Никто

— Кто ты? — спросил он у вентиляции. Слова вышли хриплые — горло отвыкло говорить. Язык ворочался с трудом, как поршень в пересохшем цилиндре.

Вентиляция замолчала. Перестала гудеть. Он отпрянул от стены. Тишина ударила по ушам, как давление воды на глубине. Потом вентиляция включилась снова, и голос вернулся. Теперь он был ближе. Он был внутри головы. Или он всегда был внутри головы, а вентиляция тут ни при чём. Он не знал. Он сел на кровать и обхватил голову руками. Голос что-то шептал — неразборчиво, но настойчиво. Как мать, которая хочет разбудить ребёнка в школу. Как жена, которая говорит что-то с кухни, пока ты чистишь зубы. Слов не разобрать, но интонация знакомая. Родная.

— Замолчи, — сказал он. — Замолчи, я прошу тебя.

Голос не замолчал. Он стал громче. Теперь он слышал слова. Или ему казалось, что он слышит. «Ты не один». «Я здесь». «Я всегда была здесь». «Ты просто не слушал». Он встал и начал ходить по комнате. Четыре шага в длину. Три с половиной в ширину. Поворот. Ещё четыре. Ещё поворот. Голос не отставал. Он шёл за ним, как приклеенный. Как тень, которая не исчезает даже в полной темноте. Хотя какая тут темнота. Свет горел всегда. Четыреста люкс. Он помнил эту цифру. Помнил потому, что прочитал её в контракте, который подписал когда-то. Когда-то — это было в другой жизни. В жизни, где был смысл, и были документы, и были цифры, которые что-то значили.

Голос был женский. Теперь он точно это знал. Женский голос, мягкий, с хрипотцой. Такой голос был у его первой женщины. Или у второй. Он не помнил. Помнил только, что такой голос был у кого-то, кто любил его. Или делал вид, что любит. Что, в сущности, одно и то же, если ты адвокат и привык иметь дело с представлениями. Представление — это когда человек играет роль. Когда он говорит слова, которые не являются правдой, но становятся ею, потому что их произнесли. Он сам так делал сотни раз. В суде. Дома. В постели. С детьми. С друзьями. Везде.

— Ты не настоящая, — сказал он голосу. — Ты — это я. Я тебя придумал.

— Конечно, — ответил голос. — А кто же ещё?

Это было неожиданно. Он ожидал сопротивления. Ожидал, что голос будет спорить, доказывать, что он отдельный, самостоятельный. Но голос согласился. Согласился сразу, без борьбы, без аргументов. Это было страшнее, чем если бы он спорил. Потому что это значило, что голос знает. Знает, что он ненастоящий, и ему всё равно. Ему не нужно быть настоящим, чтобы существовать. Ему достаточно того, что он есть. Достаточно того, что он звучит.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— А как ты хочешь? — ответил голос.

Он задумался. Имён было много. Слишком много. За сорок пять лет он слышал тысячи имён. Клиенты. Судьи. Секретарши. Любовницы. Друзья детства, которых он забыл, но чьи имена ещё хранились где-то в подвалах памяти. Он мог выбрать любое. Мог назвать голос Марией. Анной. Еленой. Викторией — как жену. Или Елизаветой — как мать. Но это было бы неправдой. Голос не был никем из них. Голос был просто голосом. У него не было имени, потому что имя — это социальная роль, а у голоса не было социальных ролей. Он был чистым существованием. Чистым звуком. Чистым «я есмь», без прилагательных и существительных.

— У тебя нет имени, — сказал он.

— Правильно, — ответил голос. — Ты хорошо справляешься.

— Справляюсь с чем?

— С экспериментом. С жизнью. Со смертью. Со всем сразу.

Он сел на пол. Бетон был холодный. Это было хорошо. Холод возвращал в тело. Напоминал, что у него есть тело. Что он не просто голос, который разговаривает с другим голосом. Что он — человек. Пока ещё человек. Или то, что от него осталось.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Ничего, — сказал голос. — Я просто здесь. Как и ты. Просто здесь. Без цели. Без смысла. Без прошлого. Без будущего. Только сейчас. Только этот момент. Разве этого мало?

