Никто

Максим Козлов

Никто

Серая дверь

Дверь была серая. Тяжёлая. С круглым штурвалом вместо ручки, как в подводной лодке или в банковском хранилище, где хранят не деньги, а что-то более ценное. А может, и менее. Адвокат стоял перед ней и думал, что у него хорошие ботинки. Ручной работы. Кожаные. Они скрипнули, когда он переступил с ноги на ногу. Скрип кожи был последним знакомым звуком из того мира, который он пока ещё помнил и который пока ещё был его.

— Вы готовы? — спросил человек в белом халате. Халат был накрахмален, но под мышками темнели влажные полукружья. Человек потел, хотя в коридоре было прохладно. Адвокат отметил это машинально — привычка зала суда: подмечать детали, которые выдают нервозность. Пот, бегающий взгляд, пальцы, сжатые чуть сильнее, чем нужно. Человек в халате нервничал. Это было интересно, но не важно.

— Готов, — сказал Адвокат. Голос прозвучал ровно. Он специально сделал его ровным. Как в суде, когда обращаешься к присяжным. Уверенность, которой на самом деле нет, но которую нужно изобразить, чтобы она появилась. Слова, которые становятся правдой, если произнести их достаточно твёрдо. Он верил в это. Всю жизнь верил.

Человек в халате кивнул. У него было бледное лицо, и он не смотрел Адвокату в глаза. Он смотрел куда-то в район переносицы. Так смотрят люди, которые знают что-то, чего не говорят. Или которые боятся сказать то, что знают. Адвокат встречал таких. Много раз. На скамье свидетелей они выглядят именно так: взгляд в пол или в потолок, лишь бы не в глаза тому, кто задаёт вопросы.

— Вы помните условия, — сказал человек в халате. Это был не вопрос. Это была констатация. — Полная изоляция. Никаких средств связи. Никаких книг. Никаких зеркал. Никаких отражающих поверхностей. Еда подаётся через шлюз. Вода — через отдельный канал. Воздух фильтруется автоматически. Вопросы?

Адвокат покачал головой. Вопросов не было. Он читал контракт три раза. Семьдесят страниц убористого текста. Юридически безупречный документ. В нём было всё: отказ от претензий, согласие на риск, перечисление возможных психических расстройств с латинскими названиями, которые он проверял по медицинскому справочнику. Шизофрения. Деперсонализация. Дереализация. Слова, которые на бумаге выглядят почти безобидно — просто термины, просто буквы. Но за ними стояло что-то тёмное и вязкое, о чём он предпочитал не думать. Он подписал каждую страницу. Его подпись была твёрдой. Адвокат привык подписывать документы, за которыми стояли судьбы. На этот раз за документом стояла его собственная.

— Деньги переведены? — спросил он. Не потому, что это было важно. Просто чтобы сказать что-то, что вернёт его в привычную колею. В колею сделок, условий, обязательств. Там он был на твёрдой земле. Там он знал правила.

— Да, — сказал человек в халате. — Вся сумма на счёт вашей жены. Как вы и указали.

Жена. Слово прозвучало странно. Будто оно относилось к кому-то другому. Адвокат представил её лицо. У неё были светлые волосы, собранные в пучок на затылке, и маленькая родинка над левой бровью. Или над правой? Он вдруг не мог вспомнить. Это было неприятно — как заноза, которую чувствуешь, но не можешь найти. Он отогнал мысль. Сейчас не время. Потом будет время. Целый год. Можно будет вспоминать всё, что захочешь. Можно будет прокручивать в голове каждую минуту прожитой жизни, как старую плёнку. На это уйдёт много времени, и это хорошо. Времени будет много.

— Откройте, — сказал Адвокат.

Человек в халате подошёл к двери. Штурвал повернулся с тихим скрежетом — смазан, но не до конца, металл трётся о металл где-то в глубине механизма, старый звук, древний. Дверь открылась. За ней была темнота. Не полумрак, не сумерки — абсолютная, плотная темнота, в которую нужно было войти. Адвокат шагнул вперёд. Ботинки стукнули о бетонный пол. Звук получился глухой, как в склепе.

— Свет включится автоматически через тридцать секунд после закрытия двери, — сказал человек в халате уже из-за спины. — Это часть протокола. Чтобы вы прочувствовали переход.

— Хорошо, — сказал Адвокат, не оборачиваясь.

