Счастливое падение с высоты

— Милая, ты чего? — забеспокоился он. Сразу же протянул руки и нежно начал массировать ее шею. Не забывая легко касаться губами затылка и плечика. — Расстроилась?

— Нет. Я просто…

— Устала! Ты просто, устала. И все. Пойдём, я заварю тебе чай.

Он протянул руку. Вера взялась. Илья потянул её вверх. Чуть сильнее, чем нужно. Она потеряла равновесие, каблук скользнул по ступеньке.

И Вера полетела вниз.

Чудом удержалась. Вцепилась в перила, дёрнулась, ударилась плечом о стену. Птичья привычка, все в своих когтях. Быть готовой каждую минуту. Сердце ухнуло в пятки. Она стояла, тяжело дыша.

— Боже, — бросился к ней Илья. — Ты в порядке?

— Почти. Чуть не упала.

— Внимательнее, дорога. — Он погладил её по спине. Осторожно поцеловал в висок. — Ты такая неосторожная последнее время. Тебе надо отдохнуть.

Вера смотрела на него. Он выглядел встревоженным. Участливым. Не мог же он специально? Подтолкнуть.

Она осмотрела свои ноги — каблук цел. На ступеньки — ковровая дорожка, нескользкая.

— Я не удержалась, — сообщила она. И отметила, про себя, как мягко кружится ее голова. И предметы вокруг теряют свое четкое очертание. Прямо метеозависимость какая-то.

— Бывает. Пойдём чай пить.

Они зашли на кухню. Илья заварил ромашку, поставил перед Верой красивую чашку с ароматным содержимым. Сел напротив и смотрел, как она пьёт.

— Знаешь, — заботливо доверился он. — Переживаю за тебя, последнее время. Правда.

— Не нужно переживать.

— Нужно. Я же люблю тебя.

Вера подняла глаза. Он говорил это не впервые. Три слова, простые, желанные. Тяжёлые, как гравий.

— Я тебя тоже, — искренне ответила она.

Илья улыбнулся. Но улыбка не дошла до глаз. И Вера что-то там заметила. На миг. Даже испугаться не успела. Потом решила, что ошиблась. Ударилась, когда падала.

Ночью Вера не спала.

Она лежала на боку, смотрела в стену. А Илья спал рядом, на этот раз. Ему на спину падал лунный свет из окна. Дышал ровно, глубоко. Вера прислушивалась к своему телу. Плечо болело там, где ударилась о стену. Наливался синяк. Не слабо так.

Она прокручивала вечер заново.

Разговор про Лену. Он говорил: «Ты сама отменила». Она не отменяла или не помнила этого. И переписка не врала. Не давала усомниться. Значит, врал Илья? Или просто был так уж уверен. В себе?

Потом лестница. Она расслаблена и огорчена. Шаг, рывок, скольжение. Неужели она сама?

Вера закрыла глаза.

Воспоминания разбегались, как мокрые листы. Она не могла склеить их в целую картину. Всё распадалось на куски. Она распадалась, не он. С ней что-то происходило. Она не помнила, чтобы когда-то была так несобрана и ранима одновременно.

Он был цельным. Уверенным. А она тонула в мелочах и странных моментах, которые не могла объяснить. Она изменилась. Совсем. И не могла больше управлять своими чувствами и разумом. И самое главное—она не чувствовала себя больше—собой.

«Может, я действительно схожу с ума?» — думала Вера.

Она вспомнила мать. Та тоже забывала разные вещи в последние месяцы. Но у матери был конкретный диагноз. И прогноз. Выведенный серьезными профессионалами. Вера для этого сделала все. До последнего сольдо, господа.

И у матери ничего не болело. Только в голове — туман, который сгущался каждый день.

Вера села на кровати. Илья не проснулся.

Она вышла в коридор, спустилась на первый этаж. В гостиной горел ночник. Теплый, жёлтый свет. Вера села на диван, подтянула колени к подбородку.

