Отомщенная

Он вышел из машины, вдохнул полной грудью холодный воздух и посмотрел на тёмный дом, где в одном окне светился тусклый огонёк ночника. Внутри спала его дочь, его опора и причина всего. А теперь в его кармане лежала смятая бумажка, которая вдруг стала пропуском в возможное будущее. Он почувствовал головокружение от этой двойственности. Но шаг был сделан. Обратной дороги не было.

Вернувшись в дом, Виктор застал тихую картину: дед, откинувшись в своём кресле, похрапывал равномерно и основательно. Телевизор был включён на нулевой громкости, и синий экран беззвучно лизал лицо спящего старика призрачным светом. Виктор выключил «ящик», накрыл отца стареньким пледом с оленями и на цыпочках поднялся по скрипящей лестнице.

Он приоткрыл дверь в комнату дочери. В свете ночника, падавшем из коридора, он увидел её. Вика спала сладко и беззаботно, разметавшись. Она лежала на спине, одна нога согнута в колене и откинута в сторону, а рука была заброшена высоко за голову, ладонью кверху, будто она ловила в полусне падающие звёзды или облака. Её лицо было абсолютно спокойным, губы чуть приоткрыты. Он постоял минуту, слушая её ровное дыхание, и тихо прикрыл дверь.

Пройдя в свою комнату, он не сразу лёг. Сел на край своей старой кровати, ощутив под собой прохладу простыней. В голове, освобождённой банным жаром и расслабленностью, снова зазвучал её голос: «Спасибо… что позвонили». Робкий, тёплый. И его собственный, неуклюжий: «Да. Конечно». Он лёг на спину, закинув руки за голову, и уставился в тёмный потолок под самой крышей. Закрыв глаза, он попытался представить её. Не ту, что видел. Не ту заплаканную, с размазанной тушью и горькой складкой у рта. А другую. Ту, что пьёт кофе. Улыбается по-настоящему, не из вежливости. Идёт по улице, задумчиво глядя под ноги. Смеётся, запрокинув голову, но уже не от горькой иронии, а от какой-нибудь простой, смешной шутки. Он перебирал эти придуманные образы, как карты в колоде, пытаясь найти тот, что покажется самым правдоподобным.

Но усталость и глубокое расслабление после бани взяли своё. Мысли стали расплываться, картинки тускнеть и смешиваться. Её черты начали сливаться с тенями на потолке, голос с шорохом осенних листьев за окном. Между одним образом и другим, между «позвонил» и «встретимся», его сознание тихо соскользнуло в сторону. Незаметно для себя, под тихий храп отца снизу и далёкий крик ночной птицы за окном, он уснул. Сон был глубоким и без сновидений, как будто всё пережитое за день и баня, и разговор с отцом, и тот звонок - было достаточно сильным впечатлением даже для его подсознания. Впервые за долгое время он заснул не с тяжёлыми мыслями о прошлом или мрачными планами на будущее, а с лёгким, сбивчивым эхом простого человеческого голоса в ушах.

ГЛАВА 2

Тем временем, в небольшой квартире на окраине Москвы, в комнате, заваленной мягкими подушками и полузакрытыми коробками после недавнего переезда, Алёна тоже не спала. Вернее, она не могла уснуть, потому что всё её сознание было занято одной мыслью, которая крутилась, как заезженная пластинка, уже несколько дней. Она лежала на спине, уставившись в потолок, и снова и снова прокручивала в голове их встречу. Неловкую, пьяную, позорную. Она видела себя его глазами: размазанная тушь, покачивающаяся походка, горечь в голосе. Стыд накатывал волной, заставляя её зажмуриваться и прятать лицо в подушку. «Боже, какой же я была идиоткой. И перед ним, из всех людей…».

Но тут же, сразу после волны стыда, приходило другое чувство. Тёплое, щемящее, полное недоумения. Он не выглядел осуждающе. Он не был груб или брезглив, как некоторые водители. Он был… странным. В хорошем смысле. Он слушал. Он сказал то, чего не говорил никто: «Вы не штамп. Вы просто попали под колёса чужой подлости». Эти слова стали для неё маленьким якорем в море её собственного разочарования и унижения. Она ловила себя на том, что вспоминала не свою жалкую историю, а его лицо. Сосредоточенное, немного усталое, но с каким-то внутренним, непробиваемым спокойствием. И его голос. Низкий, немного хрипловатый, говоривший простые, но какие-то очень правильные вещи.

