные ногти. Пахло от них дымом и смолой. Руки работника, а не колдуна.

— Заткнись, — сказал я вслух.

Из-за перегородки донёсся кашель Могута. Старик кашлял всё чаще в последнее время. Я замечал это, но не спрашивал — он бы всё равно не ответил. Могут не жаловался. Могут вообще мало говорил о себе. Три зимы я жил под его крышей и не знал о нём почти ничего. Только то, что он древний — древнее, чем кажется, — и что он носил фигурку до меня.

Вечерами мы ужинали молча. Могут не смотрел на меня, только перебирал чётки и шептал что-то — может, заговор, может, проклятие. Я жевал жёсткий хлеб, пил горький отвар и смотрел на фигурку, стоявшую на полке. Она не шевелилась. Но я знал — она смотрит.

— Что ты? — спросил я однажды.

Фигурка молчала. Могут поднял голову, но ничего не сказал — только перевёл взгляд с меня на неё и обратно.

— Ты слышишь меня? — снова спросил я, не зная, к кому обращаюсь — к фигурке или к учителю.

Мне показалось — или янтарные глаза блеснули.

Ночью мне снился чертог.

Я стоял перед железной дверью, и тьма вокруг была живой. В моей руке сама собой оказалась фигурка — горячая, пульсирующая. Она тянула меня к двери, как магнит.

— Войди, — шептал голос. — Войди, и ты узнаешь.

Я не хотел. Но ноги шли сами. Рука с фигуркой потянулась к кольцу

— Кто ты? — спрашивал я.

— Твой страх. Твоя надежда. Твоя смерть.

Я просыпался в холодном поту. Рубаха прилипала к спине, сердце колотилось где-то в горле. Фигурка на полке стояла на том же месте. Но её пасть была приоткрыта — шире, чем вчера. Или мне казалось.

Ты зовёшь меня, — думал я. — Ты хочешь, чтобы я спустился.

Зачем?

На четвёртую ночь я лежал на лавке, глядел в потолок. Не спалось. Фигурка на полке не шевелилась, но я чувствовал её взгляд — тяжёлый, липкий, как паутина на лице. Она что-то замышляла. Что-то, о чём я пока не догадывался.

Вдруг она нагрелась.

Не так, как раньше — когда я трогал её, когда носил в кармане. Просто так, сама собой. Тепло разлилось по комнате, заставило воздух дрожать. Я сел, уставился на неё. Янтарные глаза горели — впервые я видел их такими яркими.

Из угла, с полки, донёсся шёпот. Тихий, как скрежет кости по камню:

— Пора. Сегодня. Иначе никогда не узнаешь.

Я не знал, слышал ли это наяву или во сне. Но ноги уже несли меня к двери в подпол. Тяжёлый засов поддался не сразу — пришлось смазать петли маслом, украденным из кладовки. Руки дрожали, но не от страха — от предвкушения.

Подпол пах сыростью и древностью. Ступени уходили вниз, в темноту, которая, казалось, дышала. Она выдыхала холодный, влажный воздух мне в лицо, и в этом воздухе я чувствовал запах — не гнили, а чего-то более древнего. Так пахнет земля, которую не тревожили столетиями.

— Ты идёшь, — сказал я себе. — Не оглядывайся.

Спуск в чертог

Я зажёг свечу — маленький огонёк едва разгонял тьму. Она была здесь плотной, осязаемой — не просто отсутствием света, а чем-то самостоятельным, живым. Она липла к лицу, забиралась в ноздри, в рот, и на вкус была как старая медь.

Первая ступень. Дерево скрипнуло, будто живое. Я почувствовал, как подошва прилипает к чему-то липкому. Наклонился, поднёс свечу — смола. Чёрная, с багровыми прожилками. В свете огонька она блестела влажно, как свежая рана.

Как кровь, — подумал я. — Застывшая кровь.

Я шагнул дальше.

Вторая ступень. Слева, в щели между брёвнами, что-то блеснуло. Глаз. Маленький, жёлтый, с вертикальным зрачком. Я замер. Глаз смотрел на меня не мигая. В нём отражался огонёк свечи — крошечная искра в янтарной глубине.

— Кто здесь? — прошептал я.

Ответа не было. Я поднёс свечу ближе — глаз исчез. Только влажный след на дереве, как будто проползла улитка.

Тебе показалось, — сказал я себе. — Или нет?