Включила телефон.

Переписка с Леной по-прежнему висела нетронутой. Вера набрала сообщение: «Ты не отменяла встречу?». Отправила.

Ответ пришёл через минуту.

«Нет. А что? Ты передумала? Что-то случилось? Почему не спишь?»

«Нет. Всё в силе».

«С тобой всё нормально?»

«Да. Спи. Спокойной ночи».

«Спокойной».

Вера выключила экран. Посидела в темноте.

Лена не отменяла и не была занята. Значит, Илья ошибся. Или она ошиблась? Но как можно ошибиться в том, чего не было? А может быть, никто не ошибся. Просто, кто-то хотел, чтобы она начала сомневаться. В себе?

Она поднялась наверх, легла. Илья повернулся, обнял её нежно, тепло спросонья, прижал к себе.

— Ты где? — пробормотал он.

— Воды попила.

— Спи.

Она закрыла глаза. Чувствовала его тепло, слышала сердцебиение. Всё было как в хорошем сне — тёплое, безопасное. Он сонно начал двигаться. Все больше подчиняя ее себе, и она соглашалась. И вот уже он был над ней, и полностью владел и ею и ситуацией. Все ускоряя темп. И настаивая, а она уступала. Даже неожиданно для себя. В том, где не собиралась.

Почему же ей было так страшно?

Потом он ушел в душ, спустился в кухню. Она слышала звук холодильника.

Почему-то она больше не верила себе. Не знала, что правда, а что — нет. Теперь каждое утро просыпалась с чувством, что вчерашний день был не её. Чужой, снятый кем-то другим в дрянном старом кино.

Вера перебирала в голове диалоги. Фразу про Лену. Толчок на лестнице. Спокойное лицо Ильи, которое говорило: «Ты неправильно помнишь».

«Может, я неправильно помню?»

И вот эта фраза пробила ее насквозь. Мысль была ядовитой. Она проникала в каждую клетку, оседала в костях. Вера пыталась вытолкнуть её, но та возвращалась — навязчивая, липкая.

С этой фразы начинали свой рассказ о нелегкой жизни все феи, обращающиеся к ней, как к волонтеру на горячей линии.

Она знала, что это называется газлайтинг. И тогда, Илья делает это специально. Она знала только одно, что за очень короткий период перестала быть собой. Вместо неё жила другая женщина — рассеянная, забывчивая, неуклюжая. Несчастная, которую нужно жалеть и контролировать.

Но как же так! Вопило все ее несчастное женское достоинство. Он же любит меня. Лучший секс в моей жизни. Мне же с ним повезло. Он обо мне заботится! Черт вас всех дери! Это не могло случиться со мной! Только не со мной!

И только, возьми вас сатана, не он!

И только где-то очень глубоко внутри ее головы. Сидел в темном углу сокол с разбитым о ЛЭП черепом. Смотрел на нее изнутри затянутыми пленками глаз. И разевая страшный кровавый клюв хрипло кричал ей в мозг: «Очнись! Очнись! Спасайся!»

Утром Илья поцеловал её в лоб и ушёл на работу. Вера осталась одна в большом доме.

Она подошла к виолончели. Провела пальцами по струнам. Инструмент молчал. Она не знала, что ему сказать. Села на пол и заплакала. Тихими, сухими всхлипами, без слёз — она разучилась плакать по-настоящему. Не эстетично и вообще, ни к чему.

Она знала, что самое страшное впереди. Что это — только начало. Сомнения в себе — лишь первый шаг в пропасть.

Возможный сценарий прост. Илья вернётся вечером. Спросит, почему у неё красные глаза. Скажет: «Ты слишком много плачешь в последнее время, это вредно». Предложит выпить успокоительное.

Вера выпьет.

Потому что уже не уверена — вдруг, он прав. Может, она действительно слишком остро реагирует. И всё в порядке.