Дверь закрылась. Штурвал скрежетнул снова — теперь с той стороны. Звук был окончательным. Таким звуком закрываются вещи, которые не открыть изнутри. Адвокат знал этот звук. Он слышал его однажды, когда водили на экскурсию в тюрьму ещё в университете. Тогда это была игра, часть учебного процесса. Сейчас это была не игра.

Темнота была абсолютной. Он стоял и ждал. Тридцать секунд. Он считал в уме. Один, два, три. На счёте «семь» ему показалось, что стены начали двигаться. На счёте «двенадцать» он перестал чувствовать пол под ногами — было ощущение, что он висит в пустоте, как космонавт, которого забыли в открытом космосе. На счёте «девятнадцать» он испугался, что свет не включится. Что произошла ошибка. Что он будет сидеть в темноте год. Или больше. На счёте «двадцать три» он понял, что если свет не включится, он сойдёт с ума через двое суток. Максимум через трое. На счёте «двадцать восемь» он понял, что двое суток — это оптимистичный прогноз. На счёте «тридцать» свет включился.

Он зажмурился — резко, до боли в веках. Свет был белый, больничный, беспощадный. Он проникал сквозь закрытые веки, окрашивая мир в красный. Адвокат постоял так с минуту, привыкая. Потом открыл глаза.

Комната была маленькой. Меньше, чем он ожидал. Метра три в длину, метра два с половиной в ширину. Бетонные стены, выкрашенные в светло-серый цвет. Пол — такой же бетонный, но без краски, просто серый камень, гладкий от шлифовки. Потолок — высокий, метра три, и это было хорошо. С высоким потолком легче дышать. В углу — кровать. Железная рама, матрас без простыни, подушка без наволочки. Одеяло — серое, солдатское, сложенное вчетверо в ногах. Напротив кровати — унитаз без сиденья. Раковина. Две кнопки на стене — красная и зелёная. Под ними надпись печатными буквами: «КРАСНАЯ — ТРЕВОГА. ЗЕЛЁНАЯ — ПОДАЧА ПИЩИ». В противоположной от двери стене — шлюз. Металлический ящик размером с микроволновку, с двумя дверцами — внутренней и внешней. Сейчас обе были закрыты.

Ни окон. Ни зеркал. Ничего, в чём можно увидеть отражение. Даже металлические части были матовые, специально обработанные. Это было в контракте, и они выполнили условие. Они вообще всё выполнили. Профессионалы. Адвокат оценил. Ему нравились профессионалы. Он сам был профессионалом.

Он сел на кровать. Матрас прогнулся, пружины скрипнули — старые пружины, звук из детства, с дачи, где он проводил лето у бабушки. Странно, что он вспомнил это сейчас. Дача была маленькая, деревянная, с печным отоплением. Бабушка пекла пирожки с капустой. Ему было лет семь. Или восемь. Или шесть. Неважно. Сейчас важно было другое.

Адвокат оглядел комнату ещё раз. Теперь внимательно. Он составлял опись, как при приёме дела. Стены — четыре штуки. Потолок — один. Пол — один. Кровать — одна. Унитаз — один. Раковина — одна. Кнопки — две. Шлюз — один. Лампа на потолке, за матовым плафоном — одна. Всё. Больше ничего. И это «ничего» будет его миром на ближайший год. 365 дней. 8760 часов. Он посчитал в уме — на это ушло несколько секунд. 525600 минут. Цифра была большой, но не пугающей. Пока не пугающей.

Он лёг на кровать и уставился в потолок. Бетон был неровный — там, где опалубка дала течь, остались наплывы, маленькие сталактиты, застывшие навсегда. Он начал считать их. Один, два, три. Досчитал до пятидесяти трёх и сбился. Начал снова. Досчитал до сорока семи и понял, что это бессмысленно. Они никуда не денутся. У него будет много времени, чтобы их посчитать. Очень много.

Он закрыл глаза.

Когда он проснулся, время уже пошло. Он не знал, сколько прошло — час или пять. Часов у него не было. Это тоже было в условиях эксперимента: никаких приборов для измерения времени. Только внутренние ощущения. Циркадные ритмы. Так это называлось в документе. «Исследование влияния социальной депривации на циркадные ритмы человека». Красиво. Научно. И совершенно непонятно для обычного человека. Адвокат это понимал, но всё равно подписал. Он привык доверять документам, в которых были сложные термины. Это было его ошибкой — одной из многих, которые он совершил в жизни и о которых ещё не знал.