Третья ступень. Я наступил на что-то мягкое. Наклонился — мышь. Мёртвая. Из ранки на брюхе сочился зеленоватый дымок, пахло серой и гнилью. Дымок поднимался тонкой струйкой и таял в воздухе, оставляя сладковатый привкус на языке. Я отдёрнул ногу. Мышь была ещё тёплой.

Кто это сделал? Могут? Или то, что живёт внизу?

Четвёртая ступень. Пальцы нащупали на стене что-то липкое. Смола. В ней, как в янтаре, застыли маленькие кости. Птичьи лапки, челюсть зверька, обломок человеческого пальца с уцелевшим ногтем. Смола не просто хранила их — она их показывала, как скупой показывает свои сокровища.

— Господи, — прошептал я.

— Поздно молиться, — ответил внутренний голос. — Ты уже в аду.

Пятая ступень. Свеча задрожала, и тени на стенах ожили. Они не просто двигались — тянулись ко мне, шевелились, складывались в лица. Лица были разными — мужские, женские, детские, — но все они смотрели на меня с одинаковым выражением. Не злоба. Не страх. Голод.

— Ты умрёшь здесь, — шептали они. — Никто не найдёт твоего тела.

— Заткнитесь! — крикнул я.

Тени замерли. Но ненадолго. Одна из них — длинная, худая — скользнула по стене и потянулась к моему лицу. Я почувствовал холод — не как от сквозняка, а как от прикосновения мёртвых пальцев.

— Иди дальше, — сказал голос. — Или вернись.

Я пошёл.

Десятая ступень. Я провалился.

Рухнул вниз, ударился спиной о землю, свеча выпала и погасла. Темнота стала полной, осязаемой. Она давила на уши, на глаза, на лёгкие. Я лежал, боясь дышать. Где-то рядом, в темноте, что-то шевелилось — я слышал тихое, влажное чавканье, как будто огромный рот пережёвывал что-то мягкое.

— Лежи, не дыши, — приказал я себе. — Они не должны тебя услышать.

В тишине мне почудилось, что кто-то дышит рядом. Не учитель. Что-то большее. Дыхание было тяжёлым, рваным, как у зверя в предсмертной агонии. Оно поднималось откуда-то снизу, из-под земли, и с каждым выдохом воздух становился теплее.

Я замер.

— Кто здесь? — прошептал я.

— Я, — ответил голос. Из стены. Из пола. Из меня самого. — Я — то, что ты ищешь.

— Покажись.

— Ты не готов.

— Всегда не готов, — усмехнулся я. — Покажи!

Тишина. А потом из темноты выступила фигура.

Высокая, тощая, с неестественно длинными руками. Кожа серая, как у мертвеца. Глаза пустые, без зрачков. В груди зияла дыра, и в ней пульсировал зелёный свет — тусклый, лихорадочный.

Ищущий.

Я отшатнулся.

— Ты не настоящий.

— Настоящий, — ответила фигура. — Я — твой страх. Твоё будущее.

Она шагнула ко мне, и я закрыл глаза.

Это не страх, — сказал я себе. — Это морок. Я не боюсь.

Я открыл глаза. Фигура исчезла. Чавканье стихло. Только холод остался — и запах серы.

— Молодец, — сказал голос. — Иди дальше.

Чертог

Я поднялся, нащупал огниво. Искра — раз, другой, третий. Маленький язычок пламени осветил подземелье.

Стены из грубого камня, на каждой — вырезаны руны. Сотни, тысячи. Они слабо светились, пульсировали в такт моему дыханию, и в этом пульсе было что-то живое. Хищное. Я провёл по ним пальцем — камень был тёплым, как кожа больного в лихорадке.

Они смотрят на тебя, — понял я. — Они знают, кто ты.

Я пошёл вперёд. Чертог был необъяснимой формы, он извивался, раздваивался, сходился, но оставался одним большим подвалом. На поворотах стояли каменные изваяния: люди с головами зверей, медведи с человечьими глазами, птицы с тремя крыльями. У одного изваяния вместо лица была пустота, но из пустоты тянулись тонкие, как паутина, нити света. Они уходили в стены и потолок, пульсировали в такт рунам.

Я протянул руку, чтобы коснуться, но отдёрнул — нити оказались горячими. Живыми. Они дёрнулись в мою сторону, и я отступил.

— Я не враг, — прошептал я.

Изваяние не ответило. Но нити медленно втянулись обратно в пустоту, как будто поверили.

В конце коридора показалась дверь. Железная, с огромным кольцом. На двери — те же руны, и между ними — треугольник с глазом. Глаз был вырезан грубо, но смотрел — я чувствовал. Взгляд тяжёлый, оценивающий. Он решал, достоин ли я войти.