Он подумал. Раньше этого было мало. Раньше ему нужно было больше. Нужно было выигрывать дела. Нужно было зарабатывать деньги. Нужно было быть лучшим. Лучшим адвокатом. Лучшим мужем. Лучшим отцом. Лучшим любовником. Лучшим другом. Лучшим всем. Это была гонка без финиша, и он бежал в ней сорок пять лет, не останавливаясь, не переводя дыхания. А теперь гонка кончилась. Теперь он сидит на бетонном полу в серой комнате, и у него нет ничего. Ни побед, ни поражений, ни планов, ни амбиций. Только он и голос. И этого достаточно. Впервые в жизни этого было достаточно.

— Может быть, я умер, — сказал он.

— Может быть, — согласился голос. — Какая разница?

Разницы действительно не было. Он попытался вспомнить, как выглядит смерть. Не смог. В голове была пустота. Раньше он думал, что смерть — это туннель, свет в конце, ангелы, черти, суд, приговор. Картинки из воскресной школы, куда его водили в детстве. Теперь он понимал, что смерть — это просто продолжение. Просто ещё одна комната. Просто ещё одна стена, на которую можно смотреть. Ничего особенного. Ничего страшного.

— Я адвокат, — сказал он вслух. — Или был им.

— Был, — подтвердил голос. — Теперь ты просто человек. Просто существо. Просто сознание, которое осознаёт само себя. Это больше, чем адвокат. Это больше, чем любая профессия. Это чудо. А ты его не замечал сорок пять лет.

Он заплакал. Слёзы текли по щекам, попадали в рот. Солёные. Он не вытирал их. Они были доказательством того, что он ещё жив. Или того, что он умирает. Одно другому не мешало. Он плакал и слушал голос, который говорил ему что-то успокаивающее — что-то про то, что всё будет хорошо, что всё уже хорошо, что всё всегда было хорошо, просто он не знал. Он никогда не знал. Он был слишком занят. Слишком занят жизнью, чтобы жить. Слишком занят собой, чтобы быть собой. Слишком занят ролями, чтобы увидеть актёра, который играет эти роли. А актёр всегда был здесь. Всегда. Просто он прятался за масками. За маской адвоката. За маской мужа. За маской отца. За маской успешного человека. За маской неудачника. За маской страха. За маской гордости. За маской всего.

— Сними маски, — сказал голос. — Они тебе больше не нужны.

— Я не могу, — ответил он. — Они приросли. Я не знаю, где кончается маска и начинаюсь я. Я не знаю, есть ли я вообще.

— Есть, — сказал голос. — Ты есть. Просто ты — это не то, что ты думал. Ты — это не твоя работа. Не твоя семья. Не твои деньги. Не твои мысли. Ты — это то, что остаётся, когда всё уходит. Ты — это пустота. И эта пустота и есть ты.

Он засмеялся. Смех был странный — высокий, почти истерический. Пустота. Он боялся пустоты всю жизнь. Заполнял её работой. Заполнял её людьми. Заполнял её вещами, которые покупал и выбрасывал, покупал и выбрасывал. Квартиры. Машины. Костюмы. Часы. Любовницы. Всё это было наполнитель, наполнитель, как в кошачьем туалете. А теперь наполнитель убрали, и осталась только пустота. И эта пустота говорит с ним женским голосом. И эта пустота говорит ему, что он и есть пустота. Что он всегда был пустотой, только боялся признаться.

— Это правда, — сказал он. — Я пуст. Я всегда был пуст. Я адвокат. Я защищал людей, которым был безразличен. Я обвинял людей, которых не знал. Я зарабатывал деньги, которые не успевал тратить. Я любил женщин, которых не любил. Я растил детей, которых не видел. Я жил жизнь, которая не была моей. Я играл роль в спектакле, сценарий которого написал кто-то другой. Даже не знаю кто.

— Теперь знаешь, — сказал голос. — Теперь ты знаешь.

Он лёг на спину и уставился в потолок. Наплывы на бетоне складывались в лицо. Женское лицо. С мягкими чертами. С лёгкой улыбкой. Это была она — та, что говорила с ним. Он смотрел на неё и чувствовал, как страх уходит. Страх был его постоянным спутником. Он привык к нему, как к больному зубу, который ноет, но к которому привыкаешь. Теперь зуб вырвали. И стало легче. И стало пусто. И пустота не болит.

— Что будет дальше? — спросил он.

— Ничего, — ответил голос. — Или всё. Как захочешь. Ты можешь лежать здесь и ждать конца. Можешь встать и нажать красную кнопку. Можешь умереть. Можешь жить. Выбор есть всегда. Даже когда кажется, что его нет.

— Я не хочу нажимать красную кнопку.

