Мемуары неудачливого колдуна. Том 1. Искатель и Костяная искра

Клепиков Василий

Мемуары неудачливого колдуна. Том 1. Искатель и Костяная искра

Пролог

Лес встретил его тишиной.

Не той, что бывает перед рассветом, когда звери ещё спят, а птицы не смеют нарушить покой. Другой — давящей, вязкой, как смола, которая застывает в лёгких и не даёт дышать. Каждый вдох — усилие. Каждый выдох — хрип.

В ноздри ударил сладкий, тошнотворный дух — так пахнет падаль, пролежавшая в болоте неделю. К нему примешивался другой запах, резкий, медный — запах свежей крови. Его собственной. Лес не просто гнал его — лес накрывал его своим дыханием, проникал в поры, в уши, в горло.

Микула бежал.

Не оглядываясь. Не сбавляя шага.

Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, оставляли кровавые полосы на щеках и лбу. Одна ударила по глазу — перед глазами вспыхнуло белым, но он только зажмурился и побежал быстрее. Боль он не чувствовал — только страх, который сжимал сердце холодными, скользкими пальцами. Страх не за себя. За тех, кто попадётся на пути тем, кто шёл за ним.

Беги, — сказал он себе. — Беги, пока ноги несут.

Ноги несли. Но с каждым шагом тяжелее, с каждым вдохом короче. Воздух стал густым, как кисель, и каждый глоток приходилось вырывать у леса силой.

Трещотка за спиной звучала ровно, как удары молота по наковальне. Метроном смерти. Она не умолкала ни на секунду — сухой, ритмичный треск, от которого закладывало уши и начинало рябить в глазах.

Правый глаз заплыл — он чувствовал, как веко наливается тяжестью, как сужается поле зрения. Но левый видел. Этого хватало.

Тук-тук-тук-тук.

Микула знал: это не просто шум. Это магия следа. Каждый удар трещотки высасывал из него крупицу жара, делал слабее, медленнее. Жар уходил, а вместе с ним — силы, надежда, сама жизнь. Он чувствовал, как внутри, в груди, где раньше горел ровный, тёплый огонь, теперь дышит холодная пустота. Она расширялась с каждым ударом трещотки, занимая место, где раньше был жар.

Ты уже почти пуст, — сказал внутренний голос. — Ещё немного — и ты не сможешь даже дышать.

Он споткнулся о корень, упал, зарылся лицом в гнилую листву. Земля пахла сыростью и смертью. Листья под щекой были скользкими, полуразложившимися — они чавкнули, когда он ударился о них, и из-под них брызнула чёрная, вонючая жижа. Он лежал секунду, другую, хватая ртом воздух, и чувствовал, как холод поднимается от земли, пробирается под рубаху, лижет рёбра.

Вставай, — приказал он себе. — Вставай, иначе они настигнут.

Он встал. Колено саднило, штанина порвана, но он не смотрел. Нельзя останавливаться.

Ветки снова хлестали по лицу, и тут он понял — они двигаются. Не от ветра. Сами. Тянутся к нему, как пальцы. Смыкаются за его спиной, преграждают путь, открывают новые проходы туда, где темнее, где грязь глубже, где запах гнили сильнее.

Лес гонит тебя, — понял он. — Лес на их стороне.

— Почему? — прохрипел он вслух.

Ответа не было. Только трещотка — тук-тук-тук-тук — и тяжёлое дыхание. Его собственное — рваное, с присвистом. Где-то в груди что-то хлюпало при каждом вдохе. Может, сломанное ребро. Может, просто лёгкие отказывали.

Ты предал свой лес, — вспомнил он слова Могута. — Ты предал своё дело. Теперь всё против тебя.

Он бежал уже вторые сутки. Не спал, не ел. Жар почти иссяк, оставив в теле тупую пустоту — там, где раньше горела жизнь. Теперь там была только тьма. Холодная, липкая, как могильная земля.

Ты умрёшь здесь, — сказал внутренний голос. — Никто не найдёт твоего тела. Никто не вспомнит твоего имени.

Он вылетел на поляну.

Маленькую, заросшую высокой, пожухлой травой. В центре лежал валун, поросший мхом. А рядом — бледная фигура, скорчившаяся на земле. Собиратель ночных трав. «Подберезничек» — так их называли в деревнях: бедняки, что искали светящиеся грибы для знахарей. Они бродили по лесу в одиночку, полагаясь только на удачу и старые заговоры.