Я толкнул дверь. Не поддалась. Тогда я нажал плечом, навалился всем телом.

Дверь открылась. Со скрежетом, с воем, похожим на крик раненого зверя. Изнутри пахнуло холодом и гарью — несвежей, старой, как от кострища, которое тлело столетиями.

В комнате было тесно. Вдоль стен — каменные полки. На них — книги. Не берестяные свитки, а настоящие, в кожаных переплётах. Некоторые были такие старые, что кожа потрескалась, из трещин сыпалась труха. Я подошёл к ближайшей. Открыл.

Пустые страницы.

Перелистнул — ничего. Взял другую, третью — все пустые. Только запах древности и тишина. И ощущение, что книги не пусты — просто я не умею их читать.

Я уже хотел выругаться, как одна из книг на верхней полке вдруг засветилась. Фиолетовым с зелёным. Я потянулся к ней, и страницы перелистнулись сами. На них проступили буквы — строчка за строчкой, как под невидимым пером.

«Когда падёт то, что сковано веками, тогда рукой ученика Имя ему —»

Дальше — ничего. Буквы поплыли, превратились в чёрные кляксы, а страницы вспыхнули. Я отбросил книгу, но она уже превратилась в пепел, который, не долетая до пола, рассеялся в воздухе.

— Что это было? — прошептал я.

Ответа не было. Только тишина. И ощущение, что кто-то стоит за спиной.

Сундук

В углу я заметил сундук. Маленький, деревянный, окованный серебром. На крышке — тот же знак: треугольник с глазом. Сундук был приоткрыт.

Я подошёл, заглянул внутрь.

В нём лежали камни. Несколько десятков, все разного размера — от ореха до кулака. На каждом — вырезаны руны. Одни светились тусклым зелёным, другие были мёртвыми, серыми. Я чувствовал силу, исходящую от них — волнами, как жар от печи.

Здесь сила, — понял я. — Целое хранилище силы.

Я протянул руку к самому большому — тёмно-синему, с золотистыми прожилками. Камень был тёплым, почти горячим. И в этом тепле, на самом дне, я почувствовал чей-то взгляд.

— Не трогай, — раздалось за спиной.

Я обернулся. В дверях стоял Могут.

Старый волхв был босиком, в одной ночной рубахе. В руке он сжимал посох, на конце которого горел зелёный огонь. Глаза его были чёрными, без зрачков, и в них не отражался свет. Я никогда не видел его таким — страшным, чужим, нечеловеческим. От него веяло силой — тяжёлой, древней, как от камней в сундуке.

— Я просто хотел — начал я.

— Ты хотел украсть, — перебил Могут. — Украсть то, что веками собиралось. То, за что другие платили жизнью.

— Я ученик. Я имею право знать.

— Право? — Могут усмехнулся. — Право даётся, а не берётся. Ты не заслужил право знать даже малую часть того, что здесь хранится.

Взгляд его упал на мой карман, где лежала фигурка. Волхв побледнел.

— Ты украл её?

— Я взял.

— Она была здесь не просто так. Это — часть древней преграды. Если она выпадет из цепочки, нечто, что мы сдерживали, почувствует свободу. Не сейчас — но когда-нибудь.

— Что — «нечто»?

Могут не ответил. Он смотрел на фигурку, и в его глазах был не только гнев — страх. Настоящий, глубокий страх, которого я никогда не видел у учителя. Он боялся не за себя — за что-то большее.

— Ты не понимаешь, что натворил. Эти твари — они ищут эту вещь, чтобы завершить начатое. Они придут за тобой.

— Какие твари?

— Ищущие. Те, кто не смог выдержать кто пал. Я превратил их в пустые оболочки, чтобы они служили делу. Но теперь они придут за осколком.

Я сжал фигурку в кулаке. Она нагревалась, становилась почти горячей. Жар внутри меня дёрнулся, начал уходить, перетекать в фигурку.

— Что она делает? — прошептал я.

— Высасывает твою силу. И призывает их.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она уже делала это. Со мной.

Я отшатнулся.

— Ты ты носил её?

— Сто лет. И она высосала меня почти досуха. А когда я перестал быть нужен, нашла нового. Тебя.

Я смотрел на учителя и не узнавал его. Сто лет. Этот старик, который ещё вчера учил меня чертить Резы, носил в себе ту же тварь, что теперь грела мой карман. Он выжил. Или не выжил — просто не умер до конца.

— Ты поэтому меня учил? — спросил я, и голос не дрогнул. — Чтобы передать её?