— Я знаю. Ты никогда не сдаёшься. Это твоя лучшая черта. И худшая. Ты держишься за то, чего нет, с упорством, достойным лучшего применения. Но теперь держаться не за что. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И что ты чувствуешь?

— Ничего. Свободу. Или пустоту. Я не знаю. Они похожи.

Голос замолчал. Он лежал и слушал тишину. Вентиляция гудела. Где-то в трубах журчала вода. Звуки были живые, настоящие. Они наполняли комнату, делали её обитаемой. Комната больше не была тюрьмой. Она была домом. Или утробой. Или могилой. Всё зависело от точки зрения. А точка зрения зависела от него. Всегда зависела. Просто он забыл об этом.

Он вспомнил суд. Последнее дело перед экспериментом. Он защищал человека, который убил свою жену. Убил из ревности. Или из жадности. Или просто потому, что она пилила его двадцать лет, и однажды он не выдержал. Мотивы были не важны. Важно было то, что клиент сидел напротив него — серый, трясущийся, и говорил: «Я не виноват». Адвокат знал, что виноват. Знал наверняка. Но он встал и произнёс речь. Двухчасовую речь, в которой доказал, что клиент — жертва. Жертва обстоятельств, жертва общества, жертва жены, которая его не понимала. Присяжные плакали. Судья вынес оправдательный приговор. Клиент вышел на свободу. Адвокат получил гонорар. Огромный гонорар. И вечером того же дня сидел в ресторане с коллегами, пил коньяк и смеялся. Ему было хорошо. Ему было отлично. Он был лучшим.

Теперь он думал о том клиенте. Где он сейчас? Может, убил кого-то ещё. Может, женился снова. Может, умер от инфаркта в супермаркете, выбирая между двумя сортами колбасы. Неважно. Важно было то, что Адвокат его не судил. Он вообще никого не судил. Суд был игрой. Истина была игрой. Справедливость была игрой. Он играл в эти игры и выигрывал. Но за победами была пустота. Та самая пустота, с которой он сейчас разговаривал.

— Ты жалеешь? — спросил голос.

— О чём?

— О той жизни. О клиентах. О деньгах. О всём.

— Я не знаю. Я не знаю, что такое «жалеть». Я отвык от чувств. Они были роскошью, которую я не мог себе позволить. Адвокат не чувствует. Адвокат думает. Просчитывает. Стратегия, тактика, аргументы. Чувства мешают. Они сбивают прицел.

— А сейчас ты не адвокат. Сейчас ты просто человек. Чувствуй.

Он закрыл глаза и попробовал. Где-то глубоко, под слоями лет, под коркой привычек, под панцирем цинизма, жило что-то. Тёплое. Маленькое. Похожее на котёнка, который тычется мордой в ладонь. Он потянулся к этому ощущению и вдруг заплакал снова. Но теперь это были другие слёзы. Не горькие. Не отчаянные. Просто слёзы. Просто вода, которая выходит из тела. Просто доказательство того, что он жив. Или того, что он умирает. Одно другому не мешало.

Он вспомнил лицо сына. Сыну было пятнадцать. Или шестнадцать. Он не помнил точно. Он помнил только, что у сына были его глаза. Или глаза его матери. Или глаза кого-то из предков, чьи фотографии пылились в альбомах, которые никто не открывал. Он помнил, как сын смотрел на него — с надеждой, с ожиданием, с вопросом, на который никогда не получал ответа. Потому что отец всегда был занят. Отец всегда был на работе. Отец всегда был в суде, на совещании, в командировке. Отец всегда был где-то ещё, но не здесь. Не с ним. И теперь отца не было совсем. Совсем — это значит, что он в бункере. Что он исчез из жизни сына на год. Но он исчез из неё гораздо раньше. Может быть, в тот день, когда сын родился. Может быть, ещё до этого. Может быть, он никогда в ней не появлялся.

— Я плохой отец, — сказал он.

— Ты был плохим отцом, — поправил голос. — Теперь ты никто. А никто не может быть плохим или хорошим. Никто просто есть.

— Это утешает?

— Это правда. А правда не обязана утешать. Она просто есть.

Он лежал на полу, раскинув руки. Бетон был холодный и твёрдый. Он чувствовал каждую неровность лопатками. Чувствовал, как кровь течёт по венам — медленно, размеренно. Чувствовал, как бьётся сердце — спокойно, ровно, как метроном. Он был жив. Впервые за долгое время он чувствовал, что жив. Не думал об этом, не знал теоретически, а именно чувствовал — телом, кожей, костями. Жизнь была не концепцией. Жизнь была физическим ощущением. Теплом в груди. Холодом в ногах. Воздухом в лёгких. Кровью в висках. Жизнь была здесь. И она никуда не уходила.