Он подошёл к зелёной кнопке и нажал. Ничего не произошло — ни звука, ни светового сигнала. Он нажал ещё раз, с усилием, как будто это могло что-то изменить. Тишина. Он подождал минуту. Две. Три. Захотелось нажать красную. Просто чтобы проверить, работает ли она. Но он сдержался. Красная — это тревога. Это конец эксперимента. Это значит, что он сдался. Адвокат никогда не сдавался. Ни в одном деле. Даже в том, которое он проиграл десять лет назад — он знал, что проиграет, но всё равно шёл до конца, до последнего аргумента, до последней апелляции, хотя знал, что шансов нет. Это было его принципом. Может быть, единственным принципом, который у него был настоящий, а не придуманный для удобства.

Через какое-то время — он не знал, через какое, но достаточно долгое, чтобы успеть полежать, походить из угла в угол (ровно четыре шага в длину, три с половиной в ширину), ещё раз посчитать наплывы на потолке (пятьдесят семь штук, если считать и те, что размером со спичечную головку) — в шлюзе что-то зашуршало. Он подошёл. Открыл внутреннюю дверцу. Там стоял поднос. Еда. Он достал его.

Еда была простая. Каша. Рисовая или овсяная — он не сразу понял. Кусок варёного мяса. Хлеб. Пластиковый стакан с водой. Ни соли, ни перца, ни сахара. Никаких излишеств. Только то, что нужно для поддержания жизни. В контракте было сказано: «Питание, сбалансированное по калориям и микроэлементам». И они выполнили условие. Профессионалы. Он съел всё. Вкуса почти не почувствовал. Жевал механически, глядя в стену. Стена была серая. Очень серая. Серая настолько, что глаз не мог за неё зацепиться. Ему захотелось плюнуть на стену, просто чтобы оставить пятно, просто чтобы было на что смотреть, кроме этой ровной, стерильной серости. Но он не стал. Это было бы началом конца. Он понимал это пока ещё ясно.

Первый день закончился. Или ночь. Или утро. Он не знал. Свет в комнате горел постоянно — ровный, белый, без теней. Это было сделано специально, чтобы сбить циркадные ритмы. Ещё один пункт из контракта. «Световой режим: постоянный, без циклических изменений. Интенсивность — 400 люкс». Адвокат не знал, много это или мало. Но спать при свете было трудно. Он накрыл лицо одеялом, но свет проходил сквозь ткань, превращая темноту в серый полумрак. Он долго ворочался, потом провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.

Проснулся от тишины. Она была абсолютной. Такой тишины он не слышал никогда. Даже ночью в загородном доме были звуки — ветер, холодильник, дыхание жены рядом. Здесь не было ничего. Только гул вентиляции — низкий, едва слышимый, на грани восприятия. И тишина, которая лежала поверх этого гула, как масло на воде. Адвокат полежал, прислушиваясь к собственному дыханию. Вдох. Выдох. Звук получался громкий, неестественно громкий в этой тишине. Он попробовал дышать тише — не получилось. Тогда он попробовал не дышать вообще — продержался секунд тридцать, потом лёгкие загорелись, и он с шумом втянул воздух. Звук заметался по комнате, отразился от стен и умер. Тишина сомкнулась снова.

Прошло три дня. Или четыре. Он считал по приёмам пищи. Еду приносили раз в сутки — он так думал, во всяком случае. Но интервалы между подачами были неравномерными. Иногда еда появлялась через короткое время, иногда — через долгое. Это тоже было частью эксперимента. «Нерегулярный режим кормления для дезориентации во времени». Адвокат помнил эту строчку из контракта. Тогда она показалась ему незначительной. Сейчас она начала его злить. Он привык контролировать время. У него был ежедневник — кожаный, с золотым обрезом, подарок партнёров на сорокалетие. Там каждая минута была расписана. Встречи, заседания, дедлайны. Он жил по расписанию и любил это. Расписание давало ощущение, что жизнь упорядочена. Что она имеет смысл. Что ты движешься из точки А в точку Б по прямой, а не кружишь на месте, как слепой щенок.

Теперь времени не было. Он пытался считать секунды, но сбивался на второй тысяче. Пытался считать шаги, но это не помогало. Время превратилось в вязкую субстанцию, которая то растягивалась, как жвачка, то схлопывалась в точку. Он мог лежать на кровати, и ему казалось, что прошёл час, а на самом деле — десять минут. Или наоборот: он закрывал глаза на мгновение, а проходило несколько часов. Он потерял нить. Она оборвалась где-то между вторым и третьим приёмом пищи. Или между третьим и четвёртым. Он не помнил точно.