— Уходи, — прохрипел Микула, на бегу хватая его за плечо. — Беги. Сейчас же.

Человек поднял голову. В глазах — тупой ужас, рот открыт, но ни звука. Он уже увидел их. Тени за спиной Микулы. Те, что выходят из леса, не раздвигая веток.

— Слышишь? — крикнул Микула. — Беги!

Собиратель трав вскинул руки, словно пытаясь заслониться, и из его корзинки посыпались грибы — бледные, светящиеся в темноте, как обрывки чужих снов. Один из них, самый крупный, лопнул, ударившись о землю, и из него вытекла светящаяся слизь. Остальные падали в грязь и гасли, как свечи. Он не побежал — замер, как кролик перед удавом. Микула увидел, как по его штанине расползается тёмное пятно — собиратель обмочился от страха.

Поздно, — понял Микула. — Он уже не уйдёт.

Треск приблизился. Стал громче. И вот они вышли из леса.

Трое.

Одинаково высокие, одинаково худые, с неестественно вытянутыми конечностями. Кожа бледная, почти прозрачная, как воск. Под ней, вместо мышц и костей, угадывалась тьма. Жидкая, тягучая, пульсирующая. Только трещины, расходящиеся по телу, светились тусклым зелёным — как гнилушка в болоте, как сердце умирающего зверька.

Глаза пустые, без зрачков, но глядящие прямо в душу. В этих глазах не было ничего — ни злобы, ни голода, ни мысли. Только пустота. И эта пустота была страшнее любой угрозы.

«Ищущие».

Микула знал их природу. Могут не просто натравил на него учеников — он превратил живых людей в пустые оболочки, вложив в их груди рунные камни. Теперь они не знали ни боли, ни жалости, ни сомнений. Только цель.

Они были людьми, — подумал Микула. — Такими же, как я. А теперь теперь они просто оружие.

— Я не вернусь, — сказал Микула, выпрямляясь, заслоняя собой собирателя трав. — Передайте своему хозяину.

«Ищущие» не ответили. Не умели.

Один из них сделал шаг вперёд. Воздух вокруг задрожал. Из трещин на его груди вырвался сноп зелёных искр — они закружились вокруг Микулы, обжигая кожу, оставляя на ней красные, воспалённые следы. Каждая искра впивалась, как крошечная игла, и шипела, касаясь пота.

Они проверяют тебя, — понял он. — Проверяют, сколько в тебе осталось жара.

Микула почувствовал, как жар внутри дёрнулся, пытаясь вырваться наружу. Но сил почти не осталось. Он потянулся к последнему резерву — тому, что берег на самый крайний случай.

— Надо что-то делать, — прошептал он.

Он отступил на шаг, упёрся спиной в валун. Пальцы сами начали чертить руну в воздухе — ту самую, «Спас», которой учил Могут. «Только в крайнем случае», — говорил учитель. «Она забирает не жар — жизнь».

Крайний случай настал.

Пальцы дрожали, символы получались кривыми, но он надеялся — хватит.

Руна засветилась. Слабо, едва заметно.

— Прочь! — крикнул Микула и выпустил энергию.

Но что-то пошло не так.

Ударная волна вырвалась из его рук беспорядочным потоком, рванула в сторону, ударила в валун, разнесла его в щебень, а затем — в собирателя трав.

Человека подбросило в воздух, как тряпичную куклу. Он описал дугу, ударился о ствол и рухнул на землю с глухим влажным стуком. Что-то хрустнуло — позвоночник? Череп?

Микула почувствовал, как по руке, от кончиков пальцев до локтя, пробежала ледяная игла. Чужая жизнь, которую он вырвал, коснулась его и ушла в землю. Он ощутил вкус смерти — металлический, горький, как полынь. Пальцы онемели, на них выступил иней. На тыльной стороне ладони проступила синяя жила — не его, чужая. Она пульсировала ещё секунду и затихла.

Он смотрел на мёртвое тело. Шея неестественно выгнута. Глаза открыты, но уже не видят — они лопнули, и по щекам текли две мутные дорожки. Изо рта вытекала тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с осколками зубов. Из ушей сочилась розоватая жидкость — мозг, превратившийся в кашу. Светящиеся грибы из корзинки медленно угасали, покрываясь пеплом.

Микула замер.

Что ты наделал?

— Нет — прошептал он. — Я не хотел.