И самое главное она ждала. Каждый раз, когда телефон подавал любой звук, её сердце делало маленький прыжок. Она проверяла экран, и разочарование, смешанное с пониманием собственной глупости, сменялось новой порцией тихой, упрямой надежды. Она даже не смогла выбросить тот чек, на котором написала номер. Он лежал у неё в кошельке, рядом с карточками, и она иногда нащупывала его пальцами, как талисман. Поэтому, когда раздался звонок и на экране всплыл незнакомый номер, она почувствовала не просто удивление. Она почувствовала узнавание. И когда он представился, она ответила почти мгновенно, с той самой, неподдельной радостью, которую не смогла скрыть.

Теперь, после короткого разговора, она лежала и смотрела в темноту с тихой улыбкой на лице. Стыд никуда не делся, но его теперь разбавляло предвкушение. Не романтическое безумие, а просто интерес. Интерес к человеку, который появился в самый мрачный её день и оказался… другим. Она тоже представляла его. Но не того, кого видела. Она пыталась представить его улыбающимся. Сидящим напротив за столиком в кафе. Спросила себя: а о чём он вообще? Что любит, кроме такси и радио «Монте-Карло»? Она не знала, что в этот самый момент, за много километров от неё, в доме под ломаной крышей, он тоже не спал, думая о ней. Два одиноких островка, на которые неожиданно накатила одна и та же волна, волна воспоминания, стыда, надежды и тихого, робкого ожидания. Их миры, такие разные, на несколько минут синхронизировались в тишине ночи. Она ждала его звонка. Он набрал номер. И теперь между ними протянулась невидимая, зыбкая, но очень прочная нить. Нить, которая могла вести куда угодно: к простой дружбе, к чему-то большему, или, как он боялся, к отвлечению от его главной цели. Но пока, этой ночью, это была просто нить, и она согревала их обоих.

Виктор проснулся от полной тишины. Не городской, с гудками машин за окном, а особой, деревенской, нарушаемой лишь редким карканьем вороны и далёким лаем собаки. Солнечный луч, пробившийся сквозь маленькое мансардное окно, пылил в воздухе. Он потянулся и понял, что в доме необычно пусто. Он спустился вниз. На кухонном столе, накрытая тарелкой, ждала его порция бабушкиного завтрака: яичница, пара бутербродов с сыром и домашняя горбушка хлеба. Рядом записка, нацарапанная на обрывке листа: «Вить, мы с Викусей в храм. Проснись, поешь. Мама».

А, точно. Воскресенье. Традиция. Его мать, несмотря на все советские годы, оставалась человеком глубоко верующим. И с появлением Вики она стала брать её с собой, не столько для религиозного воспитания, сколько для приобщения к ритму, к порядку, к тишине. Для Вики это было ещё одним приключением: красивые иконы, запах ладана, низкие поклоны бабушек и молодой священник. Виктор налил себе чай из чугунка, стоявшего в ещё тёплой печурке, сел за стол. Пару раз он ходил вместе с ними в храм. Обязательно на Пасху, точнее на Великую Субботу, они ходили все вчетвером, даже дед, освящать яйца, куличи и пасху.

И теперь его мать и дочь были там. Под сводами, в полумраке, среди мерцающих лампад. Вика, наверное, старательно ставила свечку «за здравие папы», а бабушка «за упокой Леночки». Эта картина два самых дорогих ему человека в месте, которое олицетворяло для него нечто непостижимое, вызвала в нём странную смесь нежности и лёгкой тревоги.

Он доел завтрак, чувствуя приятную тяжесть в теле после вчерашней бани. И тут же, поверх мыслей о храме и традициях, всплыло вчерашнее. Звонок. Её голос. «Спасибо… что позвонили». Предложение о кофе. Сердце снова, уже на холодную голову, отозвалось коротким, нервным стуком.

Он вышел на крыльцо. Двор был пуст. Отец, видимо, ушёл по хозяйству. Виктор стоял и смотрел на дорогу, ведущую к храму, видневшемуся за леском синей маковкой. Две параллельные реальности существовали в нём одновременно: одна здесь, с запахом яблок и вчерашней мужской радостью. Другая там, в городе, с номером в телефоне, тёмными планами и неясным будущим. А посередине тоненький мостик в виде робкого женского голоса. Звонить сейчас, в воскресенье утром, было бы странно. Но мысль, что у него есть повод и даже согласие, грела изнутри сильнее, чем утренний чай.