— Я учил тебя, чтобы ты не повторил моих ошибок. Но ты уже повторил. Ты взял её. Ты дал ей себя. Ты уже не просто ученик — ты сосуд.

Я смотрел на фигурку, на свои руки, на Могута.

— Ты не давал мне силы, чтобы я не стал сильнее тебя. Чтобы я не смог уйти.

— Я пытался тебя спасти, — повторил Могут. — Но ты прав. И этого тоже.

Я отшвырнул фигурку. Она упала на каменный пол, звякнула, откатилась к стене. Но даже лёжа на полу, она смотрела на меня своими янтарными глазами.

— Я не стану простым сосудом, — сказал я. — Я выбираю сам.

— Выбирай, — ответил Могут. — Только помни: каждое твоё решение — это сделка.

Пожар

Злость и зависть накатили на меня — я оглох от них, в ушах шумело. Злился на фигурку, на старика, на то, что он молчал об этом. На то, что утаивал всё то, что лежит тут. Я рванул к сундуку, схватил самый большой камень.

На камне, чёрном и гладком, была вырезана руна. Я узнал её — «Разрыв», та, что разрывает любые связи. Могут показывал её однажды и сказал: «Никогда не черти эту руну. Она — для тех, кто готов потерять всё, чтобы обрести свободу».

— Я готов, — прошептал я и влил в руну остатки жара.

Камень вспыхнул.

— Хочешь сделку? — крикнул я. — Получи!

Руны на камне вспыхнули — слишком ярко, слишком сильно. Из камня вырвался огонь — не обычный, а чёрный, с зелёными прожилками. Он ударил в потолок, разнёс полки, поджёг книги. Комната наполнилась дымом, и в дыму закружились тени. Они выли, кричали, звали меня по имени. Я слышал своё имя в их голосах — Микула, Микула, — и от этого становилось ещё страшнее.

— Что ты наделал! — закричал Могут.

— То, что должен был сделать давно! — ответил я.

Я ещё раз влил жар в камень, и камень треснул. Осколки разлетелись по комнате. И тогда в огне, который вырвался из трещин, я увидел лица — те, кто когда-то учился здесь, не выдержал и стал Ищущими. Они корчились, плавились, тянули ко мне руки. Их рты открывались в беззвучном крике, и из этих ртов вырывался тот же зелёный свет, что пульсировал в трещинах на телах Ищущих. Огонь перекинулся на сундук, на книги, на стены.

— Беги! — крикнул Могут. — Беги, пока я не передумал!

Я выскочил из чертога, взлетел по ступеням, вылетел в избу. Следом повалил дым. На пороге я остановился, оглянулся.

Из пола, из чрева чертога, выползали светящиеся черви — сотни, тысячи. Они впивались мне в ноги, жалили, оставляя крошечные чёрные точки. Я закричал от боли, выбежал на улицу.

Изба горела. Зелёный дым поднимался к небу, и в нём мне почудились лица. Те, кто погиб здесь задолго до меня.

Фигурка снова оказалась в руке — она сама прыгнула в ладонь, когда я бежал. Теперь она была горячей.

— Что ты? — прошептал я.

Фигурка не ответила. Только тепло разлилось по ладони — тяжёлое, сытое. И где-то на грани сознания, даже не словами — ощущением — проступило: Твой выбор. Твоя сделка.

Изгнание

Утром изба догорела. Могут сидел на пепелище, перебирая уцелевшее. Книги сгорели почти все. Сундук превратился в угли. Камни разлетелись на осколки. Я стоял в отдалении, не смея подойти.

— Ты разрушил то, что я клялся хранить, — сказал Могут, не глядя на меня. — Теперь нечто, что мы сдерживали, почувствовало ослабление. Оно будет ждать. Искать лазейки.

— Я не хотел — начал я.

— Не хотел? — Могут поднял голову. Глаза его покраснели, но слёз не было. — Уходи. И помни: ты теперь чужой для всех ведунов. Если кто-то узнает, кто твой учитель — тебя убьют. Если узнают, что ты сделал, — тебя убьют дважды.

Он помолчал, потом добавил:

— Забери этот осколок. Пусть он станет твоим проклятием. Скоро тебя найдут — они чуют фигурку. Отдашь — убьют. Не отдашь — тоже.

Я хотел спросить, почему Могут не забрал её сам, почему не уничтожил, почему не убил меня. Хотел спросить про капище, которое он обещал показать — где наши предки разговаривали с богами. Хотел спросить, кто я ему — ученик или просто сосуд, который передают из рук в руки. Но не спросил.