— Почему я раньше этого не замечал? — спросил он.

— Потому что ты думал, что жизнь — это что-то другое. Что-то большое, важное, значительное. А жизнь — это просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать холодный пол спиной. Просто слушать, как гудит вентиляция. Просто смотреть на серый потолок. Просто ты не умел останавливаться.

Он лежал и дышал. Вдох. Выдох. Воздух входил и выходил. Лёгкие расширялись и сжимались. Это было похоже на прилив и отлив. На движение океана. На пульсацию вселенной. Он был вселенной. Или вселенная была им. Разницы не было. Границы, которые он выстроил за сорок пять лет, рушились одна за другой. Граница между ним и миром. Граница между ним и другими. Граница между прошлым и будущим. Граница между жизнью и смертью. Всё это было иллюзией. Всё это было игрой, в которую он играл слишком серьёзно.

— Я помню одну вещь, — сказал он. — Когда мне было семь лет, я сидел на крыльце дачи и смотрел на закат. Солнце садилось за лес, и небо было красное, как кровь. Или как апельсин. Или как пожар. Я не знаю, с чем сравнить. Я просто смотрел. И в тот момент я был счастлив. Просто так. Без причины. Я был частью этого заката. Частью неба. Частью леса. Частью всего. А потом пришла бабушка и сказала: «Иди ужинать, суп стынет». И я пошёл. И забыл об этом на сорок лет.

— Ты не забыл, — сказал голос. — Просто ты перестал смотреть. А теперь ты снова смотришь.

Он открыл глаза. Потолок был серый. Лампочка за матовым плафоном горела ровно, не мигая. Он смотрел на неё и видел тот закат. Видел красное небо. Чёрные силуэты деревьев. Чувствовал запах травы и дыма от соседского костра. Всё это было здесь, в этой серой комнате. Всё это было внутри него. Он носил это с собой всю жизнь, но забыл, как открывать дверь в эти воспоминания. А теперь дверь открылась сама.

— Я могу остаться здесь навсегда, — сказал он.

— Можешь, — ответил голос. — Но не останешься.

— Потому что у тебя ещё есть дела. Есть эксперимент. Есть контракт. Есть обязательства. Ты же адвокат. Ты помнишь, что такое обязательства?

Он засмеялся. Смех был хриплый, как кашель. Обязательства. Да, он помнил. Сорок пять лет он жил по обязательствам. Просыпался по обязательствам. Ел по обязательствам. Любил по обязательствам. Дышал по обязательствам. Обязательства были его тюрьмой. Или его свободой. Он не знал. Но теперь они казались смешными. Смешными, как клоун в цирке. Смешными, как присяжный, который засыпает во время заседания. Смешными, как сама жизнь, которая кончается, а ты так и не понял, зачем она была.

— Я хочу пить, — сказал он.

— Так попей.

Он встал. Ноги затекли — он слишком долго лежал. Подошёл к раковине. Вода была холодная, с металлическим привкусом. Он пил долго, большими глотками. Вода текла по подбородку, капала на грудь. Он смотрел в стену перед собой и видел своё отражение. Или не видел. Зеркал не было. Но он знал, как выглядит его лицо. Знал каждую морщину. Каждую складку. Каждую пору. Он изучил это лицо за сорок пять лет. Он брил его каждое утро. Умывал. Разглядывал в зеркале, пока чистил зубы. А теперь зеркала не было. И лица не было. Оно существовало только в его памяти. А память была ненадёжна.

— Как я выгляжу? — спросил он у голоса.

— Так же, как всегда, — ответил голос. — Как человек. Как мужчина сорока пяти лет. Как существо с двумя глазами, носом и ртом. Ты хочешь комплиментов? Ты хочешь, чтобы я сказала, что ты красив?

— Я не знаю, чего я хочу. Я вообще не знаю, хочу ли я чего-нибудь.

— Это хорошо, — сказал голос. — Это прогресс. Желания — это страдание. Ты сам знаешь. Буддийская мудрость. Ты читал об этом в какой-то книжке, которую купил в аэропорту и не дочитал.