Она забудется недолгим беспокойным сном. Проснется в ночи. И будет перебирать в голове диалоги. Её слова, его слова. Только один вопрос останется без ответа:

«С кем я живу — с человеком, который меня любит, или с тем, кто пытается овладеть мной полностью. Не сексуально. Вообще, полностью. По кусочкам, медленно продвигаясь вперед»

Вера не знала. И признавалась себе честно. Она боялась узнать.

Глава 7. КОНФЕРЕНЦИЯ

Метель началась в пять утра. Вера стояла у окна кухни, смотрела, как снег залепляет стёкла. Илья ещё спал. Она не включала свет — боялась разбудить.

Конференция в Барнауле начиналась в одиннадцать. Вера узнала о ней месяц назад, ещё когда жила в приюте. Регистрацию оплатила заранее. Три тысячи рублей, половина её прошлой зарплаты. Она не сказала Илье.

Сначала не сказала, потому что хотела сделать приятное. Показать, она не бросила профессию. Ей интересно. Потом не сказала, боялась его реакции. Последние две недели дом стал душным. Илья не запрещал ей ничего. Прямо. Но каждый её порыв натыкался на мягкое: «А может, не надо?».

Вера надела джинсы, свитер, пуховик. Зарядила телефон, положила в рюкзак паспорт и деньги. Маршрутка на Барнаул отходила с автовокзала в половине восьмого. Она успеет, если выйдет сейчас.

На лестнице она остановилась. Прислушалась. Тишина. Илья спал на втором этаже, дверь в спальню была закрыта.

Вера вышла на крыльцо. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки. Она не оглядывалась.

Автовокзал Бийска встретил её запахом горячих пирожков и табака. Вера купила билет, села в маршрутку у окна. Рядом — женщина с ребёнком, позади — двое мужиков в камуфляже. Говорили громко, про цены на уголь.

Маршрутка тронулась. Бийск остался за спиной. Частный сектор, потом трасса, затем белое поле до горизонта. Метель не утихала, дворники разметали снег, водитель ругался шёпотом.

Вера смотрела в окно и чувствовала себя сбежавшей из заключения.

Она не понимала, почему. Дом Ильи был красивым, тёплым и безопасным. На первый взгляд. Он кормил её вкусной едой, дарил подарки, говорил ласковые слова. Но каждое утро Вера просыпалась с мыслью: «Надо уехать». Отдавала себе отчет, что с ней что-то происходит. Она становится как бы своей более замедленно версией. Мысли трансформировались, были тягучими и плоскими. Как тянучки, сладкая память детства. И каждое утро уговаривала себя остаться.

Конференция проходила в старом здании педагогического института. Вера опоздала на пятнадцать минут, но успела к первому докладу. Тема: «Поведенческая терапия хищных птиц в неволе».

Она села в последний ряд. Докладчик — мужчина из Новосибирска, с усами и в очках. Рассказывал про обогащение среды для соколов. Вера слушала и вспоминала Черныша. Как сидела с ним в вольере три часа. Как он клюнул. А Серёжа сказал: «Ты чудо».

Скучала.

Не по бедности, холоду, стенам, где дуло из всех щелей. По делу. Тому чувству, когда ты нужна не как женщина- партнёр, а как специалист. Квалифицированный и уважаемый.

После первого доклада Вера вышла в коридор. Там было людно. Человек пятьдесят, все свои. Орнитолого, ветеринары, волонтёры. Несколько новых лиц, столичные специалисты. Она знала многих, чувствовала себя среди них дома. С ней раскланивались, кое-кто подходил здороваться. Спрашивали, где она и что делает. Потеряли.

— Вера? — окликнула её женщина в синем пуховике.

— Да?

— Вы Вера Соколова? Зоопсихолог из Бийска?

Вера удивилась. Она не была знаменитостью.

— Я вас знаю по форуму, — подсказала женщина. — Вы помогли моей сестре. Спасибо вам.

Вера не знала, что ответить. Она работала со многими, не запоминала имён. Особенно, если все заканчивалось удачно.