Лес не сказал — он выдохнул. Слова пришли сквозняком, который пробрал до костей, ударил в рёбра вибрацией, заставил зубы лязгнуть:

— Ты убил его. Не Ищущие. Ты. Своей рукой. Своей глупостью.

А потом трещотка зазвучала снова. Ещё громче, ещё ближе.

Тук-тук-тук-тук.

«Ищущие» замерли. Потом снова двинулись вперёд, перешагивая через труп, не обращая на него внимания. Их босые ступни ступали по мёртвому телу, вдавливая лицо собирателя в грязь. Им было всё равно. Они пришли за ним.

Они не люди, — понял Микула. — Давно перестали ими быть. Только оболочки.

Микула развернулся и побежал. На этот раз — не оглядываясь совсем.

Трещотка звучала в ушах, сердце готово было выпрыгнуть из груди, а перед глазами стояло лицо мёртвого собирателя трав. Его лопнувшие глаза. Его руки, тянущиеся к небу. Его ступни, дёргающиеся в посмертной судороге.

Ты убил невинного, — сказал внутренний голос. — Ты такой же, как они. Как Ищущие. Как Могут.

— Я не хотел, — прохрипел он. — Я не хотел!

Но ты сделал.

Лес кончился внезапно. Микула вылетел на берег реки. Вода была чёрной, неподвижной, как зеркало мёртвого мира. В отражении он увидел свои руки — они дрожали. За спиной снова затрещала трещотка.

— Прости, — прошептал он в темноту.

И шагнул в воду.

Холод обжёг ноги, поднялся выше колен, выше пояса. Он шёл, пока вода не сомкнулась над головой. Трещотка зазвучала глухо, потом стихла. Вода хлынула в рот, в лёгкие, в душу — ледяная, пахнущая тиной и железом. Он не сопротивлялся. Где-то на грани сознания он чувствовал, как тело бьётся в конвульсиях, как лёгкие разрывает от недостатка воздуха, — но ему было всё равно.

«Ищущие» стояли на берегу, глядя в чёрную гладь. Зелёное свечение в их грудях пульсировало в такт трещотке. Потом один из них повернулся, и они молча ушли в лес.

Они знали: фигурка не даст ему утонуть. От её носителя так просто не избавиться.

А Микула лежал на дне, глядя в мутную тьму. Вода заливалась в рот, в лёгкие, в душу. Он не сопротивлялся.

За что? За что я убил того человека? За что учитель проклял меня? За что они идут за мной?

И в этот момент, на самом краю сознания, он услышал голос. Не свой. Чужой. Древний. Словно сама земля заговорила с ним.

— Ты ещё не готов. Иди назад.

Микула открыл глаза. Его выбросило на берег как щепку. Он лежал на мокром песке, кашлял, выплёвывал воду с тиной и желчью. Грудь горела, горло саднило. Солёная вода смешивалась на губах с кровью из разбитого лица, и этот вкус был вкусом его новой жизни. Он перевернулся на бок, и его вырвало чёрной водой пополам с кровью.

И он засмеялся — безумно, надрывно. Смех перешёл в кашель, кашель — снова в смех.

— Не готов, — прошептал он. — Всегда не готов.

Звёзды над головой казались холодными, чужими. Но они горели. И это было единственным светом в его новой жизни.

Он лежал, смотрел в небо и думал.

Ты убил человека. Ты сжёг чертог. Ты предал учителя. И теперь за тобой охотятся твари, которые когда-то были людьми. Что дальше? Куда ты пойдёшь?

Ответа не было.

Только фигурка в кармане нагрелась — впервые за долгое время. И в этом тепле, на самом дне, пульсировала сила. Чужая, тёмная, голодная.

Она ждёт, — понял он. — Она всегда ждала.

— Не хочу, — сказал он. — Не буду.

Фигурка не ответила. Но он почувствовал, как его сердце, уставшее, надорванное, вдруг сделало лишний удар — в такт её пульсу. Раз. Другой. Подстраивается.

Это ты? — хотел спросить он. — Ты бьёшься вместо меня?

Он не спросил. Потому что боялся услышать ответ.

Микула встал, отряхнулся, побрёл вдоль берега. Песок под ногами был холодным и мокрым. Он не оглядывался. Сзади, в лесу, снова зазвучала трещотка — тихо, на грани слышимого. Но он не бежал.

Глава1. Отрок Микула

Немного ранее.