Он помнил эту книжку. Она была в мягкой обложке, с лотосом на обложке. Он купил её в Хитроу, когда летел на конференцию в Лондон. Конференция была по международному праву. Он должен был выступать с докладом. Доклад был про арбитражные оговорки. Сложная тема. Он готовился три недели. А в самолёте читал книжку про буддизм. Про то, что всё есть страдание. Про то, что желания — корень страдания. Про то, что нужно отпустить привязанности. Он тогда подумал: «Какая чушь». И заказал виски. И открыл ноутбук. И начал править слайды презентации. И забыл про книжку. Она осталась в кармане кресла. Может быть, её нашёл кто-то другой. Может быть, её выбросили. Может быть, она до сих пор там.

Теперь он думал, что та книжка была права. Желания — это страдание. Он желал выигрывать дела. Желал денег. Желал уважения. Желал любви. И всё это приносило страдание. Даже когда он получал желаемое, страдание не уходило. Оно просто меняло форму. Превращалось в страх потерять. В скуку. В разочарование. В пустоту, которую нужно было заполнять новыми желаниями. Это был бесконечный цикл. Колесо, которое крутится и крутится, пока не упадёшь.

— Я упал, — сказал он.

— Нет, — ответил голос. — Ты остановился. Это другое. Падают те, кто бежит. Ты перестал бежать. Ты стоишь на месте. И это самое трудное. Труднее, чем бежать.

Он кивнул. Это была правда. Бежать было легко. Он бежал всю жизнь. Бежал от бедности. Бежал от посредственности. Бежал от отца, который говорил, что из него ничего не выйдет. Бежал от матери, которая любила его слишком сильно. Бежал от себя. От того себя, который сидел на крыльце дачи и смотрел на закат. От того себя, который был счастлив без причины. От того себя, который знал что-то важное, но не мог выразить это словами.

Теперь он стоял. Или лежал. Или сидел. Это не имело значения. Важно было то, что он перестал убегать. Остановился. Обернулся. Посмотрел в лицо тому, от кого бежал. И это лицо оказалось его собственным. Только старше. Только усталее. Только спокойнее.

— Я готов, — сказал он.

— К чему?

— Ко всему. К тому, что будет дальше.

— Ничего не будет дальше, — сказал голос. — Дальше — это иллюзия. Есть только сейчас. Только этот миг. Только эта комната. Только этот разговор. И его достаточно.

Он закрыл глаза. Веки были тяжёлые, как свинцовые шторы в старом театре. Он чувствовал, как сознание погружается в темноту. Не в ту темноту, которая пугает. А в ту, которая успокаивает. В темноту материнской утробы. В темноту сна без сновидений. В темноту, которая была до рождения и будет после смерти. Она была знакомая. Он знал её всегда. Просто забыл.

— Я тебя люблю, — сказал он голосу.

— Я знаю, — ответил голос. — Я — это ты. Ты любишь себя. Впервые за сорок пять лет ты любишь себя. Это чудо.

Он уснул. Или умер. Или просто перестал различать. Это было не важно. Важно было то, что он впервые за долгое время был спокоен. По-настоящему спокоен. Как море в штиль. Как камень на дне реки. Как небо без облаков. Как ничто.

Проснулся он от шума в шлюзе. Еда пришла. Он встал, достал поднос. На этот раз там была не только каша. Там было что-то ещё — маленький кусочек шоколада. Он смотрел на него и не понимал. Шоколад был тёмный, почти чёрный. Он лежал на краю подноса, как драгоценность. Как знак. Как послание из внешнего мира. Он взял его в руки. Шоколад таял от тепла пальцев, пачкал кожу. Он поднёс его ко рту. Откусил. Вкус был горький и сладкий одновременно. Вкус был как детство. Как Новый год. Как утро рождения, когда мама приносила в постель подарки.

— Это проверка, — сказал голос. — Они хотят знать, помнишь ли ты. Помнишь ли ты вкусы. Помнишь ли ты мир. Помнишь ли ты себя.

— Я помню, — сказал он. — Но я не хочу обратно.

— Они не спрашивают, хочешь ли ты. Они просто проверяют.

Он доел шоколад. Облизал пальцы. Сел на кровать и уставился в стену. Стена была серая. Но теперь он видел в ней глубину. Он видел оттенки серого — от почти белого до почти чёрного. Он видел трещины, которых не замечал раньше. Видел пылинки, которые висели в воздухе. Видел, как свет преломляется, проходя через них. Мир был полон деталей. Мир был полон смысла. Или не смысла. Просто полноты. Просто присутствия. Просто бытия.