— Пожалуйста, — улыбнулась она.

— Вы сейчас где работаете?

— Нигде. В декрете, — легко соврала Вера. — Но скоро выйду.

Она не знала, зачем соврала. Наверное, чтобы не объяснять про Илью, дом, почему она бросила приют.

Второй доклад был про лебедей-кликунов на Бие. Вера слушала и думала о том, что жизнь разделилась на «до» и «после». «До» — она была нужна многим. «После» — только одному человеку.

Она вышла из здания в четыре часа. Метель усилилась. Вернуться в Бийск нужно было до темноты, иначе Илья начнёт звонить.

Она села в маршрутку, достала телефон. Сорок семь пропущенных.

Все от Ильи.

Вера похолодела. Она поставила телефон на беззвучный перед конференцией и забыла включить. Она смотрела на экран, на красные цифры. Понимала, что он знает.

Маршрутка тронулась. Вера не перезванивала. Она сидела и смотрела на снег за окном. Как он узнал? Элементарно. Геолокация.

Он поставил на её телефон приложение. Она не давала разрешения. Он сделал это сам. Скорее всего ночью, когда она спала. Вера вспомнила, как он брал её телефон «проверить сообщения». Долго возился с настройками.

Она теперь четко разобралась в своих чувствах. Она вовсе не злилась. Боялась. Его.

Дом встретил её темнотой. Вера зашла, разулась, повесила пуховик. В гостиной горел только камин. Илья сидел в кресле, лицом к двери. Он не встал.

— Привет, — нейтрально поздоровалась Вера.

— Почему?

Голос безучастный. Слишком спокойный.

— Я ездила В Барнаул. На конференцию.

— Я знаю, где ты была. Спрашиваю — зачем?

— Хотела послушать доклады. Вспомнить. Восстановиться в профессии.

Илья молчал. Камин потрескивал, огонь разметал тени по стенам. Вера стояла посреди гостиной, чувствуя себя нашкодившей девочкой.

— Ты мне не сказала, — произнёс он наконец.

— Боялась твоей реакции.

— И правильно боялась. Я против. Таких внезапных мероприятий.

Он встал. Медленно подошёл к ней. Остановился в шаге. Вера удивленно смотрела в его глаза — пустые, холодные, ничего не выражающие. Это был не тот Илья, который плакал на набережной. И не тот, который дарил виолончель. Здесь был кто-то другой.

— Я не запрещаю тебе работать, — жестко и четко выговорил он. — И прошу одного — говорить мне правду.

— Я сказала правду.

— Ты говорила: «Поеду в магазин. Может быть». Я проверил геолокацию. Ты была на трассе, по пути в сторону Барнаула. Ты не отвечала, пока ехала. Значит, врала мне.

— Я не врала. Я просто не сказала.

— Это то же самое.

Вера молчала. Она знала, что спорить бесполезно. Он перекрутит любые её слова, сделает её виноватой. Она научилась определять сценарий. Давно.

— Прости, — согласилась она. И не опустила глаза.

— Иди ужинать. Я согрел суп.

Развернулся и ушёл на кухню. Вера стояла, не веря себе. Всё? Просто: «Иди ужинать»? Она ждала крика, скандала, чего угодно. Но он говорил спокойно.

Ужинали молча. Илья ел суп, смотрел в телефон. Вера не могла проглотить ни ложки.

— Ты хотела вернуться к работе? — спросил он, не поднимая головы.

— Да.

— Зачем?

— Я зоопсихолог. Это моё призвание. Не хочу, чтобы меня дисквалифицировали, и я потеряла профессию.

— Твоё призвание — быть счастливой. Я даю тебе всё. Дом, деньги, любовь. Зачем тебе работать?

— Чувствовать себя полезной.

— Ты полезна мне. Разве этого мало?

Вера не ответила.

После ужина она поднялась на второй этаж, в свою комнату. Хотела закрыться, но дверь не запиралась. В доме не было замков. Илья говорил: «Мы семья». Приватность не приветствовалась.