Утро в избе Могута начиналось с запаха кислого теста и горьких трав. Я открыл глаза — потолок из тёмных, закопчённых брёвен, щели законопачены мхом. Рядом на гвозде висели пучки сушёной полыни, зверобоя, медвежьего уха. Воздух был плотным, пахло дымом, воском и ещё чем-то сладковатым, неуловимым — может, старыми снами, застрявшими между брёвен.

Я сел, потёр лицо. Ладони шершавые, с заусенцами — вчера рубил дрова, сегодня они будут болеть. Потянулся — в спине хрустнуло, заныли мышцы.

Третья зима здесь. А привыкнуть не могу. Всё кажется чужим — даже воздух пахнет не так, как в детстве. Хотя детства я почти не помню — только обрывки. Снег. Женские руки, вытаскивающие меня из сугроба. Голос, поющий на незнакомом языке. И холод. Всегда холод.

Печь ещё не топили, но было тепло — Могут вставал затемно, разжигал огонь и варил отвар. Из-за перегородки доносилось тихое бормотание: учитель читал заговор или просто перебирал чётки. Я натянул порты, сунул ноги в лапти, накинул рубаху. Вышел во двор.

Стужа кусала за щёки, заставляла дышать чаще. Небо низкое, серое, но снега нет — земля промёрзла, трава жёсткая, сухая. Где-то у леса кричала ворона. Я подошёл к колоде, набрал воды в деревянное ведро. Ледяная, она обжигала пальцы, но я опустил руки по локоть.

Холод пополз по запястьям, забираясь под рукава, и где-то на грани памяти снова мелькнуло: снег, много снега, женские руки. Или ветки? Не помню. Только голос — незнакомый, но родной. Мать? Или чужая женщина, которая спасла меня? Не знаю. Могут никогда не рассказывал, откуда я взялся. Только однажды обронил: «Твой жар был виден издалека. Поэтому я тебя и нашёл».

Я чистил коренья — прошлогодние, с жёсткой корой. Вода стекала по запястьям, холод полз к локтям, к плечам. Мышцы сжимались, ныли. Потом вроде привыкаешь — и тепло, которое скопилось в груди, начинает перетекать в пальцы, согревать их изнутри. Или жар согревает? Не различал.

Жар, — сказал я себе. — Трачу жар на воду. Дурак.

Но тёплая вода приятнее. Может, в этом и есть смысл — тратить понемногу, чтобы не замёрзнуть. Могут бы не одобрил. Он говорил: «Жар — не для твоего комфорта. Жар — для дела». Но он не стоял сейчас по локоть в ледяной воде.

Из ручейка, что тёк от колоды, пахло железом и болотом. Вода мутная, но чище не найти — до весны ещё далеко. Я смотрел на свои руки — огрубевшие, красные, с чёрными ногтями. Пальцы не слушались от холода. Если учитель прикажет чертить руну — не смогу. Опозорюсь.

Если прикажет. А он всегда приказывает.

— Микула! — донеслось из избы.

Внутри было тепло и пахло кашей. Могут сидел у печи, перебирал камни — маленькие, отполированные, с вырезанными знаками. Некоторые слабо светились, другие были тёмными, как угли. Он не поднял головы, только буркнул:

— Садись. Ешь.

Я сел на лавку, взял деревянную миску. Каша жидкая, с кусочками сала и сушёными ягодами. Пахло можжевельником и ещё чем-то горьким — не знаю, чем. Может, корень петровского креста. Вкуса почти нет, но тепло разливается по телу. Это важно. Жар восстанавливается не только сном, но и едой, и теплом. Могут учил: «Всё, что греет, питает жар. Но не всё, что греет, полезно». Он часто говорил загадками.

— Ты начертил вчера «Воду» вместо «Огня», — сказал Могут, откладывая камни. — Почему?

— Рука дрогнула.

— Рука не дрожит сама. Дрожит от слабости. От страха. От того, что ты не веришь в то, что делаешь.

Я молчал. Он прав. Вчера я боялся. Боялся, что огонь вырвется из-под контроля и подожжёт избу. Боялся, что не справлюсь. Боялся, что учитель разочаруется — снова.

Ты вечно боишься, — сказал внутренний голос. — Боишься его. Боишься себя. Боишься фигурки, которая смотрит с полки.

Я покосился на полку. Фигурка стояла там, в углу — костяная, с янтарными глазами. Она не шевелилась, но я чувствовал её взгляд. Всегда чувствовал. Особенно по ночам, когда она нагревалась и пульсировала в такт моему сердцу.