Он повернулся и зашёл в дом, готовить ответный подарок для матери: мыть накопившуюся за их приезд посуду. Действие простое, ясное, не требующее душевных метаний. Пока женщины ищут утешения у Бога, он найдёт его в горячей воде и пене от хозяйственного мыла.

Виктор вспомнил священника. Отец Анатолий. Молодой, лет тридцати, но держался степенно, с чуть поднятым подбородком. В этом сельском храме он был единственным служителем, и эта монополия на духовность, видимо, давила на него тяжёлой ответственностью. От опыта мало, от строгости через край. Он мог сделать замечание за шёпот, выговаривал за неподобающую одежду. Вёл себя не как утешитель, а как надсмотрщик. Исповедь у него была испытанием: не утешал, а обличал. Его голос звучал с неестественной сухостью. Бабушки выходили от него не с облегчением, а с чувством вины. И именно туда, под этот сухой взгляд, пошли сегодня его мать и дочь.

Виктор доел яичницу, представляя эту картину. Вика робко ставит свечку. А вокруг неё сразу соберутся местные бабушки. Будут умиляться, гладить по голове, совать леденцы и просить помянуть далёких родственников. Вика, воспитанная, будет кивать, взваливая на детские плечи десяток чужих имён.

Он вышел на крыльцо. Утро было свежим, прозрачным. В этой тишине и простоте вчерашний звонок Алёне казался чем-то из другого измерения. Одно дело тёмные мысли о городе. Другое, хрупкая ниточка к простому общению. И совсем третье, деревенский театр с важничающим священником. Он потянулся, чувствуя ломоту в мышцах. Сегодня будет тихий день. А в понедельник он, возможно, наберётся смелости отправить ей сообщение. Насчёт кофе.

Храм, старый, из тёмного кирпича, с синими куполами, стоял на пригорке. Внутри было прохладно, сумрачно, пахло воском и ладаном. Прихожан было немного, пожилые женщины в платочках да пара местных мужиков. Царские врата закрыты, служба шла неторопливо. И во главе действа был он - отец Анатолий. Молодой, с аскетичным лицом, двигался по солее важно. Его голос, читавший молитвы, звучал чётко и сухо. Он ловил каждое движение: шёпот соседок, подросток в кепке и уже слышалось громкое: - В храме Божьем - головной убор снять! Он чувствовал себя строгим управителем.

Люди выстраивались у аналоя. Отец Анатолий принимал их с непоколебимо серьёзным видом. Короткие реплики были похожи на выговоры: - Опять в том же каешься? Значит, не стараешься! - Молиться надо усерднее. Пенсионерки вздыхали, съёживались.

И вот подходила Вика. Бабушка мягко подтолкнула её вперёд. И с отцом Анатолием происходила метаморфоза. Его напряжённые плечи опускались, жёсткие складки у рта разглаживались. Он сам был отцом маленькой дочки, и вид этой серьёзной девочки в платочке что-то трогало в его сердце. Вика кланялась по-взрослому. Сложив ручки, тихо, но чётко: - Каюсь, батюшка, что не слушалась папу однажды… что позавидовала подружке новой игрушке… что ленилась делать уроки… Она исповедовалась точно, по пунктам. Бабушка научила: говори о поступках, не «во всём грешна». Отец Анатолий слушал, слегка наклонившись. Его лицо стало внимательным, почти отеческим. Он не сыпал обличениями. Голос зазвучал тише, мягче: - Господь милостив, чадо. Осознание - первый шаг. Постарайся больше не гневить папу, не завидовать. Учёба - твой труд, относись к нему с усердием. Иди с миром. Он накрывал её голову епитрахилью, читая разрешительную молитву. В этот момент он был не гордым священником, а просто отцом, благословляющим ребёнка. Для Вики важный ритуал. Для отца Анатолия редкая минута, когда роль пастыря сливалась с отцовскими чувствами.

Отойдя, Вика попадала к бабушкам. Её обступали, гладили по щеке, совали леденцы. Вика кивала, чувствовала себя важной. А отец Анатолий, отпустив её, снова поднимал подбородок, лицо застывало в строгой маске. Но на пару минут ему удавалось быть настоящим. И, может быть, ради таких минут он и стоял здесь.

После службы, выйдя из прохладной полутьмы на солнце, они не сразу пошли домой. Бабушка взяла Вику за руку и свернула на тропинку к краю деревни.

- Зайдём к тёте Маше, - сказала она. - Чаю попьём.