Она села на кровать, обхватила колени. Нужно было заниматься. Она обещала себе заниматься ежедневно. Но пальцы не слушались. Они просто не хотели касаться струн. И прилагать усилия для извлечения звуков из инструмента.

Илья зашёл без стука.

— Не играешь? — резко спросил он.

— Не могу.

— Потому что не хочешь. Или потому что не умеешь? Не способна?

Вера подняла голову. Он стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. В руке — бокал с вином. Пил один. Демонстративно.

— Умею и могу, — спокойно, сохраняя нейтральный тон, ответила она. — Но не сейчас.

— Сейчас самое время. Играй.

Вот это уже был не вопрос. Приказ. Распоряжение.

Вере потребовалась минута для принятия решения. Потом она встала, подошла к виолончели. Села на стул, взяла смычок. Пальцы легли на струны — привычно, на автомате. Первые такты звучали чисто, но руки подрагивали.

— Хорошо, — снизил накал Илья. — Продолжай.

Она играла. Смычок скользил по струнам, пальцы левой руки бегали по грифу. Но звук был не тот — зажатый, робкий. Она боялась ошибиться. Не хотела, при нем.

— Ты сбилась, — огорченно заметил Илья.

— Нет.

— Да. На третьем такте.

Он подошёл и встал за её спиной. Вера почувствовала его дыхание на шее.

— Дальше!

Продолжила. Пальцы совсем перестали слушаться — путались, нажимали не на те струны. Она остановилась.

— Не могу, — выдохнула она.

— Можешь. Просто не хочешь. Для меня, не хочешь.

— Илья, пожалуйста, оставь меня.

Она хотела встать, но он положил руки ей на плечи. Тяжело, уверенно.

— Зато ты хочешь вернуться к работе, — размеренно произнес он. — Ты хочешь быть независимой. Ты хочешь, что? Уйти от меня?

Вера молчала.

— Отвечай.

— Нет. Я не хочу уходить. Но я хочу работать. Вернуться в профессию.

— Я тебе не верю.

Он развернул её лицом к себе. Вера смотрела в его глаза. Теперь чёрные, глубокие, как прорубь.

— Ты никуда не пойдёшь, — неожиданно гаркнул он ей в лицо. — Ты останешься здесь. Будешь играть. Для меня. Может быть, родишь. И будешь послушной девочкой. Поняла?

Вера попыталась встать, но он прижал крепче, за плечи. Пальцы сжались больно, до хруста.

— Илья, прекрати. Мне больно.

— А мне больно видеть, как ты разрушаешь наше счастье. И мою жизнь!

Она дёрнулась. Он схватил её за правую руку. Ту, которой она играла. Пальцы Веры лежали на струнах, беспомощные, открытые. Илья сжал их в кулаке. Сильно, до треска суставов.

— Осторожно! — вскрикнула Вера. — Не надо!

— Что, не надо? — прошипел он ей в лицо. — Любить тебя? Заботиться о тебе?

Боль становилась невыносимой. Вера чувствовала, как сухожилия растягиваются. И слышала треск. Не кричала — не могла. Из горла вырвался хрип.

— Ты будешь играть только для меня, поняла? — пробормотал Илья, внезапно успокаиваясь. Теперь голос был ровным, почти ласковым. — Поняла?

Она кивнула. Он разжал кулак.

Вера отдернула руку. Кисть распухла мгновенно. Красная, горячая, каждый сустав заболел так, что закружилась голова. Она смотрела на свои пальцы и не верила, что они ещё двигаются. Шевельнула, боль резанула до локтя.

Илья встал, поправил свитер.

— Ложись спать, — распорядился он. — Завтра будет новый день.

Он вышел.

Вера осталась одна. Сидела на стуле, сжимая правую руку левой. Точно пыталась удержать её на месте. Пальцы опухли, стали похожи на сосиски. Красные, бесформенные. Она шевелила ими по одному. Большой двигался. Указательный — еле-еле. Средний не гнулся совсем.