Он начал разговаривать сам с собой. Сначала это были обрывки мыслей, просто произнесённые вслух. Он говорил: «Надо встать» — и вставал. Говорил: «Пойду попью» — и шёл к раковине. Это помогало структурировать реальность. Слова были как гвозди, которыми он прибивал себя к миру. Потом он начал комментировать свои действия. «Я сейчас сажусь на кровать. Кровать скрипит. Я чувствую, как пружины упираются в спину. Мне неудобно, но я не двигаюсь, потому что хочу понять, что такое неудобство». Он говорил это вслух, и голос звучал глухо, как из бочки.

Потом он начал спорить с собой.

— Нужно продержаться, — говорил он.

— Зачем? — спрашивал он сам себя, но другим голосом, чуть выше.

— Потому что я подписал контракт.

— Контракт — это бумага. Бумага не имеет значения.

— Контракт имеет значение. Я адвокат. Я знаю.

— Ты не адвокат. Ты человек в бетонной коробке. Адвокат остался снаружи.

Этот диалог испугал его. Не сами слова — они были логичны. Испугало то, что второй голос звучал убедительнее. Он был спокойнее, увереннее. Он не боялся. А первый голос боялся. И этот страх был слышен — в интонациях, в паузах, в дрожании голосовых связок, когда он произносил слово «контракт».

Адвокат замолчал. Он решил больше не говорить. Это было решение взрослого человека, который понял, что идёт по тонкому льду. Нужно остановиться. Нужно замереть. Нужно дождаться, пока лёд замёрзнет снова. Он сел на кровать, обхватил колени руками и закрыл глаза. Тишина была ответом. Она была всегда. Она была единственным собеседником, который никогда не спорил.

Неделя прошла. Или две. Он перестал считать. Это произошло незаметно — просто в какой-то момент он поймал себя на том, что не знает, сколько раз нажимал на зелёную кнопку. Может, десять. Может, двадцать. Цифры потеряли значение. Они были нужны там, снаружи, где имело значение, сколько тебе лет, сколько денег на счету, сколько дней до отпуска. Здесь не было ничего из этого. Здесь была только серая комната и человек в ней. И этот человек постепенно переставал быть Адвокатом. Он ещё помнил, что был им. Но это воспоминание тускнело, как старая фотография на солнце. Контуры размывались, детали исчезали.

Однажды он проснулся и не смог вспомнить лицо жены. Он помнил, что у неё были светлые волосы. Помнил родинку. Но где именно была эта родинка? Над левой бровью или над правой? И была ли она вообще? Он напрягал память — ту самую память, которая когда-то удерживала сотни томов судебных дел, тысячи имён, дат, номеров статей. Память не отвечала. Она молчала, как испорченный жёсткий диск, который жужжит, но не выдаёт данных. Он попытался вспомнить её голос. Не получилось. Помнил только, что голос был высокий. Или низкий? Он не был уверен. Он помнил звук её шагов — каблуки стучали по паркету в прихожей. Или это были не её шаги? Может, это была секретарша из офиса? У секретарши тоже были каблуки. И светлые волосы. И родинка.

Он перестал думать об этом. Это было слишком трудно. Воспоминания требовали усилий, а усилия — воли. Воля ещё была, но она таяла, как масло на сковороде. Он это чувствовал. Раньше он мог заставить себя работать по шестнадцать часов. Мог не спать сутками, готовя защиту. Мог держать в голове сорок аргументов одновременно и вынимать их в нужный момент, как фокусник вынимает кроликов из шляпы. Теперь он не мог заставить себя даже встать с кровати. Он лежал и смотрел в потолок. Наплывы на бетоне складывались в лица. Иногда ему казалось, что это лицо его матери. Иногда — школьного учителя математики, у которого были жёлтые зубы и привычка дышать в затылок, когда проверял контрольные. Иногда — его собственное лицо, которого он не видел уже много дней. Или недель. Или месяцев.

Время перестало существовать. Оно умерло. Он не заметил, когда это произошло. Может быть, на тридцатый день. Может, на сороковой. Он просто перестал о нём думать. Внутренние часы сломались, и стрелки застыли на каком-то неизвестном часе, который ничего не значил. Сон и бодрствование смешались в однородную массу. Он мог спать десять часов, а бодрствовать двадцать минут. Или наоборот. Он не знал. Он просто существовал в этом сером пространстве, которое не менялось никогда. Оно всегда было одинаковым. Одинаковый свет. Одинаковые стены. Одинаковый гул вентиляции. Одинаковая каша в подносе. Одинаковый вкус воды из раковины. Одинаковое всё.