Тётя Маша жила одна, но в одиночестве не кисла. Двор был полон жизни: квохтали куры, белели кролики в клетках, из загончика с философским взглядом смотрела коза Нюрка. Встречали радушно. Тётя Маша, круглолицая, в фартуке, уже ставила чайник и выкладывала гостинцы. Но главной целью были дары: десяток тёплых яиц и банка парного козьего молока.

Пока бабушки усаживались за разговоры, Вика ринулась во двор.

- Можно я покормлю?

Тётя Маша улыбнулась:

- Иди, внучка, только петуха опасайся.

Петуха Ваську Вика не боялась. Это был громадный, пёстрый хозяин двора. Увидев девочку, он важно расхаживал, грозно расправлял крылья, издавал хриплые звуки. А потом атаковал. Несильно, подлетев сбоку. Вика не отпрянула. Лишь отвернулась и лёгким движением ноги оттолкнула его, как назойливый пустой пакет.

- Отстань, Васька.

Петух, ошарашенный дерзостью, отскочил, пробурчал и удалился вымещать обиду на курах. Вика уже спешила к кроликам. Брала морковку и листья капусты, просовывала сквозь прутья. Кролики шевелили носиками, грызли угощение. Она замирала, наблюдая, с безмятежной улыбкой. Потом шла к Нюрке, чесала между рогами, а коза благодарно тыкалась влажным носом в ладонь. Стоя в шумном, пахнущем сеном дворике, она была в своей стихии. Здесь не было строгих взглядов, не было груза чужих имён. Простая жизнь: ты даёшь еду, тебе отвечают доверием. Здесь Вика чувствовала себя хозяйкой и другом.

Вернувшись, они принесли не только яйца и молоко, но и впечатления. Дом снова наполнился шумом. Бабушка приступила к обеду, а Вика ринулась к отцу, который колол дрова.

- Пап, мы вернулись! - её глаза сияли. - А я кроликов кормила! И козу Нюрку! Она такая смешная, языком морковку берёт! А петух Васька опять на меня напал, а я его ногой - раз! И он ушёл!

Виктор слушал этот поток, отряхивая руки от коры. Подхватил дочку, покружил, пошли в дом.

За столом, ломившимся от щей и картошки с грибами, царила ленивая, сытая атмосфера. Все были приятно уставшими. Вика, поджав ноги на стуле, снова принялась за рассказ:

- А в храме батюшка такой строгий… всем делает «ш-ш-ш!». Но ко мне… - она сделала паузу, - ко мне он добрый был. Говорил «чадо». А потом бабушки мне конфеты давали и просили помянуть усопших. Я всех запомнила!

Бабушка кивала, подливая щей:

- Умница у нас. И тёте Маше помогла.

Виктор смотрел на дочку, на родителей, и чувствовал, как хроническая трещина в душе ненадолго затягивалась. Здесь он мог быть просто сыном и отцом. Человеком, который слушает про кроликов, а не тем, кто вынашивает леденящие планы. Он поймал взгляд матери. Она смотрела с тихой улыбкой, будто говоря: «Вот видишь? Вот она, жизнь. Простая и хорошая». И где-то глубоко внутри, под толщей боли и решимости, что-то дрогнуло. Что-то, что очень хотело верить, что этой жизни может быть больше. Что, возможно, в неё даже поместится чашка кофе с Алёной.

В доме началось привычное, немного грустное движение - сборы. Вика сновала по лестнице, складывая в чемоданчик вещи, рисунки, книгу. Бабушка, скрывая печаль за суетой, наполняла сумки: банки с соленьями, пирог в полотенце, пакет с яйцами и молоко, которое нужно было довезти целым.

Прощались долго. Бабушка обнимала Вику, шептала что-то на ухо. Потом крепко обняла Виктора, прижав его голову к плечу. От неё пахло сдобой и безграничной, тихой любовью.

- Приезжайте чаще, - просто сказала она.

- Обязательно, мам, - хрипло ответил он, целуя её в щёку.

Дед похлопал его по плечу, помахал Вике из-за спины. Машина тронулась, оставляя на крыльце две одинокие фигуры, которые долго махали им вслед, пока автомобиль не скрылся за поворотом.

Первые километры Вика щебетала без умолку, пересказывая яркие моменты уикенда: как парилась веником, как отбилась от петуха, как батюшка сказал «чадо». Потом, намотавшись за два дня, она постепенно стихла, уткнулась в планшет, и в салоне воцарилась ровная дорожная тишина, нарушаемая только шумом двигателя.