Она не плакала.

Смотрела на руку и не понимала, что произошло. Он хотел сделать ей больно? Наказать? Или просто не рассчитал силу?

Нет. Рассчитал. В том то и дело, что всё рассчитал.

Он не сломал пальцы, просто сильно сжал. До отёка и того состояния, когда играть невозможно. Но не до перелома. Потому что со сломанными пальцами ей нужен будет врач. А тот станет задавать вопросы. Это не приятно и может привести к негативным последствиям.

Илья рассчитал все. Или нет?

Вера поднялась. Подошла к окну. За стеклом метель мела по-прежнему. Снежные вихри кружились в свете уличного фонаря. Где-то там, за этой белой стеной, был мир. Приют. Лебеди на набережной. Анна Борисовна. Черныш.

Она не могла к ним вернуться. Не смогла бы объяснить, что с ней случилось. Не смогла показать руку. Это было бы не честно, по отношению к ним. Она их просто бросила, когда ей предложили кусок послаще. Значит… Ей нужно справляться самой. Как-нибудь.

Вера села на пол, прислонилась спиной к стене. Смотрела на распухшую кисть. Которая лежала на коленях чужая, не своя.

Она не выйдет.

Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц. Потому что он сделает так, что она не сможет. Сломает её по кусочкам — не кости, а волю. И каждый кусочек будет болеть так же, как сейчас болят пальцы.

Вера закрыла глаза.

Где-то в доме ходил Илья. Его шаги были размеренными. Он не злился, скорее был доволен. Удовлетворен.

А она сидела на полу в своей красивой комнате, прижимала к груди больную руку и впервые за последнее время хотела умереть.

Потому что не было выхода. Или ей так казалось.

Глава 8. ЗИМНИЙ ЛЕС

Прошло три дня после конференции. Вера почти не выходила из комнаты. Рука распухла ещё сильнее. Пальцы стали похожи на варёные сосиски, сине-багровые, горячие. Она прикладывала лёд, заматывала эластичным бинтом, но боль не уходила. Илья заходил каждый вечер, садился на край кровати, гладил её по голове. Она стала шарахаться от него.

— Прости меня, — покаянно говорил он. — Я не хотел. Просто люблю тебя слишком сильно.

Вера молчала. Она научилась молчать. Слова кончились. Зато пришло странное упрямство. Она не хотела больше на него смотреть. И в груди росла странная решимость.

На четвёртый день Илья зашёл в комнату утром. Вера ещё спала. Точнее, лежала с закрытыми глазами, потому что сон не приходил. Она слышала, как ходил по комнате, открывал шкаф, что-то доставал.

— Вставай, — мягко сказал он.

Она открыла глаза. Илья стоял у кровати, держал в руках пуховик.

— Поедем, подышим воздухом. Ты давно не выходила.

— Не хочу, — отказалась Вера.

— Надо подышать свежим воздухом. Развеяться.

Положил пуховик на кровать. Вера села, посмотрела на свою руку. Пальцы не сгибались, она не могла даже застегнуть молнию.

— Помоги, — попросила она.

Илья застегнул пуховик, натянул ей на голову шапку. Вера надела сапоги — правой рукой, левая висела плетью.

— Пойдём, — позвал он.

Машина стояла у крыльца, заведённая. Илья сел за руль, Вера — рядом. Они выехали со двора, повернули в сторону Чуйского тракта.

— Куда мы едем? — спросила Вера.

— Подышать.

Она не стала спрашивать дальше.

Город кончился быстро. Вместо фонарей — темнота. Вместо асфальта — снег, который дворники сгребали в плотные валы по обочинам. Илья вёл машину уверенно, не снижая скорости.

— Ты знаешь, — сказал он, не глядя на неё. — Я много для тебя сделал. Дом, виолончель, любовь. Всё, о чём ты могла мечтать.