— Магия, — сказал Могут, — это не сила, как ты думаешь. Это умение договариваться. С огнём, с водой, с травой, с камнем. Ты просишь — мир отвечает. Но за ответ надо платить.

— Чем? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Жаром. Жизнью. Памятью. Иногда — чужой кровью.

Я поставил миску на стол.

— А можно заплатить не своей?

Могут поднял на меня глаза. Взгляд тяжёлый, почти стеклянный.

— Можно. Но тогда ты станешь тем, кто берёт чужое. А такие долго не живут. Или живут, но перестают быть людьми.

Он кивнул в угол, на фигурку.

— Как она?

Я спросил тихо, почти шёпотом. Может, надеялся, что он не услышит. Или услышит и наконец ответит.

Могут промолчал.

После завтрака мы вышли во двор. Могут достал из мешка кусок бересты, уголь.

— Сегодня будем учить «Черты и Резы». Не те, простые, что ты знаешь, а настоящие. Древние. Смотри.

Он начал чертить. Маленький кусочек угля оставлял на бересте чёткие линии — прямые, изогнутые, с точками и завитками. Я смотрел, как рождается символ, и чувствовал: что-то внутри отзывается. Жар в груди слабо пульсировал, будто узнавал руну.

— Это «Реза Мира», — сказал Могут. — Означает границу. Между мирами, между жизнью и смертью, между правдой и ложью.

Я взял бересту, попробовал скопировать. Пальцы не слушались — уголь крошился, линии получались кривыми. Жар внутри дрогнул, но не перетёк в руку. Я слишком напрягся. Слишком боялся ошибиться.

— Твоя рука не верит, — сказал Могут. — Ты боишься сделать не так.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

Он взял мою руку, сжал пальцы, заставил чертить вместе. Его ладонь была сухой и горячей, как печной камень.

— Не дави. Проси.

Я попытался. Не давить — просить. Представить, что руна уже есть в бересте, а я только проявляю её. Жар в груди дрогнул, перелился в руку, в кончики пальцев — и ушёл в бересту. Реза проступила — ровная, чёткая.

— Хорошо, — сказал Могут, отпуская мою руку. — Запомни это ощущение. Так просит тот, кто верит.

Он ушёл в избу, оставив меня одного. Я смотрел на бересту, на ровную линию руны, и чувствовал странную смесь гордости и опустошения. Жар ушёл. Немного, но ушёл. А вместе с ним — что-то ещё. Может, день жизни. Может, неделя. Кто знает.

До вечера я чертил. Снова и снова. Береста кончилась — взял другую. Пальцы болели, уголь крошился, но я не останавливался.

Хочу, чтобы получилось. Хочу быть сильным. Хочу, чтобы Могут гордился мной. Хочу, чтобы фигурка перестала смотреть так, будто ждёт чего-то.

К вечеру получилось. Три Резы — почти правильных. Я глядел на изрезанные линии и чувствовал, как жар утекает. Потом перевёл взгляд на свои руки — и вдруг понял, что забыл, как выглядело лицо матери. Только что помнил — а теперь пустота. Секундная паника. Вроде бы не сильно, но заметно. Как будто кто-то выдернул нить из полотна памяти.

За три руны — час жизни? Или неделя? Я не знал.

Я сунул бересту в карман, пошёл в избу. Могут сидел у печи, молчал. Только фигурка на полке смотрела на меня — и мне показалось, что она повернула голову.

Я замер.

Показалось?

Фигурка стояла неподвижно. Но глаза её — янтарные, глубокие — горели. В них, на самом дне, бился живой огонёк.

— Учитель, — сказал я. — Она двигается.

Могут поднял голову, посмотрел на фигурку. Мне показалось, или его пальцы сжались на чётках чуть сильнее? Потом он перевёл взгляд на меня.

— Тебе показалось. Иди спать.

Я лёг на лавку, закрыл глаза, но уснуть не мог. Фигурка стояла у меня за спиной — я чувствовал её взгляд. Холодный, тяжёлый. Она что-то хотела от меня. Что-то, чего я пока не понимал.

Ты, — прошептал я. — Что тебе нужно?

Ответа не было. Только сердце стучало где-то в ушах.

Ночью мне приснился сон.

Я стоял на берегу чёрной реки. Вода была неподвижна, как стекло, но я знал: если шагну туда, она сомкнётся и не отпустит. Не утопит — заберёт. Втянет в себя, как в глотку.