И в этой тишине мысли Виктора, словно по накатанной колее, снова возвращались к ней. К Алёне. Он вспоминал не пьяную попутчицу, а голос в трубке. Робкий, тёплый, живой. «Спасибо… что позвонили». И своё собственное, почти мальчишеское: «Да. Конечно». На кофе. Простое, бытовое слово, которое теперь казалось ему полным скрытого смысла и трепета. Он ловил себя на том, что смотрит на проносящиеся за окном огни невидимых деревень и представляет не дорогу домой, а столик в кафе. Какой-нибудь непритязательный, с зелёной скатертью. И её, сидящую напротив. Какой она будет? В чём? Как будет смотреть? Эти мысли были тихими, но настойчивыми. Они вытесняли даже привычный фон тревоги, даже тень тех тёмных планов, которые лежали в самом дальнем уголке его сознания. Сегодня, после бани, после отцовского разговора, после материнского напутствия, эти планы казались чем-то далёким, почти нереальным. А вот звонок и договорённость о встрече это было здесь и сейчас. Это было осязаемо.

Он бросил взгляд на дочку в зеркало заднего вида. Она уснула, прижавшись щекой к стеклу. Его сердце сжалось от привычной смеси любви и боли. Ради неё, - подумал он. Но тут же другой, новый голос спросил внутри: А разве ради неё я должен навсегда похоронить в себе всё живое? Разве Лена хотела бы видеть меня таким - окаменевшим в своём горе?

Вопросы остались без ответа. Но сам факт, что он смог их себе задать, уже был сдвигом. Машина мчалась по темнеющей трассе, увозя его из мира простых истин и тёплых пирогов обратно в мир асфальта, одиночества и сложных выборов. Но на этот раз в его багажнике, помимо банок с соленьями, лежало кое-что новое. Смятение, трепет и слабая, но упрямая надежда, упакованная в простую фразу: «А может, мы встретимся и выпьем кофе?»

Суббота в магазине бытовой техники была адом, акции, наплыв покупателей, гомон. Коллеги перебрасывались шуточками за его спиной, передразнивая его хриплый голос или неуклюжую манеру объяснять.

- Артём, клиент спрашивает про инвертор в кондиционере, иди, просвети! - крикнул менеджер с знакомым язвительным подтекстом.

Раньше такие моменты заставляли Артёма сжиматься, голос становился тише. Но сегодня было не так. Он кивнул и пошёл к покупателю. Пока он монотонно перечислял характеристики, его сознание было где-то далеко. Он не видел перед собой мужчину, а видел её. Вику. Сидящую в такси. Чистый профиль, светлые волосы, упавшие на щёку. Её голос: «В шестом». Подколки коллег пролетали мимо, как фоновый шум. Они были неважным звуком. Всё его существо было занято одним образом. Он прокручивал в голове их короткий диалог, дорисовывая его, растягивая, вставляя туда себя. Артём представлял, как они вместе смотрят мультики (он бы подсказывал ей, какие круче). Как он показывает ей свои достижения в игре. Как они молча, но в полном взаимопонимании, сидят где-нибудь в парке. В его искажённом воображении она была не ребёнком, а идеальным, чистым существом, которое его не отвергает, не смеётся, а принимает. Единственным, кто его «увидел».

После работы он не поехал домой. Сел на автобус и поехал в другой район. Тот, который запомнил по поездке. Вышел на остановке и просто пошёл. Без цели. Но ноги сами принесли его к высокому кирпичному зданию с табличкой «Гимназия № 174». Школа была пуста и темна. Он стоял напротив, за забором, и смотрел на тёмные окна. «Она там учится. За одним из этих окон сидела её парта. Она ходит по этим коридорам». Это знание наполняло его странным, горячим чувством близости. Он не планировал ничего плохого. Он просто… был рядом. Как коллекционер, часами стоящий у витрины музея, разглядывающий желанный экспонат. Простоял так почти час, пока дворник не начал косо на него поглядывать. Тогда Артём, сгорбившись, медленно ушёл. Но в груди у него что-то зажглось и заныло.

В воскресенье он приехал снова. С самого утра. На этот раз он не стоял на одном месте. Он ходил. По тропинкам вокруг школьного стадиона. По соседним улицам, выискивал признаки её присутствия в мире. Вот детская площадка, может, она тут играла? Вот магазинчик с канцелярией, может, она сюда за тетрадками заходит? Его пустой взгляд был теперь сфокусированным, сканирующим. Впитывал каждую деталь, привязывая её к ней в своём сознании. Представлял, как она идёт вот по этой дорожке с рюкзаком. Как заходит в вот эту палатку с мороженым. Даже купил себе эскимо, хотя не любил сладкое, и ел его медленно, чувствуя, что совершает некий ритуал причащения к её миру. Он провёл так почти весь день. Без еды, без усталости. Его питала одержимость. Он не думал о том, что делает что-то ненормальное. В его изменённой реальности это был самый логичный поступок: если что-то стало самым важным в твоей жизни, ты должен быть рядом с этим, изучать это, насыщаться этим.