— Знаю.

— А ты мне благодарна?

— Да.

Врала. Она врала уже две недели. Каждое утро и вечер. Правда была опаснее. Могла его разозлить всерьез. А она опасалась его злости. И хотела выгадать благоприятный момент.

Они ехали уже минут сорок. Дорога стала хуже — колдобины, снежные заносы. Вера смотрела в окно. Ни огней, ни домов, ни машин. Только лес — чёрные редкие стволы сосен на белом фоне. Как шрамы.

— Куда мы едем, Илья?

— Уже скоро. Не волнуйся.

Он свернул на просёлок. Машину заносило, колёса рыли снег. Илья ругался, включил полный привод. Они пробирались ещё километра три. Остановились.

Глухой лес. Ни души. Вокруг — только сосны и снег.

— Выходи, — приказал Илья.

Вера посмотрела на него.

— Зачем?

— Выходи, я сказал.

Она открыла дверь. Мороз ударил в лицо. Злой, минус двадцать пять. Вера сделала шаг, второй. Снег был по колено.

Илья вышел, с другой стороны. Обошёл машину, встал напротив неё. В руках были её ключи и телефон.

— Ты не ценишь того, что имеешь, — проговорил он. — Хочешь свободы. Вот твоя свобода.

Он размахнулся и швырнул ключи в сугроб. Телефон — следом. Потом подошёл к Вере и стянул с неё пуховик. Она не сопротивлялась. Пуховик упал в снег. Осталась футболка и домашние штаны.

— Илья, пожалуйста, — попросила Вера. — Там же минус двадцать пять.

— Хотела свободы? Получай.

Он сел в машину, завёл двигатель. Вера стояла по колено в снегу и смотрела на него через стекло. В одной футболке

— Илья, что ты делаешь? Не оставляй меня здесь. Я же замёрзну.

Он опустил стекло.

— Ты и так для всех мертва, — проклокотал он. — Иди к маме.

Машина рванула с места, взрыхлила снег, вылетела на дорогу. Вера смотрела вслед, пока красные габариты не исчезли за поворотом.

А потом она упала.

Не от слабости. Он прав. Она мертва. Для приюта, Анны Борисовны, Лены. Всех, кто её знал. Он отрезал её от мира. Телефон, ключи, друзья, работа. И теперь последнее. Она сама.

Вера лежала в снегу. Футболка промокла мгновенно, холод добрался до кожи. Она не дрожала. Что было плохим знаком. Мать говорила: «Если перестал дрожать — значит, скоро конец».

Она смотрела на небо.

Звёзды были яркими, холодными. Проглядывали через верхушки. Не грели, ничего не обещали. Висели в чёрной пустоте и смотрели вниз. На женщину в футболке, которую бросили тут. Видимо, умирать.

Вера подумала о матери.

Мать лежала в хосписе, держала её за руку, говорила: «Ты справишься». Она не справилась. Провалилась в чужую жизнь, отдала себя человеку, который оказался монстром. Мать была бы разочарована.

Потом Вера подумала о Черныше. О том, как сидела с ним в вольере три часа. Как он клюнул. Она сказала про себя: «Если этот сокол умрёт, я следующая».

Сокол выжил.

А она — нет.

Вера попыталась встать. Ноги не слушались. Пальцы онемели, ступни превратились в два ледяных следа. Она приподнялась на локтях, посмотрела вокруг. Лес. Снег. Тишина. Ни дороги, ни машины, ни человека.

Она легла обратно.

Закрыла глаза.

Снег падал. Мелкий, колючий. Таял на щеках и замерзал снова. Вера чувствовала, как холод поднимается по ногам, добирается до живота и груди. Сердце билось медленно, нехотя. «Так даже лучше», — вяло подумала она.

Ей не хотелось возвращаться в дом, где Илья ждёт её. Не хотелось играть на виолончели. Не хотелось улыбаться, говорить спасибо, делать вид, что всё хорошо.