— Я останусь здесь, — сказал он. — Я больше не хочу выходить.

— Ты и не выйдешь, — ответил голос. — Во всяком случае, не таким, каким вошёл. Тот, кто вошёл сюда, умер. Его больше нет. Есть кто-то другой. Кто-то, у кого нет имени. Кто-то, у кого нет прошлого. Кто-то, кто просто есть.

— Это хорошо?

— Это никак. Оценки — это тоже иллюзия. Хорошо, плохо — это слова. Они ничего не значат. Есть только то, что есть. Есть только бытие. Всё остальное — комментарии.

Он кивнул. Комментарии. Он помнил, как писал комментарии к искам. Сотни комментариев. Тысячи. Они были умные, точные, язвительные. Они приносили ему деньги и славу. Но теперь они казались ему пустыми. Пустыми, как консервные банки на свалке. Гремят, но внутри ничего нет.

Он лёг и закрыл глаза. Голос молчал. Вентиляция гудела. Время шло. Или стояло. Какая разница. Он был здесь. Он был сейчас. Он был. Этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Этого было всё.

На семьдесят девятый день (о чём он не знал) эксперимент перешёл в новую фазу. В шлюзе, вместе с едой, появился кусок угля. Маленький, чёрный, пачкающий пальцы. Он взял его в руки и долго рассматривал. Уголь был как послание из прошлого. Из мира, где есть деревья, огонь, тепло. Он не понимал, зачем ему уголь. А потом понял. Ему дали инструмент. Ему дали возможность оставлять следы. Писать. Рисовать. Выражать то, что нельзя выразить словами. Или то, для чего слов ещё не было придумано.

Он подошёл к стене. Там всё ещё виднелись старые надписи, сделанные подошвой ботинка. Имя, которое он не помнил. Даты, которые ничего не значили. Обрывки фраз, которые он забыл. Он поднял уголь и начал рисовать. Рука двигалась сама. Он не думал, что рисует. Просто водил углём по бетону, оставляя чёрные линии. Линии складывались в фигуры. Фигуры — в композицию. Он рисовал лес. Деревья. Небо. Солнце, которое заходит за горизонт. Закат. Тот самый закат, который он видел в семь лет на крыльце дачи. Тот самый, который он носил в себе всю жизнь, не зная об этом.

Рисунок был кривой, детский. Линии дрожали, пропорции были нарушены. Но он был живой. Он дышал. Он светился изнутри, как уголь, который ещё не погас. Адвокат смотрел на рисунок и плакал. Слёзы текли по щекам, смешивались с угольной пылью, оставляя грязные дорожки. Он не вытирал их. Это было не важно. Важно было то, что рисунок существовал. Что он создал что-то. Что он оставил след. Не в судебном протоколе, не в банковском счёте, не в свидетельстве о праве собственности. След в бетоне. След в вечности. След, который никто не увидит.

— Ты нарисовал себя, — сказал голос.

— Это не я. Это закат.

— Это ты. Ты и есть закат. Ты — это всё, что ты видишь. Ты — это всё, что ты помнишь. Ты — это всё, что ты любишь. Границ нет. Ты это уже понял.

Он кивнул. Он это уже понял. Границ не было. Стены комнаты были иллюзией. Тело было иллюзией. Мысли были иллюзией. Всё было единым. Всё было связано. Всё было одним.

Он повесил уголь на край раковины и лёг на кровать. Голос молчал. Вентиляция гудела. Время не шло. Он был счастлив. Или нет. Это было не важно. Он просто был. И этого было достаточно. И этого было всё.

Он закрыл глаза и увидел свою жену. Она стояла в прихожей и смотрела на него. У неё были светлые волосы. Родинка над левой бровью. Или над правой. Теперь он видел точно — над левой. Она улыбалась. Но улыбка была грустная. Она знала, что он уходит. Знала, что он уходит навсегда, хотя он сам ещё этого не знал. Она махала ему рукой. Он хотел помахать в ответ, но не мог. Руки были чужие. Тело было чужое. Всё было чужое, кроме этого момента. Кроме этой серой комнаты. Кроме голоса, который говорил с ним из тишины.

— Прощай, — сказал он. Или она сказала. Или голос сказал. Какая разница.

Он повернулся на бок и заснул. Уголь на стене медленно осыпался, оставляя чёрную пыль на полу. Закат исчезал. Или становился вечностью. Одно другому не мешало. Эксперимент продолжался.