Он начал бояться, что забывает слова. Это было новое чувство — страх потерять язык. Язык был последним, что связывало его с миром людей. Пока есть слова — он человек. Если слов не станет — он станет животным. Или растением. Или камнем. Он начал тренироваться: называл предметы вокруг себя. Кровать. Стена. Потолок. Лампа. Кнопка. Шлюз. Вода. Воздух. Я. Он повторял эти слова снова и снова, как молитву. Слова были его спасением. Или ему так казалось.

Однажды он попытался написать своё имя на стене. Угля не было, но он заметил, что подошва ботинок оставляет на бетоне тёмные полосы. Он снял ботинок и попробовал вывести буквы. Получалось плохо — подошва крошилась, линия была прерывистой. Но он справился. На стене появилось имя. Он смотрел на него и не понимал, чьё оно. Буквы были знакомые, но они ничего не значили. Просто символы. Как иероглифы на стене египетской гробницы, которые никто не может прочесть уже три тысячи лет. Он провёл пальцем по буквам. Они были шершавые. Он закрыл глаза и попытался вспомнить человека, которому принадлежало это имя. Не смог. Там, где раньше были воспоминания, теперь была пустота. Ровная, серая, как стены его комнаты.

Он лёг на пол. Бетон был холодный. Это было новое ощущение. Он давно не чувствовал ничего нового. Холод пробрался сквозь одежду, дошёл до кожи, потом до костей. Он лежал и чувствовал, как холод растекается по телу, как вода по трещинам в асфальте. Это было приятно. Это было хоть что-то. Он закрыл глаза и попытался представить себе лес. Деревья. Небо. Ветер. Не получилось. Картинка не собиралась. В голове была только серость. Он открыл глаза. Ничего не изменилось. Он закрыл глаза снова. Теперь он пытался представить лицо человека, которого любил. Когда-то. В прошлой жизни, которая, возможно, была сном. Лицо не появлялось. Только серый туман. Только пустота.

Он заплакал. Слёзы потекли по щекам — горячие, солёные. Он слизывал их языком. Вкус соли был знакомым. Это было доказательством, что он ещё жив. Что тело ещё работает. Что слёзные железы ещё выделяют жидкость. Что он ещё способен чувствовать хоть что-то. Он плакал долго. Потом перестал. Слёзы кончились. Или просто перестали идти. Он не знал. Он лежал на холодном полу, глядя в серый потолок, и думал, что если он сейчас умрёт, об этом никто не узнает. Его найдут через несколько месяцев — или сколько там осталось до конца эксперимента. Найдут тело. Вынесут. Составят акт. Эксперимент признают неудачным. Жена получит страховку. Дети — наследство. Мир будет жить дальше. Всё будет так же, как было. И это было самое страшное. Не смерть. А то, что смерть ничего не изменит.

Он сел. Вытер лицо рукавом. Встал. Подошёл к зелёной кнопке. Нажал. Подождал. Ничего. Он нажал ещё раз. И ещё. И ещё. Он давил на кнопку снова и снова, пока палец не заболел. Ничего не происходило. Может быть, система сломалась. Может быть, они решили прекратить подачу пищи. Может быть, эксперимент уже закончился, а ему забыли сказать. Может быть, он умер и это ад. Серая комната навсегда. Без времени, без памяти, без имени. Только он и тишина. Только он и пустота.

Он засмеялся. Смех получился хриплый, как кашель больной собаки. Он смеялся и не мог остановиться. Смех эхом отражался от стен, возвращался к нему, умножался. Казалось, что смеётся не один человек, а несколько. Целая комната людей, которые смеются над ним. Он закрыл рот ладонью. Смех прекратился. Стало тихо.

В этой тишине он услышал шорох в шлюзе. Еда пришла. Он открыл дверцу. Поднос. Каша. Мясо. Хлеб. Вода. Он взял поднос и сел на кровать. Ел медленно, тщательно пережёвывая. Еда была безвкусной, но он ел. Потому что надо было есть. Потому что тело требовало топлива. Потому что он пока ещё был жив.