Когда начало смеркаться и вокруг школы снова воцарилась воскресная пустота, он наконец ушёл. В кармане у него лежал фантик от того эскимо, трофей, сувенир из её мира. Артём ехал домой в переполненном автобусе, но не замечал толпы. Он смотрел в тёмное окно и видел в нём не своё отражение, а её лицо. И смутно чувствовал, что просто «быть рядом» уже недостаточно. Ему нужно было что-то большее. Какая-то форма контакта. Но какая? Этот вопрос, тёмный и неоформленный, начал медленно зреть в глубине его пустого, больного сознания. Пока Вика кормила кроликов и слушала батюшку, её образ уже стал навязчивой идеей, тюремщиком и единственным светом в абсолютно тёмной комнате чужой, искалеченной души.

Гуляя бесцельными кругами вокруг безмолвной школы, Артём не просто «думал о ней». Его мысли, лишённые здоровых фильтров и моральных ориентиров, начали сползать по наклонной плоскости. Сначала это были просто фантазии о случайной встрече: вот она выйдет из школы, он «случайно» окажется рядом, они заговорят… Но этого было мало. Слишком ненадёжно. И тогда, как тёмный росток, пробилась первая конкретная мысль: «А что, если… взять её с собой? Чтобы она была всегда рядом. Не в воображении, а наяву».

Он не думал словами «похитить». В его терминологии это формулировалось иначе: «забрать», «взять под защиту», «спасти от этого шумного, не понимающего её мира». Артём начал продумывать детали, с маниакальной тщательностью, с какой когда-то изучал характеристики холодильников. Утро. Она идёт в школу одна? Или с отцом? Если одна, легко. Подойти, сказать, что её папа прислал… Увезти. Привести домой. И тут мысль наткнулась на первое препятствие. Не моральное, а чисто бытовое, техническое. Мать. Она живёт с ним. Она будет дома. Она увидит. Она начнёт задавать вопросы, хныкать, звонить кому-то. Она испортит всё.

Артём замер посреди тротуара, уставившись в асфальт. Внутри него, поверх тёплого, болезненного образа Вики, всплыло другое лицо, усталое, вечно недовольное, с глубокими складками у рта. Мать. Та, что будит его по утрам стуком кастрюль, ворчит на немытую посуду в его комнате и своим одним присутствием напоминает ему о его жалкой, никчёмной реальности. И в этот момент, холодно и чётко, как щелчок выключателя, пришла вторая мысль, ещё страшнее первой: «Она - лишняя. Она будет мешать. Она не должна быть здесь, когда Вика придёт».

Он не думал об убийстве. Он думал об удалении помехи. Как удаляют мешающую программу с компьютера. Как убирают с дороги пустую коробку. Мать была этим препятствием на пути к его единственному свету, к его спасению. В его чёрно-белом, искажённом мире не было места сомнениям или жалости. Была цель (Вика, её присутствие, её чистота) и были препятствия (вся остальная, враждебная вселенная, воплощённая сейчас в образе его же матери).

Он резко развернулся и быстрым шагом пошёл прочь от школы, к автобусной остановке. Его лицо, обычно пустое, было теперь искажено сосредоточенной, холодной решимостью. Фантазии о совместном просмотре мультиков сменились практическим планированием. Нужно было что-то сделать с матерью. Освободить пространство. А потом… потом можно будет привести Вику домой. В их дом. Где её никто не обидит, где он сможет о ней заботиться, где она наконец-то увидит, какой он на самом деле хороший.

Он сел в автобус, глядя в окно, но уже не видел улиц. Он видел свою комнату, очищенную от материнского присутствия. И в центре этой комнаты, как самый драгоценный экспонат в теперь уже абсолютно безопасной витрине, он видел её. Сидящую на его кровати. Смотрящую на него доверчиво. Молчаливую, но принадлежащую ему. Петля одержимости затянулась ещё на один виток, смертельно опасный. И он даже не осознавал, что пересёк грань, отделяющую больное фантазирование от готовности к действию. Домой он вёз не только фантик от эскимо. Он вёз в своей израненной голове зародыш будущей катастрофы.