Я посмотрел в воду — и не увидел своего отражения. Вместо него из глубины глядела фигурка. Она была больше, чем в жизни. Её костяное тело разбухло, стало почти человеческим — но неправильным, как у трупа, который пролежал в воде неделю. Конечности вывернуты под неестественными углами. А улыбка была слишком широкой — трещина, рассекающая костяное лицо пополам.

Она смотрела на меня снизу вверх, и её янтарные глаза горели сами, как два болотных огонька, зажжённых под водой.

— Ты придёшь, — сказала она моим голосом. Губы на отражении не двигались, но голос звучал у меня в голове, под черепом, как зуд. — Рано или поздно.

Я хотел закричать — и не смог. Горло сжалось, как будто невидимая рука взяла за кадык и сдавила.

— Ты уже пришёл, — продолжала она, и улыбка стала ещё шире, трещина поползла дальше, раскалывая костяной череп на две половинки. Из трещины потекла тёмная, маслянистая жидкость — не кровь, что-то хуже. Она растекалась по воде и не смешивалась с ней. — Ты просто не знаешь.

Я дёрнулся — и проснулся.

Проснулся в холодном поту. За окном занимался рассвет. Фигурка стояла на полке, и её янтарные глаза горели в темноте.

— Что ты? — прошептал я.

Она не ответила. Но я знал — она слышала.

На следующий день Могут сказал:

— Сегодня ты попробуешь начертить руну «Огонь» на воде. Не на бересте, не на камне — на воде.

Я удивился.

— На воде? Но она растекается.

— Потому и попробуешь.

Мы вышли к пруду. Вода была чёрной, холодной. Могут протянул руку, и на поверхности появилась рябь — не от ветра, от его пальца. Жар учителя был так силён, что вода чувствовала его.

— Рисуй.

Я опустил палец в воду. Попытался начертить линию — она расплылась, исчезла. Снова — ничего. Вода не держала. Холод поднимался по пальцу, по руке, до самого плеча. Жар внутри дрожал, но не шёл.

Ты боишься, — сказал внутренний голос. — Вода чувствует страх. Она не держит его.

Я закрыл глаза. Вспомнил, как горела береста под пальцами. Представил огонь, который просит его выпустить. Жар в груди дрогнул, перелился в руку.

Я открыл глаза и начертил.

Руна засветилась — тускло, но ровно. Вода под ней нагрелась, зашипела и пошла пузырями. Я чувствовал, как жар утекает, но не мог остановиться. Это было прекрасно. Это было страшно.

— Отпусти, — сказал Могут.

Я убрал руку. Руна погасла.

— Почему? — спросил я. — Я мог

— Ты бы сжёг пруд. И себя. И меня. — Он запнулся на слове «меня» и отвёл взгляд. Я заметил это, но списал на усталость. — Ты не умеешь останавливаться. Это опаснее, чем не уметь начинать.

Он повернулся и пошёл к избе.

Я остался у пруда, глядя на чёрную воду. Пальцы свело судорогой — они были ледяными, хотя вода кипела секунду назад. Жар ушёл, а взамен пришёл холод. Такой же, как от фигурки по ночам.

Я почти смог, — подумал я. — Почти.

Вечером мы ужинали молча. Могут смотрел на огонь, я — на фигурку. Она не шевелилась, но я знал — она ждёт.

— Завтра, — сказал Могут, — я покажу тебе капище. Где наши предки разговаривали с богами.

— Они отвечали? — спросил я.

— Иногда. Им не нравились глупые вопросы.

Я не стал спрашивать, что такое «глупые вопросы». Лёг спать и долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

Завтра. Завтра я увижу капище.

И в этом «завтра» мне чудилось что-то важное. Что-то, что изменит всё. Что-то, чего я одновременно ждал и боялся.

Фигурка на полке смотрела на меня и улыбалась. Я мог поклясться — улыбалась. Её костяная пасть была приоткрыта чуть шире, чем днём. Или мне казалось.

Ты знаешь, что будет, — прошептал я.

Ответа не было. Только тишина. И холод, ползущий по спине.

Глава 2. Запретный чертог

Дни ожидания

Я не спал — я думал.

Прошло три дня после того разговора у пруда. Три дня, а я всё ещё чувствовал на пальцах тепло руны, которая засветилась на воде. И холод, который пришёл следом. Пальцы помнили оба ощущения и не могли решить, какое из них настоящее.