После еды он лёг и уставился в потолок. Лица на бетоне исчезли. Теперь это были просто наплывы. Просто неровности штукатурки. Просто дефекты поверхности, которые ничего не значили. Он смотрел на них и думал, что, наверное, так выглядит истина. Истина — это серая стена. В ней нет смысла. Её не нужно понимать. На неё просто нужно смотреть. И тогда она перестаёт что-либо значить. И тогда становится легче. Или не становится. Это не важно.

Он закрыл глаза и стал ждать. Он не знал, чего ждёт. Может быть, конца эксперимента. Может быть, смерти. Может быть, чуда. Он просто лежал и ждал. Время шло мимо него — огромное, бесконечное, равнодушное. Оно текло, как река, а он был камнем на дне этой реки. Река обтекала его, шлифовала, делала гладким. Постепенно он переставал быть тем, кем был. Он становился никем. Просто существом в бетонной коробке. Без имени, без прошлого, без будущего. Только здесь и сейчас. Только это мгновение, которое длилось вечно.

Он не знал, сколько прошло дней, когда заметил первые слова на стене. Это был его почерк — он узнал эти неровные буквы, которые выводил ботинком. Но слов было больше, чем он помнил. Целая стена была исписана. Он встал и подошёл ближе. Читал. Буквы складывались в слова, но слова ничего не значили. Имена. Даты. Обрывки фраз. «Помни». «Не забудь». «Ты ещё здесь». Он водил пальцем по строчкам и не мог понять, кто это писал. Это был он, но какой-то другой он. Тот, который ещё помнил. Тот, который ещё боролся. Тот, который уже исчез.

Он сел на корточки у стены и закрыл лицо руками. Ему захотелось молиться, но он не помнил ни одной молитвы. Ему захотелось петь, но он не помнил ни одной песни. Ему захотелось кричать, но он боялся, что крик останется без ответа. И это будет самое страшное. Хуже, чем темнота. Хуже, чем голод. Хуже, чем боль. Тишина, которая отвечает на твой крик. Тишина, которая говорит тебе, что ты один. Что ты всегда был один. Что ты и есть одиночество.

Он открыл рот, но не издал ни звука. Голос пропал. Может быть, он разучился говорить. Может быть, говорить стало не с кем. Может быть, слова кончились, как кончаются патроны в обойме. Он сидел на корточках у стены, и изо рта у него вырывался только воздух — тёплый, влажный, беззвучный.

Вентиляция гудела. Свет горел. Шлюз молчал. Эксперимент продолжался. Первый месяц подходил к концу, но он этого не знал. Он вообще больше ничего не знал. Он просто сидел у серой стены и был никем. И никем он был впервые за сорок пять лет. И никем ему было странно. И никем ему было хорошо.

Он улыбнулся. Улыбка получилась кривая, как трещина на бетонной плите. Он не видел этой улыбки — зеркал не было. Но он почувствовал, как растянулись мышцы лица. Это было новое ощущение. Или старое, забытое. Он не знал. Но ему понравилось. Он улыбнулся ещё раз. И ещё. А потом засмеялся — беззвучно, одними плечами, которые вздрагивали, как от рыданий. Но это был смех. Первый настоящий смех за долгое время. Смех человека, который понял что-то важное. Или который всё забыл. Что, в сущности, одно и то же.

Голоса в бетоне

На шестьдесят третий день он начал слышать голоса. Сначала ему казалось, что это вентиляция. Вентиляция гудела на одной ноте — низкой, как контрабас, который расстроили и бросили в подвале. Но в этом гудении прореза́лись звуки. Они были тихие, неразборчивые, как радио, пойманное между станциями. Шипение. Шёпот. Обрывки слов, которые то возникали, то пропадали, не оставляя смысла. Он лежал на кровати, закрыв глаза, и слушал. Вентиляция говорила с ним. Или ему это казалось. Разницы больше не было.

Он помнил, что раньше была разница. Раньше были факты — твёрдые, как кирпичи, из которых можно строить. Факты можно было потрогать, проверить, предъявить в суде. Теперь фактов не было. Было только ощущение, что вентиляция хочет что-то сказать. Что-то важное. Он прижимался ухом к стене, где проходила решётка воздуховода, и слушал, затаив дыхание. Металл был холодный. Звук вибрировал в костях черепа, проходил сквозь зубы, отдавался в челюсти. Голос был женский. Или мужской. Или детский. Он не мог понять. Голос менялся, как вода меняет цвет в зависимости от неба.